355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Феликс Кандель » Очерки времён и событий из истории российских евреев том 3 » Текст книги (страница 24)
Очерки времён и событий из истории российских евреев том 3
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 21:44

Текст книги "Очерки времён и событий из истории российских евреев том 3"


Автор книги: Феликс Кандель



сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 35 страниц)

Безликость пришла на смену прежнему облику еврейского местечка; пионеры с комсомольцами распевали на идиш с клубных сцен:

Умерло все старое –

Да будет оно благословенно.

Даже холодные компрессы

Поздно уже класть...

На улицах местечек появились громкоговорители‚ радио входило в дома‚ а вместе с ним – официальная идеология на русском‚ украинском‚ белорусском языках или на идиш. Из сообщений по радио и статей в газетах местечковые жители узнавали об очередных достижениях в промышленности и сельском хозяйстве страны‚ о борьбе с вредителями и враждебными троцкистскими группировками‚ о буржуазии Запада‚ под гнетом которой мучались и голодали многомиллионные массы рабочих и крестьян. Молодежь уже не изучала Тору и Талмуд‚ не знала или не желала знать основ еврейской традиционной жизни; новые веяния увлекали сладостными мечтами о светлом будущем‚ когда все будут равными и счастливыми: "Мы наш, мы новый мир построим..."; новая идеология освобождала от прежней морали‚ от влияния религии и опеки родителей‚ принося ощущение мнимой свободы. Дети салютовали под пионерское приветствие: "Будь готов!" – "Всегда готов!"

Подростки изготавливали самодельные плакаты "Да здравствует комсомол!" и "Лордам по мордам!"‚ выходили на демонстрации под портретами вождей‚ собирали деньги на эскадрилью "Наш ответ Чемберлену" и каждому‚ кто жертвовал хоть копейку‚ выдавали значок – самолет с кулаком вместо пропеллера. Юноши и девушки пели на марше: "Красная армия‚ смело вперед‚ нас товарищ Троцкий в бой ведет..."‚ "Ленин, и Троцкий, и Луначарский – они основали союз пролетарский..."; затем песни о Троцком изъяли из употребления и взамен стали петь о "красном командире" Ворошилове‚ о "мудром и великом" Сталине. Популярны были песни и более проникновенного характера‚ исполняемые в минорном тоне, – для молодежи‚ склонной к задумчивости и меланхолии:

Мы идем на смену старым‚

Утомившимся борцам‚

Мировым зажечь пожаром

Пролетарские сердца...

Прежняя‚ веками сложившаяся в еврейской среде тяга к учению обратилась в желание поступить в институт или техникум‚ получить образование и нужную стране специальность. Это увеличивало отток молодежи из местечек: юноши и девушки отправлялись в окрестные города или в столицы‚ чтобы со временем стать инженерами‚ учителями‚ учеными‚ офицерами Красной армии. По организованному набору КОМЗЕТа были направлены в школы фабрично-заводского ученичества более тридцати тысяч еврейских юношей и девушек‚ которые после овладения специальностью разъехались по индустриальным центрам Украины‚ Урала‚ Дальнего Востока. Еврейская семья – в прошлом оплот общинной жизни – начала потихоньку распадаться. Дети уходили в города‚ взрослые оставались в местечках‚ и когда сыновья или дочери приезжали навестить родителей‚ они ощущали образовавшийся разрыв в мышлении и образе жизни. Отношение к религии‚ соблюдение обычаев или борьба с ними приводили к конфликтам в семьях‚ раздорам с родными и соседями‚ к яростным спорам в защиту или отрицание традиций. Подростки вступали в Общество воинствующих безбожников‚ выпускали стенгазеты и устраивали спектакли с антирелигиозной пропагандой; дети разъясняли родителям вред всякой религии – "опиума для народа"‚ требовали снять мезузы с дверей‚ прекратить соблюдение обычаев; в газетах и по радио сообщали об очередном публичном отречении от религиозных предписаний.

Переняв новую идеологию и образ жизни‚ многие тем не менее сохраняли прежние традиции‚ делали обрезания сыновьям‚ совершали благословение над свечами при наступлении субботы‚ всей семьей усаживались за праздничную трапезу‚ и женщины подавали на стол форшмак из селедки‚ тертую редьку с луком и гусиным жиром‚ гефилте фиш – фаршированную рыбу‚ кугл – запеканку‚ челнт – мясо с фасолью и картошкой‚ фаршированную куриную шейку‚ кисло-сладкое мясо с черносливом‚ цимес из тушеной моркови‚ локшн – вермишель домашнего приготовления‚ прочие традиционные блюда еврейской кухни. Идиш еще сохранялся в семье‚ но перестал быть языком общения на работе‚ в клубе‚ на почте и в магазине. Религиозные евреи уже не могли содержать раввина и кантора на свои средства‚ однако кое-где раввины оставались‚ зарабатывая на жизнь случайной работой. В местечках сохранялись и резники или же приезжали перед праздниками‚ чтобы обеспечить кашерным мясом. Порой устраивали "столы для бедных"‚ как в прежние времена‚ и нуждающиеся евреи сходились туда в обеденное время.

Поселяясь в городах‚ евреи вступали в смешанные браки и даже при браке еврея с еврейкой ограничивались регистрацией в государственном учреждении. В местечках подобный процесс шел медленнее; несмотря на огромные изменения, местечко оставалось хранилищем еврейских традиций и языка идиш. Родители требовали от детей‚ чтобы свадьба состоялась по религиозному закону, и приглашали раввина из города. Смешанный брак в семье у верующих евреев рассматривался как трагедия. В местечке Хащеватом девушка из религиозной семьи вышла замуж за украинца Степана: "Все сбежались‚ как на пожар. Всем не терпелось посмотреть на набожного еврея‚ дочь которого выкрестилась... Все тревожились за своих дочерей – как бы уберечь их от подобного..." Отец девушки семь дней исполнял траур по дочери‚ как по покойнице‚ а затем не пожелал видеть ее мужа и родившегося внука – это случилось в 1937 году.

М. Калинин‚ из выступления: "Если бы я был старый раввин‚ болеющий душой за еврейскую нацию‚ я бы предал проклятию всех евреев‚ едущих в Москву на советские должности‚ ибо они потеряны для своей нации. В Москве евреи смешивают свою кровь с русской кровью‚ и они для еврейской нации со второго‚ максимум с третьего поколения потеряны‚ они превращаются в обычных русификаторов".

5

Евреи переезжали из местечек в провинциальные города Украины и Белоруссии‚ приобретали профессии‚ меняли условия быта‚ взгляды с убеждениями‚ и остатки прежней традиционной жизни постепенно размывались под напором новых веяний. Перескажем с сокращениями воспоминания Ц. Сегаль о еврейской жизни в городе Витебске в 1930-е годы.

"Когда я вспоминаю город моего детства‚ мне прежде всего видится наш витебский двор. Он был не очень многолюден‚ в двух деревянных домах и небольшом флигеле размещались шесть-семь семей. Летними вечерами женщины выходили во двор с одеялами и стелили их рядком возле сараев. Около них резвились дети‚ иногда присаживались и мужья. Здесь был своеобразный клуб‚ место общения. Сюда первыми поступали дворовые и уличные новости‚ здесь горячо обсуждались житейские ситуации‚ давались очные и заочные советы‚ выносились приговоры. Милые мои соседи: Яхнины‚ Лаговиры‚ Фляпаны‚ Русины‚ Беленькие – мир людей без привилегий и претензий; именно здесь‚ среди вас‚ я получила свои первые жизненные уроки!

Окна нашей квартиры выходили во двор‚ и мой папа "обеспечивал" развлекательную часть нашего отдыха. Он выставлял на окно патефон и "крутил" пластинки. Сидя на траве‚ мы упивались пением Вадима Козина и Петра Лещенко‚ сопереживали Ляле Черной и Изабелле Юрьевой‚ подпевали Леониду Утесову и Клавдии Шульженко. Звучали в нашем дворе и еврейские песни в исполнении Шульмана‚ Эпельбаума‚ Тамары Ханум – но‚ если честно‚ они не очень волновали. Сейчас думаю: почему? Может быть‚ потому‚ что всем хотелось вырасти из местечковой среды‚ а эти песни не пускали? Может быть...

В нашем дворе систематически‚ по какому-то своему "графику"‚ появлялись нищие. Они тоже были евреи‚ к ним относились с сочувствием и подавать считали своей обязанностью. Нищих знали по именам‚ и если они долго не являлись‚ это все замечали. Были они‚ помню‚ вежливыми‚ неприхотливыми‚ но держались с достоинством. Слово "побирушки" к ним не подходило. Постоянным "клиентом" нашего двора был нищий Меер – человек без возраста‚ неопрятно одетый‚ давно не мытый. У него была чахлая бороденка‚ неизменный картуз с обломившимся козырьком и полотняная сумка‚ куда он складывал хлеб. Он шаркающей походкой входил во двор‚ с полуулыбкой здоровался: "Золт ир гобн а гутен тог" ("Пусть у вас будет хороший день"), и тихонько садился на скамеечку во дворе. Съев тарелку супа‚ которую ему выносили‚ он благодарил‚ но не сразу уходил: "Я посижу еще‚ мне некуда спешить", – и сидел до сумерек‚ мурлыча себе под нос.

Неожиданно сама Америка появилась в нашем дворе. Американская тетя пробыла у нас недолго‚ но несколько дней ее пребывания буквально "перепахали" сознание обитателей двора. Прежде всего тетя из Америки‚ побывав в нашей дворовой уборной‚ пришла в неописуемый ужас и спросила‚ нет ли поблизости нормального туалета‚ она даже готова платить за каждое посещение. Весь двор напряженно размышлял‚ куда бы ее направить‚ и пришлось "бедной" тете ходить каждый день в "цивилизованный" туалет на вокзале. Ночевала она у нас‚ в постели‚ которую уступили ей мои родители‚ так как дворовый коллектив решил‚ что у нас самая красивая квартира и самая ухоженная постель. Это дало нам возможность увидеть невиданные доселе вещи: шелковую ночную сорочку с кружевами‚ немыслимой красоты утренний халат‚ предметы дамского туалета. Эти диковинки приводили в изумление не только детей‚ но и взрослых‚ ходивших на "экскурсию" в нашу спальню во время утреннего похода тети на вокзал.

Американская тетя побудила наш двор взглянуть иначе на свою жизнь и долго обсуждать ту‚ другую жизнь‚ о которой мы знали лишь то‚ что там властвуют волчьи законы: рай – для богатеев‚ ад – для простых людей. Когда же мы узнали‚ что американская тетя вовсе не буржуйка‚ а обыкновенный "собачий парикмахер"‚ зарабатывающий на жизнь честным трудом‚ мы и вовсе растерялись. Все в нашем дворе тоже честно трудились‚ а жили бедно – правда‚ с надеждой на светлое будущее‚ которого не было у "загнивающей Америки".

Сестра отца Ида уехала из местечка в Бобруйск‚ устроилась официанткой в командирскую столовую и вскоре вышла замуж за летчика Сергея Костина. За гоя! И без того больную бабушку это совсем подкосило. Она вызвала Иду для разговора: "Ты что‚ хочешь моей смерти?" – "А что я такого сделала? Он хороший‚ и я его люблю". – "Она его любит! А среди евреев нет уже хороших?" – "Я не нашла". – "Ну‚ все! Все евреи попрятались от нашей Иды! И она не нашла! Вот‚ Ицик‚ – обратилась бабушка к деду. – Надо было больше ломать спину‚ чтобы вырастить для гоев этих безмозглых кобыл". И чтобы не повторилась эта история с другими "кобылами"‚ их посылали в Витебск под покровительство старшего брата.

Папа помогал им устраиваться на работу‚ а еврейских женихов они сами находили‚ без всякой помощи‚ легко и быстро: папины сестры были видными. Жениться и выходить замуж за своих соплеменников в нашей среде было тогда незыблемой традицией; смешанные браки были еще редкостью в довоенном Витебске... Хочу добавить‚ что женская полнота в то время считалась эталоном красоты и достоинства. Помню‚ как сетовала соседская старушка‚ что одному из ее сыновей не повезло с женой: у Моисея‚ Моти‚ Гриши жены как жены – полные‚ представительные‚ а у Миши не на что посмотреть: "а цукрохене", кожа да кости.

Мацу пекли в нашем доме. Пекарней становилась большая столовая в квартире Яхниных и кухня‚ в которой по этому случаю растапливали русскую печь. Процесс выпечки мацы был настоящим праздником для всех. Для этой работы обычно приглашали несколько женщин из бедных. Тут их нельзя было узнать: тщательно вымытые‚ одетые в чистые платья‚ в белых фартуках и белых косынках‚ – они не были похожи на тех‚ кто приходил в наш дом за подаянием. Чувствовали они себя за общим‚ угодным Богу делом уверенно и благостно‚ много говорили и смеялись. Я хорошо запомнила процедуру выпечки мацы‚ но не помню‚ чтобы кто-либо в нашем дворе отмечал Пасху по правилам; не помню ни одной хупы‚ ни одной бармицвы‚ ни одной субботней трапезы. Но многие вековые привычки еще держались‚ их поддерживало неосмысленное убеждение: так надо‚ потому что так поступали отцы‚ деды‚ прадеды. Только обряд обрезания строго держался до самой войны.

Этому обряду подвергли и моего младшего братишку Яшу‚ хотя законы религии в нашей семье совершенно не соблюдались. Верующих в нашем дворе не было‚ но даже у моего папы‚ бывшего комсомольца‚ хранился на дне сундука талес. Верующих не было‚ но когда мы‚ дети‚ под влиянием антирелигиозной пропаганды вертелись около стариков и злорадно кричали: "Бога нет! Бога нет!" – то получали от соседей затрещину‚ и родители эту меру приветствовали.

В моем довоенном детстве еще писали письма на идиш. Именно такие письма мы получали от тети из Слуцка. Я разглядывала буквы-раковинки‚ и мне страшно хотелось проникнуть в их загадочный смысл. В них было что-то таинственное и необычное‚ как в сказках "Тысячи и одной ночи". Когда я приставала к маме‚ чтобы она научила меня читать эти буквы‚ мама со смехом отмахивалась: "Зачем это тебе? Это никогда в жизни не пригодится". Мама была абсолютно уверена‚ что еврейство растворится в многонациональной советской среде‚ и не скрывала‚ что она бы одобрила этот путь. И поэтому‚ когда пришла пора моего ученичества‚ мама‚ не колеблясь‚ повела меня в русскую школу‚ хотя еврейская была гораздо ближе‚ и мне хотелось в нее..."

6

Р. Зайчик‚ свидетель того времени (из воспоминаний‚ написанных в 1990-е годы):

"Мой отец – раввин реб Авроом Зайчик‚ сын раввина реб Бецалеля Гакоэна – родился в еврейском местечке Смиловичи Игуменского уезда Минской губернии‚ где его отец – мой дедушка – рав реб Бецалель‚ сын рава реб Цви Зеэва Гакоэна‚ почти шестьдесят лет был раввином... Броха‚ моя будущая мать‚ была дочерью известного раввина Александра-Сендера Элиягу Бухмана из местечка Юревичи Речицкого уезда Минской губернии... Броха была единственной дочерью‚ признанной красавицей и редкостным для девушек и женщин знатоком иудаизма. Она знала переводы и толкования молитв‚ знала наизусть Танах‚ разбиралась в комментариях к нему‚ изучала Талмуд...

Отец был раввином в Юревичах до 1922 года. Его знали во всех городах и местечках от Киева до Минска‚ на раввинский суд к нему стояли в очереди. Отец много работал‚ писал комментарии по религиозным проблемам... С 1922 по 1929 год он был раввином в Смиловичах и‚ продолжая дело своего отца‚ пользовался большим авторитетом по всей округе. Но гонения на верующих начались и там. И отец решил переехать в Москву‚ чтобы скрыться от бдительного ока большевистских властей... Буквально через неделю после отъезда отца в Смиловичах были арестованы все‚ кто имел отношение к духовенству...

Мой отец организовал в Москве объединение "Ахим" ("Братья"). В тот период семейные связи распадались‚ дети были вынуждены покидать родителей‚ даже делать вид‚ что отказываются от них; многие оставались без родителей‚ погибших от войны‚ погромов‚ лишений и репрессий. Организация "Ахим" объединила молодежь‚ в основном одиночек... приобщила к религии (или дала возможность не отойти от нее)‚ обеспечила круг человеческого общения‚ психологическую поддержку‚ в какой-то степени придала уверенность в завтрашнем дне... В 1934 году отцу было предложено место московского раввина‚ но он отказался‚ учитывая политическую обстановку тех лет.

Времена резко менялись к худшему. Наступал зловещий 1937 год... Жизнь превратилась в сплошной кошмар. Долгие ночи напролет отец просиживал без сна в темноте‚ у окна дома на окраине Москвы‚ где мы жили. Как только где-то проходил автомобиль‚ он говорил‚ обращаясь к моей матери: "Броха‚ это за мной..." Страшно стало хранить еврейские – особенно религиозного содержания – книги. Частично отец раздал их‚ частично хранили в чуланах‚ даже в погребах‚ ибо многие боялись держать их дома... О рукописях я уже не говорю. Они представляли наибольшую опасность. Отец все дни просматривал их и со слезами на глазах бросал в огонь. Было сожжено огромное количество рукописей... Так отец жил три года. Все это отразилось на его здоровье‚ он тяжело заболел и был призван ко Всевышнему 14 швата 5700 года (24 января 1940 г.)...

Моя жизнь сложилась трудно: я попал‚ можно сказать‚ "меж теснин"‚ прожил в страхе долгие-долгие годы. Но мне многое довелось увидеть‚ во многом принять участие... Мой сын – единственный внук моих родителей – профессор рав реб Бецалель Гакоэн (он назван именем моего дедушки) взялся за книги предков‚ – эти "головни‚ спасенные из огня" в прямом смысле слова‚ – многое собрал‚ пересмотрел‚ привел в порядок. В его планах использовать их и написать об этом‚ в том числе и о сохранившихся рукописях моего отца. И Всевышний да будет ему в помощь!.."

***

Хасидский цадик рабби Шломо Бенцион Тверский из Чернобыля бежал в Киев от погромов Гражданской войны‚ переехал затем в США‚ но в 1929 году вернулся на Украину к своим последователям. В его киевской квартире была устроена синагога; ежедневно цадик принимал посетителей‚ по субботам хасиды приходили к нему на трапезу‚ а на проводах субботы пели и танцевали. Это было время преследования религии‚ однако ежемесячно рабби Шломо Бенцион выходил на улицу вместе со своими хасидами и приветствовал наступление нового месяца; во время праздника Суккот на его балконе строили сукку.

На похоронах рабби Шломо Бенциона в 1939 году хасиды несли тело цадика по киевским улицам от его дома до кладбища; похоронная процессия была многолюдна и останавливала движение транспорта; над его могилой хасиды построили склеп.

***

В 1934 году раввином хоральной синагоги Ленинграда стал рав Менахем Мендл Глускин из Минска. Не было никакой возможности получить государственное жилье для раввина-лишенца; он ютился с детьми по разным углам и через два года умер в подвальном помещении‚ в проходной комнате чужой квартиры‚ из окна которой были видны ноги прохожих. Из воспоминаний дочери: "Тело его перевезли в хоральную синагогу и положили на полу перед амвоном. Тут же проходила панихида. Лермонтовский проспект перед синагогой был заполнен народом. Гроб взяли на плечи молодые хасиды и несли его через весь город. Шествие походило на первомайскую демонстрацию. Так шли до самого Московского вокзала и только там... положили гроб на открытую грузовую машину и повезли на Преображенское кладбище..."

***

Во время Первой мировой войны пятый Любавичский ребе Шалом Дов-Бер Шнеерсон переехал в Ростов-на-Дону‚ а свою библиотеку – многие сотни книг – сдал на хранение на частный склад. После революции склад национализировали‚ и книги поступили в Румянцевский музей в Москве. Шестой Любавичский ребе Йосеф Ицхак Шнеерсон потребовал вернуть библиотеку‚ но это ему не удалось. Ребе уехал из России‚ его последователи пытались получить книги‚ но им постоянно отказывали в просьбе.

Подобная участь постигла и библиотеку редчайших еврейских изданий барона Д. Гинцбурга‚ собранную до революции: восемь тысяч книг и две тысячи рукописей‚ самая древняя из которых датируется 914 годом. Летом 1917 года группа российских евреев приобрела у вдовы барона всю коллекцию‚ чтобы переправить ее в Национальную библиотеку в Иерусалиме, но после октябрьского переворота коллекцию национализировали. Многие попытки вернуть ее в Иерусалим не увенчались успехом: советские власти под разными предлогами уклонялись от выдачи книг и рукописей‚ хотя им и представляли необходимые документы о законном владельце. После образования государства Израиль и установления дипломатических отношений с СССР часть рукописей и некоторые книги сфотографировали‚ снимки послали в Иерусалим‚ однако уникальная коллекция барона Гинцбурга по сей день находится в запасниках Ленинской библиотеки в Москве.

Из газеты "Рассвет" (Париж, 1930 год): "В Нью-Йорк доставлены из советской России ценные еврейские книги, конфискованные в синагогах. Книги прибыли в адрес Амторга (неофициальное советское торгпредство), который распродает их коллекционерам..."

***

К 1939 году в Москве действовали Большая синагога в Спасоглинищевском переулке возле Солянки и синагога в Марьиной Роще. При Большой синагоге существовал бейт-мидраш‚ где занимались пожилые люди и несколько юношей; погребальное братство хоронило усопших на еврейском кладбище в Дорогомилово‚ возле Москвы-реки‚ однако по плану реконструкции столицы Дорогомиловское кладбище предназначили под застройку. Родственникам предложили перезахоронить останки близких в пригороде‚ на еврейском кладбище в Вострякове. Кое-кто сумел перенести прах‚ на новые холмики воткнули временные таблички с номерами – но вскоре началась война‚ на территории кладбища обучали новобранцев‚ которые и затоптали могилы с табличками. После войны евреи ходили по разгромленному Дорогомиловскому кладбищу посреди разбросанных плит, в поисках могил отцов-братьев. Впоследствии на том месте построили жилые дома; памятники с Дорогомиловского кладбища навалом лежали в Вострякове‚ с них стесывали старые надписи и выбивали фамилии иных усопших.

Во многих городах уже не было мест на еврейских кладбищах‚ однако власти не выделяли отдельные участки земли под новые захоронения‚ заставляя погребать на "смешанных" кладбищах. Еврейские кладбища закрывали и уничтожали вплоть до последних десятилетий двадцатого века – в Минске‚ Кишиневе‚ Львове‚ Бердичеве‚ Вильнюсе. В 1951 году в Томске ликвидировали все захоронения на старом еврейском кладбище и застроили территорию; подобное произошло и в Нижнем Новгороде. В середине 1950-х годов распахали еврейское кладбище в Гродно‚ а камни с могил использовали для сооружения памятника В. Ленину. В 1960-х годах ликвидировали Лукьяновское еврейское кладбище в Киеве; в 1970-е годы уничтожили старое еврейское кладбище в Одессе‚ существовавшее с конца восемнадцатого века, на нем были похоронены писатель Менделе Мойхер Сфорим‚ поэт Семен Фруг‚ многие религиозные и общественные деятели.

***

В семнадцатом веке раввином города Острога на Украине был рав Шмуэль Эдельс‚ глава иешивы‚ комментатор Талмуда и литургический поэт, один из крупнейших религиозных авторитетов того времени. Он прославился своей добротой и стремлением помогать людям; на косяке входной двери в его дом был написан стих из Книги Иова: "Странник не ночевал на улице, и двери мои открывал я путнику..." Легенды о добрых делах и чудесах рава Эдельса передавали из уст в уста; памятник на его могиле сохранялся триста лет, к нему приходили верующие евреи и молились возле погребения знаменитого ученого.

В 1967 году старое еврейское кладбище Острога было уничтожено. Солдаты‚ больные психиатрической больницы, прочие добровольцы завалили и разбили памятники на мелкие осколки‚ которые пошли на мощение дорожек. Памятник с могилы рава Эдельса установили во дворе городского музея‚ как экспонат семнадцатого века‚ но вскоре‚ по указанию местных властей‚ его уничтожили. На территории еврейского кладбища создали парк "Юбилейный" – с танцплощадкой‚ увеселительными заведениями‚ возможно‚ даже с "комнатой смеха".

В 1990 году из Израиля привезли мраморную плиту и установили на месте предполагаемого захоронения рава Эдельса‚ но неизвестные лица ее разбили; из Израиля привезли еще одну плиту‚ которую защитили металлической оградой. В 1992 году парк ликвидировали‚ территорию кладбища передали еврейской общине города‚ однако определить места конкретных захоронений прошлых веков уже невозможно. На мраморной плите у входа на уничтоженное кладбище высечены слова на идиш и украинском языке: "Здесь покоятся останки тех‚ кто с пятнадцатого столетия своим трудом‚ умом и талантом способствовал расцвету культуры и экономики края".

***

В годы репрессий хасиды Ленинграда тайно собирались на праздники в доме ребе Авраама Плоткина, и он говорил им: "В старое время лошадей "призывали" в армию, а после нескольких лет службы списывали и продавали крестьянам. Лошадей ожидал тяжелый труд, недостаток корма, и вскоре ничего не оставалось от былой красоты и осанки. Но заслышав звуки военной трубы и цокот копыт, клячи преображались и словно говорили своим видом: "И мы когда-то служили в кавалерии..." Так и мы, некормленные, замученные жестоким хозяином, едва заслышим звуки трубы хасидского праздника, как выпрямляем согнутую спину и снова чувствуем себя частью гордого и веселого хасидского племени".


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю