Текст книги "Незнакомец (СИ)"
Автор книги: Евгения Стасина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)
– Что? Отдохнуть пошла. Замучили мы её, – Зефирку на руки, а остальные пусть сами по своим местам расходятся.
Тошно уже. Как узник. Спасают лишь прогулки с Гердой, так что пустая копилка воспоминаний медленно, но верно, пополняется. К тем, где парк небольшой, а скамейки яркие, как радуга после слегка накрапывающего дождя, добавляются утренние пробежки по Сашиному району. Пёс впереди, а я, заметно отставая, плетусь сзади – восстанавливаюсь не так быстро, как мне бы того хотелось.
Сажусь перед ноутбуком, вновь раздираемый желанием разбить его о свою голову, и целый час раз за разом перечитываю тонны пустых отписок под Сашиным постом. «Бедняжка!», «Как же она настрадалась!», «Прибить бы таких хозяев или самих на мороз!» и не одного стоящего. Даже намёка, на то, что нас хоть кто-нибудь знает!
Может, и вправду затворники? Хотя Герда на одинокого волка непохожа: и с кошками ладит, и с Сашей, и даже с тем самым лабрадором, выгуливающим по вечерам бдительного пенсионера. Антона Петровича, математика, сорок лет проработавшего в местном лицее. И нет, в этом лицее я не учился, у Петровича память фотографическая.
– Чёрт, перекурить пора, – а то мозг кипит.
Встаю, отряхивая со спортивок белую шерсть и ставшим уже привычным маршрутом плетусь в подъезд – кухня, сигареты на холодильнике, в прихожей достать новую упаковку спичек из ящика, накинуть куртку, ведь в подъезде немудрено околеть, и запихать ноги в ботинки. А коснувшись ручки начисто позабыть о желании организма получить очередную порцию отравы, ведь в дверь кто-то настойчиво ломиться. Выжимает кнопку звонка, а пока я решаю, имею ли права светится перед Сашиными гостями, ещё и рычит мужским басом:
– У тебя свет на кухне горит. Открывай, Саш.
ГЛАВА 14
Саша
Так повелось ещё со времён Ванькиного студенчества – его дни рождения мы празднуем только здесь. На участке в десять соток, приобретённом отцом, наверное, лет пятнадцать назад. За копейки, которые всё равно пришлось собирать «всем миром»: какую-то часть умыкнули из средств, отложенных на долгожданный отпуск, какую-то внесла бабушка, а недостающие переслал дед по маминой линии, в ту пору закрутивший роман с горячей южанкой и осевший на берегу Чёрного моря. Сейчас и не верится, что когда-то ни этого двухэтажного дома, ни бани, ни укрытых снежным покрывалом грядок, ни двух теплиц, где мама всё лето выращивает огурцы, и в помине не было. Заросшая бурьяном земля и опасливо накренившаяся сарайка – вот и весь повод для брошенного к родне клича о помощи.
Выбираюсь из такси, заказанного по наитию, чтобы свести к нулю необходимость травиться Васнецовским парфюмом, и нервно передёргиваю плечами, только сейчас осознав, что всю дорогу до дачи и не дышала вовсе. О встрече думала – о том, как увижу Мишу, кивну вместо приветствия, словно чужой мне совсем, а потом до конца вечера буду заламывать пальцы, надеясь словить на себе его взгляд.
Да глупо, я знаю, но сердцу вроде как не прикажешь. Я вчера пробовала: и когда с Танькой сгребала в кучу «следы» прогулок наших подопечных; и когда дважды писала брату, умоляя поторопиться с ремонтом моей машины, и вечером, когда сидела напротив своего Незнакомца, без энтузиазма поглощая нажаренную им картошку. Вкусную, к слову, но запуганно постукивающее в груди сердце не слушалось, и аппетит так и не приходил.
– Чего одна-то? Ванюша сказал, тебя Миша привезёт! – мама в наспех наброшенной шубе семенит к калитке, перехватывает один из привезённых мною пакетов, и лучезарно улыбнувшись, кивает в сторону бани. – Топят вовсю. Отец сам хотел, а именинник упёрся рогом, говорит шашлык из гостей сегодня готовить не планирует. Саш, майонез не забыла?
– Забудешь с вами, ты мне трижды напомнила. И огурцы, и торт, – демонстрирую огромную картонную коробку с эмблемой своего кафе, – всё при мне.
Кроме Тото, который особенно любил такие вот выезды, но никто его отсутствия не замечает. Взвинченные, уж это миниатюрная женщина, точно:
– Вот и славно, а то волнуюсь сегодня с самого утра. Прямо сама не своя!
– Чего волноваться, мам? Всё как обычно: попарятся, перепьют, сметут всё со столов и разъедутся.
Сценарий же тоже один. Он, как и место празднества, с течением времени остаётся неизменным.
– А мне всё равно боязно, сны такие дурацкие снились… Жаль, перенести нельзя, – Людмила Брагина толкает бедром входную дверь, пропуская внутрь меня и морозный воздух, и лихо сбросив с ног валенки, пихает обтянутые вязаными носками ступни в стоптанные тапки. – Картошку почистить поможешь? Раз приехала так рано. А я рыбу из духовки достану и хоть бигуди с головы сниму. Как кикимора, ей-богу! Вот почему я не люблю эти домашние посиделки, суетись тут у плиты целый день.
А мне нравится. И небольшая комната, в которой сейчас прямо по центру красуются совмещённые между собой столы, и оленьи рога, прибитые над дверью, и нелепая растяжка «с юбилеем!», украсившая старые занавески. Как нравятся эти потрёпанные покрывала с изображениями прогуливающихся по лесу лосей, устилающие продавленный диван. Ни шика, ни блеска, а всё равно лучше, чем в ресторане. Пусть там и не заставляют чистить картошку, отваривать её в огромной кастрюле, а потом долго, проклиная всё – от завитых распущенных волос, до постоянно сползающих вниз закатанных рукавов платья – мять, давая маме возможность навести марафет.
Я вроде как повар, привыкшая, так что готовки не боюсь.
Боюсь скрипа шин подъезжающих автомобилей, и звука мужских голосов, перемежённых с женской трелью. Потому что неминуемо это – минутой раньше, минутой позже, но Васнецов явится. Хлопнет дверью, потопчется на пороге, сбрасывая с подошвы налипший снег, и прямо так, не входя, бросит:
– Сбежала? – с осуждением, словно слиняла я как минимум из загса, повторив подвиг своего непутёвого брата. – На звонки не отвечаешь, я тебя двадцать минут прождал.
Чёрт, зря Ванька, вообще, к нему обратился! И я зря не стала писать смс. Глядишь, может, и повода для разговора не возникло бы? А так не отвертишься.
Водружаю салатник (огромный пластиковый таз с винегретом) в центр стола и набравшись смелости неторопливо выпрямляюсь, попутно разглаживая на бёдрах и без того идеально сидящий наряд. Трясёт меня, нервы, наверное... Или его взгляд виноват, что провожает движение моих взмокших от волнения ладошек, жадно скользит по наглухо прикрытой груди и останавливается на губах, произносящих единственное, что способна в такой ситуации родить моя голова:
– Так вышло, – чем не ответ?
Не признаваться же, что я намеренно выключила звук, запрятав смартфон на самое дно дамской сумки? И что такси вызвала лишь с третьего раза, едва не поддавшись желанию ещё разок испытать свою душу на прочность: разобьётся вдребезги или выдержит тридцать минут пути в обществе с человеком, которого хочется коснуться больше всего на свете? Хочется, а нельзя. Потому что тогда себя предам, а я по натуре своей не предатель.
– Вышло... Детский сад, – а он грубиян.
И если к его резкости я за эти полгода привыкла, к красоте до сих пор иммунитет не выработался. Пальцы слабеют, позвякивая раскладываемыми у тарелок приборами, уши закладывает, а коленки дрожат, как и голос, внезапно осипший и тихий:
– Уж какая есть. Тебе-то что? Нянчится со мной не прошу.
Скорее, наоборот, готова умолять об обратном. Потому что и душа туда же – испытание на прочность не проходит, плача где-то в груди, под мягким серым трикотажем, от собственного бессилия. А стоит ему заговорить, рыдает уже навзрыд:
– Ещё бы, нянькой ты уже обзавелась, – тихо, чтобы притихшая на втором этаже мама не слышала. – Быстро, однако, Сань.
Не дышу, позабыв и про ложки, и про не накрытую крышкой кастрюлю с пюре, остывающую на плите, пока я таращусь на Васнецова, и мысли в кучу собрать не могу. А он и не ждёт вовсе, уже стягивая с вешалки старую папину куртку. Так и уйдёт?
– Ты о чём?
– Об этом твоём… – застывает, полоснув меня странно загоревшимся взглядом, и до скрипа поцарапанной кожи под пальцами, сжимает ворот чужой дублёнки. – О разрисованном. С ним-то, наверно, серьёзно, Да?
Вот дела… Неужели…
– Ты что, ко мне поднимался? – спрашиваю, наверняка белая как полотно, а ему и отвечать не нужно. Его ответ в воздухе витает. Мечется по этой вдруг ставшей тесной гостиной и рикошетом от его прямой спины пронзает меня насквозь… Видел. Незнакомца моего, такого домашнего, с почти зажившими синяками. В трениках с оттянутыми коленками. С Зефиркой на руках – он к ней особенно неравнодушен.
Сажусь, даже не взглянув на закрывшуюся за мужчиной дверь, и ещё минут двадцать, когда по комнате вовсю мельтешат довольные гости, успокоиться не могу. Лишь натянуто улыбаюсь, не вступая в разговоры, и на автомате наполняю чужие тарелки. А следующий несколько часов и вовсе не вижу никого. Только Мишу, усевшегося рядом с Ванькой и одну за одной подносящего к губам рюмку.
Ревнует? Ведь сходится всё: и злость в голосе, и обида во взгляде, и эта неуёмная тяга к отцовской наливке… Словно невзначай, поглядывает на меня исподлобья и желваками играет… До тех самых пор, пока виновник торжества не встаёт, и немного покачиваясь, не добирается до меня, прогнав прочь одного из своих друганов.
– Сань, ты-то меня поздравлять будешь? Сидишь, как воды в рот набрала.
И вправду. Подарок приобнявшему меня брату до сих пор не вручила, бокал за его здоровье так и не подняла. Теперь исправляться нужно, а то, не дай бог, заподозрит, что его младшая сестра по уши влюблённая дура:
– Буду, – беру себя в руки, разглядывая здоровяка, изрядно попортившего моё детство, и впервые за вечер искренне улыбнувшись, прижимаюсь к его крепкой груди.
Теперь хорошо: запах родной, смешавшийся с ароматом костра, надёжные руки, поглаживающие меня по лопаткам, и смех, щекочущий ухо, в ответ на чью-то удачную шутку. Трезвый Ваня кремень, а как выпьет, словно цепи с себя сбрасывает, позволяя и обнимать вот так, до хруста костей, и любоваться его открытой улыбкой.
– Ну, так начинай. Торжественную речь можешь пропустить, давай сразу к делу.
Как маленький, ей-богу! Довольно потирает ладони, когда, протиснувшись между гостей, я отыскиваю среди чужих пакетов, припрятанный подарок, и нетерпеливо разрывает бумагу, бросая её прямо в тарелку с недоеденным мной шашлыком:
– Да ладно? Дорогой же, Сань!
Шесть тысяч, для меня деньги немалые, а для Ваньки вроде как ерунда. Но ему ли не знать, что я бьюсь, как рыба об лёд, с трудом рассчитываясь с подчинёнными?
– Так и ты дорогой. А прибамбасов для машины у тебя так много, что кроме этой зарядки для аккумулятора ничего в голову не пришло. Отзывы о ней положительные, даже телефон заряжать можно.
Болтаю зачем-то, пока он восхищённо разглядывает портативное устройство, и не удержавшись шепчу:
– Танька просила тебя поздравить.
Ну как просила? Бросила невзначай: «Мои ему поздравления», и с ещё большим усердием принялась намывать собачьи миски. Но передать же нужно было, так?
Навряд ли, ведь брат стирает с лица улыбку, убирает в чехол навороченную вещицу, и приговаривает рюмку, ни разу не поморщившись. А после похлопывает себя по карманам, видимо, в поисках сигарет. А ведь не курил раньше… Выпить мог, а курильщиков призирал, спортсмен как-никак!
– Пойду, наверное, торт подготовлю? – и сама смущённая тем, что испортила ему настроение, приподнимаюсь с дивана, а он следом встаёт. Отворачивается, пряча за ухо приговорённую к смерти папиросу, и словно надеясь, что я не услышу, интересуется. Шёпотом, в котором каждое слово криком о чём-то кричит:
– Что за ухажер-то?
– Ветеринар, – сглатываю, по-новому взглянув на помрачневшего юбиляра, и прежде чем ляпну что-нибудь глупое, к кухне рвусь. Через тесно рассаженных гостей, мимо словившего мою руку папы, приложившегося к ладошке тёплым отеческим поцелуем, мимо мамы, слегка повеселевшей от весь вечер дегустируемого ей шампанского. Мимо Миши – опьяневшего и теперь открыто глядящего мне вслед. Недолго, ведь стоит Ване выйти во двор, Васнецов вызывается мне помочь.
Прикрывает дверь в кухню, подходит к столу, мутным взором скользнув по коробке, и уже тянется к синей ленточке, ловко распуская огромный бант:
– Красиво, – одно слово. Похвала, которая адресована даже не мне, а щёки предательски заливает жаром.
Сенька расстаралась. И боксёрские перчатки из мастики вылепила, и коржи у неё – один в один автомобильные покрышки, намеренно небрежно брошенные друг на друга. Даже надпись есть, примитивная «С юбилеем, Иван!», зато аккуратная, выполненная уверенной твёрдой рукой.
Трясу головой, стараясь прогнать охватившее тело оцепенение, и, отодвинув плечом непонятно зачем бросившегося на подмогу мужчину, принимаюсь за дело. Оно нехитрое – открыть упаковку, достать свечи, и по одной расставить их в центре торта – а движется медленно, словно намеренно время тяну. А может, и впрямь тяну? До сих пор надеясь на что-то, чему точно никогда не случится. Не здесь, когда за дверью с десяток захмелевших гостей; не с ним, ведь эту страницу я перевернула.
– Поговорить же можем? – а он, кажется, нет.
Подходит вплотную, прижимается к моей напрягшейся спине и опускает горячие ладони на талию, одновременно с этим зарываясь носом в мои распущенные локоны.
– Не передумала?
Вместо прости, я всё понял, давай по-взрослому: с совместным бытом, мелкими ссорами из-за грязной посуды в раковине или его неспособности понять, почему я до сих пор не прогнала этих шипящих безумных кошек. Лишь странная ласка загоревшейся под трикотажем кожи и опаляющее мочку уха дыхание, тут же сменённое тягучим поцелуем в шею.
– Я скучаю, Саш… Давай ко мне, раз свою квартиру ты превратила в ночлежку для бездомных?
– К тебе? – хриплю, не пытаясь вырваться из его рук, но упорно продолжаю прокалывать бисквит цветными свечами, в такой ситуации уж слишком хаотично разбредающимися по обмазанной кремом поверхности. – А дальше что?
– Не знаю, жизнь покажет… Утром решим, я сегодня вообще ничего не соображаю. Поехали, а? Скажу Ваньке, что перебрал, а ты, – жадно вдыхает аромат моих духов, тут же пробуя их на вкус, и уже на выдохе шепчет:
– Что-нибудь придумаешь. У тебя вся жизнь на бегу, никто не заподозрит.
Вот тут он прав… Уж последние месяцев шесть точно: бегу сломя голову от самой себя, наивно полагая, что засевший в моих мыслях мужчина согреет. А он и не думает даже, лишь изредка балуя теплом, потеряв которое, холод одиночества ощущается лишь острое. Как сейчас, когда тело молит не отталкивать, а в разум постепенно проникает смысл слетевших с горячих губ слов… Не изменится он, не для меня…
– Нет, – разворачиваюсь, тут же отталкивая Васнецова ледяной ладошкой, и, с вызовом глянув в горящие желанием глаза, отсекаю себе любые пути к возвращению. – Ни сегодня, ни завтра, ни в воскресенье.
Хватит уже. Теперь уж точно, когда я восемь дней заставляла себя вставать с кровати, настырно лелея в душе надежду, что и ему плохо. Без меня, без моей болтовни, без совместной встречи рассветов, которых и не было никогда. А теперь вижу, что зря. Только похоть была, что и сейчас заставляет мужчину тянуться к моим губам, рассчитывая, что поцелуем ещё можно что-то исправить. Напрасно:
– Нет!
Я волонтёр. И хотя бы раз в жизни спасти себя просто обязана. Пусть Васнецов и вставляет палки в колёса, цепляясь пальцами за край стола. Господи, как в клетке… Прижал меня к накрытой протёртой клеёнкой столешнице и дышать не даёт.
– Почему? Я же вижу, как ты на меня смотришь… Всегда, Сань, даже когда Карина рядом была.
– А она и сейчас здесь,– отклоняюсь назад, отодвигая подальше именинный пирог, в который вот-вот угожу волосами, и отворачиваюсь к окну, не желая и дальше тонуть. – Так что забудь. Будто и не было ничего.
Да и что было-то? Для этого человека лишь приключение…
– Спишь, значит? – нетрезвого человека, опасно оскалившегося, едва мои слова достигли захмелевшего мозга. – С квартирантом своим спишь?
Я губу закусываю, не считая нужным оправдываться, а он хватает меня за подбородок, насильно заставляя повернуться, чтобы теперь зло сощуриться, что-то отчаянно выискивая в моём побледневшем лице.
– То-то он, как хозяин, даже на порог не пустил… И давно?
– А какая разница? – теперь и сама завожусь, наплевав на боль, подаренную его безжалостными пальцами, и спустя долгую, нескончаемую минуту его молчания шиплю, схватив за стальное запястье. – Пусти, иначе Ваньке всё расскажу.
Скорее пугаю, надеясь, что хотя бы это его отрезвит, а он лишь ехидно прыскает:
– Что расскажешь? Что со школы сохла по мне, а как только дождалась моего развода, в койку затащила? Так валяй, – он смеётся каким-то безумным жестоким смехом, а я собственным ушам не верю. – Только про разрисованного сказать не забудь, чтоб зря не винили меня за твоё растление. Хорошая девочка Саша Брагина…
Больно. И от того, как держит меня, грубо очерчивая большим пальцем нижнюю губу, и от того, как смотрит, словно и впрямь поверил, что я такая… И от звенящей в ушах насмешки, на которую трезвым Миша бы никогда не решился, больно вдвойне:
– Поехали, больше предлагать не буду. Хватит корчить из себя недотрогу. Оба же знаем, что брату ты ничего не расскажешь…
И вздрагиваем тоже вместе, застыв от грозного Ванькиного:
– И не надо уже.
ГЛАВА 15
Саша
Знала бы Сенька, какая судьба уготована этому торту, ни за что бы не стала так тщательно раскатывать мастику, выравнивать края, кутая круглый бисквит в серое сладкое «одеяло», украшать пирамиду красными перчатками, которые никак не хотели походить на боксёрские, лишь спустя час подчинившись настойчивым пальцам кондитера. Упал. Просто слетел со стола и разбился об пол, забрызгав мамин любимый коврик взбитыми сливками. И сердце моё разбилось, но его не так жалко – всё равно никакого проку от этого вечно барахлящего в присутствии Васнецова органа не было. Одни проблемы…
Пока перепуганная не на шутку хозяйка мечется по кухне в поисках аптечки, я руками сгребаю в кучу ошмётки именинного пирога, отправляя непригодное для потребления лакомство в урну. Ни к голосам, навязчиво жужжащим над ухом, не прислушиваюсь, ни к отборному мату отца, только что обнаружившего, что во время схватки четыре пузыря брусничной настойки расколотили к чертям. Не заметили, как и Сенькин шедевр, как и мамин любимый хрусталь, специально привезённый на дачу в честь такого важного торжества. Тридцать лет Ваньке, а одни потери: и праздник испорчен, и свечи не задуть, и друг… Нет его этого друга, Ваня только что его из своей жизни вычеркнул. А сейчас и за меня примется.
Вон уже нервно одёргивает порванную на плече рубашку и, шмыгнув носом, в отличие от Мишиного, целым и всё таким же прямым, опускается на корточки рядом со мной, чтобы какое-то время просто помолчать. Остыть, возможно, или обличить клокочущий в нём гнев в членораздельную речь. Он силится взять себя в руки, а я боюсь пошевелиться, спугнув нечаянным движением медленно, слишком медленно, накатывающее на брата успокоение.
– Пила? – спустя минуту он отодвигает ведро, глядя в мои перепуганные глаза, а когда в ответ я лишь качаю головой, пихает в измазанную кремом ладошку брелок от своего внедорожника. Зачем? Стоит спросить, но дикий страх отнял последние силы…
– Руки мой и домой. Иначе лишнего наговорю – злой, как чёрт.
Оно и видно. Минут десять прошло, как сцепившихся в ожесточённой схватке друзей разняли, а крепкая грудь Вани Брагина до сих пор часто вздымается. И желваки… Кажется, так крепко стиснул зубы стиснул, что, чего доброго, раскрошатся…
Так что уйти будет правильно. Не объясняться с ним, с папой, украдкой поглядывающим на меня, с гостями, сгораемыми от любопытства, какая же кошка пробежала между ребятами. Им ведь невдомёк, что это не кошка вовсе, а серая мышь, с чего-то решившая, что имеет право ставить на кон чужую дружбу ради собственного счастья.
– Езжай, Сань. От греха подальше езжай. А если на моей машине не хочешь, такси возьми. Я не сдам, а мать с тебя живой не слезет, пока всю правду не вытянет.
Брат выпрямляется на ногах, подхватывая меня под локоток и, пихнув в руки вафельное полотенце, настойчиво подталкивает к выходу. А я и не сопротивляюсь вовсе, ведь прав. Только у порога буксую и, не удержавшись, всё-таки оборачиваюсь к Васнецову, прямо сейчас окружённому троицей хлопочущих над его побитым лицом девиц:
– А он? – шепчу, вцепившись в вафельную ткань, и с трудом выдерживаю тяжёлый взор родных глаз.
– Ничего с твоим Мишей не случится.
Глупый, словно я из-за него волнуюсь! Из-за Миши… С ним мне уже всё понятно – несбыточный, скорее выдуманный мной и совсем незнакомый Васнецов сейчас даже сочувствия не вызывает. А вот Ванька да. Пусть и большой, высокий настолько, что мне приходится вскидывать голову, чтобы вглядеться в изуродованные злостью черты, а в душе ранимый. Обычный, совсем не каменный, пусть на первый взгляд и не кажется таковым, но я-то знаю!
Он в детстве был тощий и длинный, как каланча. Впалые щёки, торчащие уши, худые спички, гордо именуемые ногами, и тонкие плети вместо рук. Лет до пятнадцати даже шорты не носил, до того стеснялся. А чего стеснялся, если девчонки всё равно головы теряли, непонятно. Балагур же, душа компании. Находил общий язык даже с теми, с кем и поговорить то не о чем, но другом называл не каждого. Ильюху Пронина из четвёртого подъезда, да, пожалуй, Мишу, с которым сдружился на втором курсе института. А в последние годы особенно, когда Пронин перебрался в Москву, а сам Ванька наломал дров, которые без дружеского плеча в кучу не сгребёшь. Так что в годы, когда брат и улыбаться стал реже, а привычный образ заводилы примерял на себя лишь прогнав мрак из собственной души парой рюмок креплённого, Васнецов был рядом.
Может эта настойка их и сблизила? Ведь ни один, ни второй пить в одиночестве не любили, а поводы хорошенько надраться нет-нет да подворачивались: несостоявшаяся Ванина свадьба, мелкие неурядицы в развитие бизнеса, Мишин развод, изрядно опустошивший папины запасы. Не знаю, но если и так, то сомневаться в том, что я только что положила конец их многолетнему общению не приходится…
– Карина его заберёт, она как раз должна подъехать.
Вот так. Ещё одна отрезвляющая пощёчина, отвешенная мне вселенной. Закусываю губу, послушно кивнув, и, бросив грязное полотенце на праздничный стол, сама отыскиваю свой пуховик среди груды чужой одежды.
Испортила всё. Вечер, который обещал быть наполненным шутками и поздравления, стал худшим в истории семьи Брагиных. Из-за меня. Из-за дурацкой надежды, что обойти неписаный закон жизни всё же удастся. Только как? Неспроста же твердят: всё тайное становится явным. В нашем случае правда рвётся наружу внезапно, как грязью, заляпав семью своей неприглядностью.
– Прости, – и даже извинения ничего не спасут.
Ведь идём в тишине. До ворот шагов десять-пятнадцать не больше, а эти секунды, наполненные скрипом снега под нашими сапогами, треском углей в брошенном всеми мангале и тяжёлым дыханием Вани – самая длинная дистанция, когда-либо мной преодолеваемая. Слабость накатывает, огромными волнами, захлёстывая с головой.
– Сань, – уже у машины (огромного белого монстра, за руль которого брат никого не пускал) ещё и чужая боль пришибает меня по макушке. – Что ж ты натворила?
Не спрашивай. Никто не спрашивайте, ведь мой ответ никому не придётся по вкусу. Признаюсь, что всё до смешного просто – влюбилась я, ещё тогда, восемнадцатилетней девчонкой – и Ванька брезгливо сморщится. Как сейчас, когда удерживает водительскую дверь, пропуская меня в салон, и, мазнув взором по окнам первого этажа, резюмирует:
– Дурочка. У него таких, как ты, на каждый день недели. Езжай, завтра поговорим.
И я еду. Нарушая правила, наплевав на собственную безопасность, неуклюже вписываясь в повороты. Еду, пытаясь убежать как можно дальше от дачи и засевшего в голове Ванькиного:
– Повтори! Мне в глаза повтори всё, что только что ей сказал!
Теперь и не боль это вовсе. Если и боль, то уже физическая, скручивающая тело, отдающая в висках, саднящая кожу солью прорвавшихся наружу рыданий. Боль, истоки которой даже не нужно искать, а просто принять как данность, не тратя последние силы на мольбы уйти. Не уйдет уже, не теперь, когда мир разделился на до и после. На кадры, которые на зависть моему Незнакомцу, словно выжигаются на подкорке, крича, что из головы уже никуда не денутся: вот я, прижатая Васнецовым к столу, краснею от плюнутых мне в лицо обвинений, вот Ваня, в два шага настигший опешившего любовника, хватает его за грудки и, тряханув, как тряпичную куклу, ревёт:
– Ты что наделал, Миш? Это ж Санька моя… Я же тебя убью теперь. Богом клянусь, пришибу!
Не пришиб. Физически нет, но ни у кого не осталось сомнений, что для именинника Михаил Васнецов сегодня умер. Не умеет Ванька прощать. Не умеет и точка.
И меня не простит: за глупость, за эту наивность, от которой к двадцати пяти не мешало бы и избавиться, за пересуды, которых не избежать, ведь свидетелей их возни было немало. Всхлипываю, треснув по рулю ладошкой, и, наконец, затормозив у подъезда, прячу лицо в шарфе, до того колючем, что даже истерика на задний план отступает. А вместе с этим осеняет другая мысль: или простит? Если уже не простил, оправдав меня тем, что я младшая. Вечный ребёнок для папы, для матери, которая завтра наверняка устроит мне допрос с пристрастием, и для него – тощего в детстве, и огромного, уверенного в своих силах сейчас. Старшего брата, который и ключи-то дал, лишь для того, чтобы уберечь меня от собственной злости.
– Ладно, всё завтра, – шумно выдыхаю воздух, через сложенные трубочкой губы и, наспех утерев слёзы всё тем же колючим шарфом, ступаю на снег. Домой хочу. Под одеяло. К кошкам. Да даже к Герде… Заберусь в постель, а там хоть до утра реви, проклиная прилипшее ко мне одиночество.
Незнакомец
Обычная сегодня ночь, тихая. Настолько беззвучная, что распахни я сейчас окно, протяни руку в морозную пустоту, и без труда расслышу шуршание кружащегося в воздухе снега. Эту неведомую миру музыку, под которую он парит, исполняя незамысловатый предсмертный танец, и под неё же гибнет, мгновенно растаяв на горячей ладони.
Тоскливо. Безрадостно. И, чёрт возьми, одиноко. Мне одиноко в чужой квартире, из которой с уходом Саши выветрилась надежда, вера и… аромат малиновых духов. Если б не гадившие по очереди кошки, за которыми я клятвенно обещал присматривать, сказал бы что и жизнь ушла. Из меня так точно – я либо лежу, рассматривая стены, либо дымлю на кухне, которую к утру придётся долго и упорно проветривать.
Сдулся. Как-то так, разом. Словно вдруг осенило, что эти восемь дней ушли в никуда – ни результата, ни просвета в мозгах, ни каких перспектив… А поводом к прозрению – взбесившее «Ты кто?!» брошенное мне на пороге кем-то из Сашиных друзей. Да тупая пульсирующая боль в затылке, как реакция на осознание, что мне и ответить-то нечего. Этому вот в приличных джинсах, хорошем добротном пуховике, вертящему в руках брелок с логотипом известной автомобильной марки.
А действительно, кто? Человек? Звучит по-дурацки для такого здорового лба, как я.
– А ты? – потому и пошёл в наступление, недвусмысленно загородив проход своими широкими плечами. Просто упёрся локтями в косяки, нависая над неизвестным визитёром, и терпеливо сносил его изучающий взгляд: от кистей до плеч, от плеч к лицу…
Лучше бы брат её нарисовался. С ним хотя бы понятно всё, а этот так странно блеснул глазами, развернувшись на пятках и устремившись по лестнице вниз, что я всерьёз начинаю раздумывать – не подложил ли я Саше свинью своей неразговорчивостью? Вдруг у них там любовь?
Впрочем, какая любовь, если за эти дни я видел его впервые, а он обо мне и не слыхивал даже? Верчусь на диване, никак не находя удобную позу, и нет-нет, да на часы кошусь – начало первого. Соседи сверху притихли, убавили, наконец, телевизор и прекратили одним им понятные хождения по скрипучему полу. Уличные псы и те не воют, так почему не сплю?
Наверно, всё просто: я этого ждал – внезапного щелчка провернувшегося ключа в замке и громоподобного лая Герды. Вернулась! Сажусь, протягивая руку к креслу, чтобы натянуть спортивки, да не спускаю глаз с тонкой полоски света, льющейся из-под двери. Можно подумать моргни я, и она тут же исчезнет.
– Саша? Ты же до обеда должна была… – она вздрагивает, резко разворачиваясь на звук моего удивлённого голоса, а я теряюсь от одного вида её зарёванного лица.
Ну, твою мать! Значит, и впрямь поднагадил! Да так сильно, что и кандидатом наук быть не нужно, чтобы понять, что Саша с трудом держится на ногах вовсе не от алкоголя, в моём представлении льющегося рекой на шумных семейных праздниках. Истерика её вымотала, всё просто.
– Саш, нормально всё?
– Отлично, – девушка всё-таки вешает пуховик, расправляя на бёдрах заляпанное чем-то платье, и в противовес собственным словам шмыгает носом. Разок, другой, после чего косится на дверь кухни, видимо принюхиваясь, и с тяжёлым вздохом переводит взгляд на меня. Попался.
– Курил, – а чего отпираться? Часто и долго, совершенно уверенный, что пока я тут кисну от одиночества, Саша вовсю веселится. И не подумайте, она заслужила, просто я человек обычный, земной, и крыльев, как эта девушка за спиной не ношу. Потому и бороться не стал с каким-то совсем неуместным собственническим чувством, мгновенно разлившимся по венам, едва она уселась в такси – привык я, что она рядом. Потому что кроме неё – никого.
– Прибьёшь?
– Дурак! – шепчет беззлобно, качнув головой и бросая на полку незнакомый автомобильный брелок, и на мгновение замирает перед зеркалом. – А я шашлык не привезла. И торта нет, ни кусочка.
Словно это важно вообще!
– Торт ты мне не обещала.
– Но привезти хотела, – она улыбается виновато, будто прокуренная мной квартира просто цветочки на фоне забытого на даче мяса и, не выдержав моего взгляда, прячется за водопадом волос, низко склоняя голову.
Зря я её ухажёра домой не пустил. Теперь хрен пойми, как извиняться. Тем более что хозяйка проходится ладошкой по морде назойливой стаффихи, шепчет ей что-то безумно приятное, и украдкой мазнув безразличным взором по моему хмурому лицу, семенит к спальне, не оборачиваясь желая спокойного сна.
А какой теперь сон к чертям? Когда и соседи сверху вновь врубили телеканал «РОССИЯ», и Герда поскуливает, растянувшись у моего дивана, а Саша закрывается в ванной и неприлично долго не выключает воду.
Приревновал, значит. Этот её в пуховике и модных джинсах. Мне ни слова не сказал на прощание, а на девчонке отыгрался… Иначе с чего бы реветь, а Саша именно этим и занимает. С часу до трёх пятнадцати то и дело высмаркивается, заставляя собаку насторожённо прислушиваться к тишине. И меня заодно, ведь чем чаще раздаются эти пусть и еле различимые всхлипы, тем тяжелее лежать, заведомо зная, кто во всём виноват.
