Текст книги "Незнакомец (СИ)"
Автор книги: Евгения Стасина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)
ГЛАВА 32
Незнакомец
У меня испарина на лбу проступает. Не знаю, в похмелье ли дело или в той суете, что уже час, как завладела моей и без того беспорядочной жизнью, но проходиться по лбу рукой не спешу. Таращусь в потрескавшуюся плитку под своими ботинками, и никак не решаюсь обвести взглядом унылые синие стены местного роддома. Холодного, пропахшего лекарствами и наполненного звуками детского плача…
Чёрт, да они и на плачь непохожи: визг, писк, мяуканье. Вряд ли когда-то я слышал нечто подобное, ведь этот страх, что прямо сейчас завязывает мои внутренности в тугие узлы, явно мне незнаком. Как незнакомо и это новое чувство, что стремительно расцветает внутри – тепло, странное, необъяснимое, распирает грудь и вот уже мчится по венам, заставляя каждую клеточку тела млеть от неизведанной ранее эйфории. Я стану отцом – звучит дико, пугающе, а сердце всё равно взволнованно скачет под рёбрами…
– Я тебе кофе принесла, – Саша садится рядом, едва ли не насильно впихивая мне в руку бумажный стакан, и устало откинувшись на жёсткую спинку скрипучей скамейки, глаза прикрывает. – Нужно твоим позвонить.
Зачем? В операционную их не пустят, взглянуть на внука раньше утра не позволять. Нас –то не гонят лишь потому, что предусмотрительный брат Саши Брагиной, пихнул врачу пару рыжих купюр, отрытых в моём кошельке. Пихнул уверенно, словно ему не раз приходилось договариваться с белым халатом, и, заложив за ухо папиросу, отправился на крыльцо. Счастливчик. Я бы и сам от пары затяжек не отказался, только похмелье моё и без того нестерпимо болезненное…
– Сообщу, когда всё закончится, – потому и голос мой звучит хрипло, потому и вполне закономерный вопрос с большим опозданием слетает с пересохших губ. – Зачем она приезжала?
Явно же не меня возвращать. Иначе растолкала бы прежде, чем её скрутили болезненные схватки, а перепуганная хозяйка бросилась вытирать пол, залитый отошедшими водами. Закатила бы грандиозный скандал, уверенная, что я до сих пор не в курсе истинного положения дел, а после стыдливо потупила взор, лихорадочно ища разумное объяснение моим подозрениям… И нашла бы, поверьте, Марине не привыкать.
А вот Саша врать совсем не умеет: закусывает губу, застигнутая врасплох внезапно проснувшимся во мне интересом, и, в попытке оттянуть время, бросает первое, что приходит ей в голову:
– Для человека, узнавшего о предстоящем отцовстве за неделю до родов, ты хорошо держишься, Глеб.
Разве? Посмеиваюсь, демонстративно выставляя вперёд дрожащую ладонь, и, сам уткнувшись макушкой в стену, признаюсь:
– Просто во мне до сих пор слишком много коньяка.
Просто я до сих пор не осознал головой, что на самом деле здесь происходит. В этом городе, встретившем меня неприветливо, а спустя три недели ставшем едва ли не родным; в этом коридоре, не знавшем ремонта, наверное, с прошлого века; рядом с ней – не на шутку взволнованной, уставшей, но продолжающей сидеть рядом, только лишь потому, что мне это действительно нужно. Она нужна, вся целиком: с этими глазами, сегодня как никогда задумчивыми; с растрепавшейся копной каштановых волос, играющих переливами в тусклом свете потрескивающих ламп; с этой улыбкой, что на мгновение поселяется на губах, и одним своим видом помогает мне немного расслабиться. Вдохнуть полной грудью, унять дрожь в коленях и, поставив стаканчик с нетронутым кофе на пол, честно признаться:
– Наверное, я просто его хотел. Сына, – пожимаю плечами, уверенный, что уж в этом моё чутьё меня не подводит, и сам приподнимаю вверх уголки своих губ. – Все хотят. На футбол водить, вместе хоккейные матчи смотреть, учить его рыбачить… Не знаю, смогу ли, но определённо хочу.
Хочу, и стоит пустить эту мысль в голову, всё остальное становится вдруг неважным… Марина, разрушившая наш брак; Артур, возможно, приложивший руку к моему избиению; родители, что ещё долго будут закатывать глаза на мою упёртость в вопросах развода. Всё неважно, даже эта чёртова амнезия, с которой, наверное, мне стоит уже смириться. Заняться настоящим и перестать подбирать ключи к дверям, которые наверняка заперты неспроста. Мной же заперты, а значит пусть под замком и остаются, верно?
Нет, ведь как ни крути, а ощущать себя цельным всё равно не выходит. Потому и нахожу Сашу глазами, только сейчас замечая, как сильно на неё подействовали мои слова. Она уставилась в стену, нахмурила лоб и, раздумывая над чем-то, ведомым лишь ей одной, безжалостно мнёт в руках бумажный платок.
– Саш, – его забираю, ловко забрасывая в урну, стоящую у скамьи, а эти самые пальцы, в своих грею. – И всё-таки, почему?
Ночь на дворе, начало второго… Для дружеского визита неприлично поздно, да и дружбы между ними никогда не было. Был лишь я и две краткие встречи, каждая из которых заметно ударила по Сашиным нервам. Они и сейчас шалят: её взволнованный взгляд выдаёт. Не мёд это теперь, не янтарь – купающееся в золотистых лучах пробуждающегося солнца море, на дне которого сегодня бушует шторм. Неконтролируемый, тот, что не усмиришь одним взмахом пушистых ресниц, как бы она не старалась… Наверное, поэтому наполняет лёгкие пропахшим белизной кислородом, и не расцепляя наших рук, с придыханием выдаёт:
– Просьба у неё ко мне была.
– Настолько важная, что она примчалась к тебе в такое время? – за двести километров от платной клиники, где прямо сейчас над ней колдовали бы лучшие специалисты района?
– Настолько важная, Глеб, что стоило мне отказать, и мы оказались здесь, – опускает глаза, похоже, коря себя за случившееся, и, краснея, заводит непослушную прядь за ухо. – Господи, а может она права была? Потому что я не представляю, как тебе это сказать… Не знаю, как люди сообщают о подобном…
Как есть… Хочу коснуться её щёки, в надежде, что это поможет ей собраться с духом, да только торопливые шаги, эхом отдающиеся в пустом коридоре, не оставляют нам шанса на разговор. Важный разговор, который теряет всякую ценность, едва рядом с нами останавливается замученная акушерка.
Вздыхает, сунув в карман только что стянутую с головы медицинскую шапочку, и, пристально зыркнув на меня сквозь толстые стёкла очков, резюмирует:
– Мальчик. Три двести, сорок восемь сантиметров, – бросает будничным тоном, запоздало цепляя на серое от усталости лицо не самую естественную улыбку, и пряча пересохшие от антисептика руки за спину, без всякого энтузиазма совет даёт. – Шампанское открывай!
Выдохнуть можно, да? Улыбнуться, наконец, чтобы эта женщина перестала глядеть на меня как на сумасшедшего, и, наверное, о чём-то её расспросить… А я истуканом стою. Безвольными плетями, опускаю руки по швам и единственное, что могу, побелевшими от волнения губами одно лишь слово из себя выдавить:
– Спасибо, – то ли ей, то ли этому миру, что, кажется, немного оттаял по отношению ко мне и одарил хоть чем-то хорошим. Единственным лучиком света, что светит за одной из этих дверей…
Пячусь назад, чертыхаясь, когда случайно задетый ботинком стакан заваливается набок, заливая пол коричневой жижей, и под дружный смех стоящих поблизости женщин, на скамейку сажусь.
– Ох, как его пришибло! Даже о жене не спросил!
И вправду… Вскидываю лицо, вопросительно выгибая бровь, а доктор лишь головой качает:
– Да в порядке она, в порядке. Сейчас в палату интенсивной терапии переведём, через час и мальчишку к ней отправим. Вас пустить не могу, уж простите, правила, но телефонные звонки у нас не запрещены, – и сама пятится назад, теперь улыбаясь куда теплее, но прежде чем развернуться на пятках, по голове себя бьёт. – Ах да! Резус-конфликт никто не отменял, так что будем придерживаться плана её лечащего врача. Вам с ним, кстати, повезло, не проглядела… Так что введём антирезусный иммуноглобулин и, дай бог, жена ещё не одного наследника вам родит!
Что за чёрт? Киваю, как болванчик, ни слова не понимая из того, что она пытается мне объяснить, и лишь с благодарностью на Сашу гляжу, в отличие от меня довольно резво бросившуюся за ней вдогонку:
– Простите… А что это?
– Резус-конфликт? – вижу, как доктор очки поправляет, явно раздосадованная тем, что не успела дойти до ординаторской, и сам на ногах выпрямляюсь, заметно теряясь под её осуждающим взором. – А папаша разве не знает?
Нет, как не знает и собственную жену, так что же говорить о её анализах? Подхожу ближе, неопределённо пожимая плечами, а измученная ночной сменой женщина, вздохнув, на Сашу взгляд переводит:
– Довольно распространённое явление, среди пар, где женщина резус-отрицательна, а отец резус-положителен. Но пугаться этого вовсе не стоит, главное, вовремя провести профилактику. Что ж вы, мужчина? В обменной карте вашей жены чёрным по белому написано, что на двадцать восьмой неделе подобную процедуру она уже проходила. Просыпаться пора! – недовольно закатывает глаза, качая головой на мою несобранность, и больше ни разу не взглянув ни на меня, ни на притихшую рядом со мной волонтершу, прочь уносится, теперь куда быстрее, чем можно было от неё ожидать. Даже дверью хлопает громко, наверняка, чтобы до нас окончательно дошло, что больше ничего разжёвывать нам она не станет. Устала: от жёсткого графика, от крикливых рожениц, от не менее крикливых младенцев и бестолковых отцов, совсем не интересующихся течением беременности.
– Глеб, – я так и стою, уткнувшись взором в дверь, что закрылась за спиной акушерки, а как всегда обеспокоенная чужими проблемами Саша, меня уже в сотый раз за рукав дёргает. Лоб хмурит, заботливо расправляет складки на моём джемпере, прикладывая немало сил, для того чтобы её улыбка выглядела как можно беззаботнее:
– Сказали же, что ничего страшного… Чего ты завис?
И вправду? Марину на ноги поставят, необходимый ей препарат введут, мальчишку вот-вот переведут к ней в палату… Разве есть о чём переживать? Сейчас, когда стоит воспользоваться советом врача и пойти закупиться шампанским?
Вряд ли, а я всё равно не сразу отмираю. Улыбаюсь вымученно, и сам не понимая, почему эта новость так сильно на меня подействовала, и, кивнув девушке, уже подхватившей со скамейки наши небрежно брошенные куртки, послушно за ней к дверям двигаюсь. По пустому коридору, где звуки наших шагов подобны грому… Взрыву, сметающему всё на своём пути, ведь стоит притормозить, не дойдя до порога лишь пары шагов, как вокруг остаются одни руины…
– Ты чего? – Саша рукой машет, призывая меня ускориться, а я задыхаюсь, так сильно оттягивая вниз ворот душащей меня кофты, что треск ниток наверняка слышен этажом ниже:
– Ничего, – веду головой, и сам не понимая, произнёс ли это вслух, и, испуганно глянув на собственные руки, что сами собой сжались в кулаки, себе под нос шепчу:
– У меня первая. Отрицательная.
* * *
Жизнь – это что-то куда более сложное, чем череда похожих друг на друга событий. Это целый механизм, который легко можно вывести из строя, спрятав даже самый крохотный винтик в карман... Забыть про него, случайно выронить, не сразу заметив пропажу, а потом долго, мучительно долго ломать мозги, отчаянно пытаясь оживить внезапно вставшую конструкцию. Бессмысленную, совершенно бесполезную конструкцию, отказывающуюся работать без этой крохотной детали, что прямо сейчас попадает мне в руки…
– Глеб, ты начинаешь меня пугать! Ваня ждёт, – Саша подходит ближе и пристально вглядывается в мои глаза, на этот раз смотрящие сквозь неё. Впервые не замечающие ни её красоты, ни явного беспокойства, что выдают с головой эти поджатые губы, морщина, полоснувшая лоб, и тонкие пальцы, что прямо сейчас касаются моего лица, настойчиво требуя отозваться. Пробегают по скулам, обхватывают подбородок, ныряют в волосы на затылке, но, так и не добившись реакции, обессилено опускаются мне на плечи… Поникшие плечи, не выдержавшие внезапно обрушившейся на них реальности.
– Он не мой.
Всё до смешного просто. Всё это время ответ на все вопросы лежал на поверхности, а я просто не хотел его замечать. Не хотел признавать, что моя жизнь дала трещину многим раньше, чем я покинул нашу с Мариной квартиру, обратился к юристу и снял обручальное кольцо с безымянного пальца. Куда раньше, чем эта девушка, что ошеломлённо глядит на меня из-под пушистых ресниц, подобрала избитого незнакомца в том пустом гаражном кооперативе.
– Он не мой, – повторяю, смахивая с макушки колючий снег, вновь засыпающий козырёк старого городского роддома, и, выудив из кармана сигаретную пачку, безуспешно пытаюсь закурить. Несколько папирос валятся нам под ноги, чёртова зажигалка отказывается разгораться… Отказывается работать именно сейчас, когда несколько глубоких затяжек, единственное, о чём я хочу думать! Единственное, чего я хочу – травиться горьким никотином и просто выдыхать дым, рваным облаком повисающий в морозном воздухе. Неужели это так много? Неужели я не заслужил, хотя бы такую малость?
– Сейчас, – словно почувствовав, насколько мне это необходимо, Саша набрасывает мне на плечи куртку, которую всё это время держала в руках, бегом мчится к машине брата, а через мгновение уже подносит к моим губам огонёк, предусмотрительно прикрывая его ледяной ладошкой от ветра. Не спрашивает ни о чём, не пытается залезть в душу – просто ждёт, теперь и сама опасаясь глядеть мне в глаза. Знает, наверное, что ничего в них нет. Я пуст.
– Я в ноябре узнал, – заговорить могу и то только тогда, когда в урну летит докуренный до самого фильтра окурок.– Совершенно случайно. Марину тогда на сохранение положили, врачу не понравились результаты анализов... Чёрт! – смеюсь, вспоминая, как она тогда причитала, что клиника просто сосёт из нас деньги, и вновь лезу в карман за сигаретной пачкой. – На что её только не проверяли… Её и … ребёнка, – заканчиваю после секундной заминки, а Саша в попытке меня поддержать, плеча моего касается:
– Глеб…
– Нормально всё. Я это уже пережил. Правда. По-настоящему трудно было только вначале, когда нас доктор к себе в кабинет пригласила. Руки у меня тогда тряслись… Решил, с ребёнком что-то серьёзное.
Я ведь его хотел. По-настоящему хотел, и даже не так важно было мальчик или девочка… Главное, что наш. Мой и Маринкин. Чёрт… Не по-мужски, знаю, а стоит вспомнить, и в уголках глаз влага собирается. Смеюсь нервно, жмурясь и торопливо растирая переносицу, а Саша пальцы свои заламывает.
– Прости. В общем, мы с Мариной до чёртиков напуганные по креслам расселись, а её гинеколог извиняться начала. Говорит, в лаборатории что-то напутали… Мою группу крови неправильно определили. Что у них такое впервые, и они обязательно проведут проверку… Честно, я даже слушал вполуха, – ерунда же, могу пересдать. – А потом она про какой-то белок говорить начала, про резус-конфликт, про то, как нам повезло, что эту ошибку вовремя выявили и меня прошибло. Повезло, понимаешь? Потому что у сынаа вторая положительная, Саш.
Раз за разом прохожусь пятернёй по влажным от снега волосам, а когда ощущаю, непонимающий взгляд, приклеившийся к моей щеке, руки в карманы прячу.
– Ты в школе хорошо училась?
– Отличница, – краснеет, смущённо, а я даже не удивляюсь тому, что она и в школе лучшей была. Прилежной, правильной… Мне вот похвастаться нечем:
– А я всегда в троечниках ходил. Только с математикой у меня проблем не было. А ещё знаешь, что запомнил?
– Что? – она ныряет подбородком в шарф, втягивает голову в плечи, хмурясь тому, что я в очередной раз чиркаю зажигалкой, и дыхание задерживает, готовая к любому ответу. А для меня ответ этот – яд, что тут же в кровь проникает:
– У двух резус-отрицательных родителей никогда не родится резус-положительный ребёнок. Аксиома. А я отрицательный, Саш. Так что не в лаборантке дело.
Замолкаю, неспешно протопав к краю крыльца, и закидываю голову к небу, вновь задавая себе вопрос, который меня ночами мучил: почему? Только и звёзды молчат и луна эта безобразно плоская ответ мне давать не торопится. В нём ведь и нужды никакой нет – ничего уже не изменить.
– Я думаю, Марина и сама не ожидала такого поворота. Видела бы, ты как она побледнела, – каким ужасом горели её синие глаза, испуганно заметавшиеся по нашим с доктором лицам. Холодные синие глаза, которые раньше я так часто сравнивал с безоблачным небом, а они были не чем иным, как куском обжигающего льда. – Не знаю, может, и правда запуталась… Нелегко, наверное, всё держать под контролем, когда спишь сразу с двумя…
– Так она во всём призналась?
– Нет. Да я и не спрашивал. Собрал вещи, перебрался в другую квартиру, в работу ушёл с головой… Разошлись как-то по-тихому.
– Без скандала, – заканчивает за меня и, неслышно протопав по скользкому крыльцу, останавливается рядом, теперь нервно покусывая свою нижнюю губу. – Разве так можно? Я ведь сегодня поверила ей…
Я тоже верил. Все эти годы верил, пока мой мир в одночасье не рухнул. Всё, что я выстраивал годами, за какую-то долю секунды вдруг потеряло смысл: теперь не стоит её любить, не стоит касаться её живота, не стоит выбирать имя малышу, который никогда не назовёт меня папой. Паршиво, как ни крути…
– Глеб, – Саша машет рукой сигналящему нам Ване, умоляя подождать хотя бы ещё минуту и, развернувшись спиной к белому внедорожнику, выдыхает, обеспокоенно всматриваясь в мои глаза:
– Ты знаешь, с кем... Помнишь с кем она…
– Изменяла? – заканчиваю сам, понимая, что в одиночку Саша не справится и только сейчас заметив, с какой силой она мнёт в руках ткань собственного пуховика, ухмыляюсь горько:
– Да.
ГЛАВА 33
Незнакомец
Я сам этого хотел. Хотел вспомнить, не слишком-то задумываясь о последствиях, а теперь до зуда в руках мечтаю сгрести эти чёртовы воспоминания в кучу и затолкать обратно. Как можно глубже, чтобы перестали прорываться наружу, мельтешить перед глазами и заставлять меня продолжать идти по плохо расчищенной тропинке к неприметному дому на краю дачного посёлка. Идти быстро, в то время как больше всего на свете хочется никогда не достигнуть крыльца. Не открывать дохлую калитку, чей скрип в этой глуши звучит особенно резко, не заглядывать в окна, в одном из которых угадывается знакомый силуэт, замерший с чашкой чая у невесомой полупрозрачной занавески.
Слава. Чёрт побери, что бы ни говорил отец, мне до последнего не верилось, что все дорожки когда-то сойдутся и приведут меня именно сюда.
Он же брат. Мой старший брат. Тот самый парень, что впервые усадил меня на велик, а, повзрослев, давал советы, как вести себя с девчонками. Дурацкие советы, ведь ни на один из них белокурая соседка с голубыми глазищами так и не купилась, но воспоминания о том времени всё равно тёплые. Из разряда тех, от которых губы сами собой растягиваются в улыбке, ведь где-то лишь в моей голове тут же раздаётся до боли знакомый ещё ломающийся голос:
– Красивая. Мелкая только. А с мелкими всегда больше возни, они любят цену себе набивать.
Интересно, долго возился? Долго её соблазнял, или заметно повзрослевшая, сменившая фамилию и теперь достающая ему до плеча Марина перестала быть трудной добычей? Вряд ли я когда-то узнаю.
Усмехаюсь, сплёвывая на снег разлившуюся по горлу горечь, и, чёрт знает зачем угрожающе размяв затёкшую шею, у порога торможу. А он открывает довольно быстро:
–Ты чего в такую рань? Шесть утра.
В его руках всё та же кружка с дымящимся чаем, на голове бардак, а на футболке, нелепая надпись, которую после многочисленных стирок уже не прочесть. Да и не до неё сейчас: без лишних слов, отодвигаю его в сторонку, прохожу в нагретый дом, и, сбросив ботинки, неспешно оглядываю знакомые стены, вешая на вовремя замеченный крючок холодную после улицы куртку. С чего начать? С главного:
– Марина родила.
Не хочу я на него смотреть, не готов, ведь всей жизни не хватит, чтобы переварить случившееся, а глаза сами его находят. Против воли следят за тем, как его лицо вытягивается, как пальцы, дрогнув, расплёскивают кипяток по серым спортивкам, и с каждым мгновением всё сильнее затягиваются пеленой. Красным маревом, постепенно заволакивающим и ум, прямо сейчас не находящий ни одного аргумента, чтобы не съездить по Славкиной челюсти кулаком…
– Поздравляю! – особенно в эту секунду, когда он неумело пытается скрыть собственные эмоции и так приторно улыбается, сгребая меня в братские объятия, что даже воздухом с ним одним дышать физически нестерпимо. Душит: смех его неестественный, руки, обхватившие меня и теперь напрасно пытающиеся приподнять, и слова, в суть которых я даже не пытаюсь вникать. Что-то стандартное, рядовое для подобного случая: я – мужик, сын – богатырь, а Маринка – умница. Всё то, что, по сути, должен сказать ему я.
С каменным лицом замираю, в ответ чересчур сильно хлопнув брата по лопаткам, и, больше не в силах выдерживать эту дешёвую постановку, одну лишь фразу хриплю:
– Прекращай.
Сорвусь скоро, потому, всё такой же хмурый, сам освобождаюсь из этих тисков, и уверенно двигаюсь в сторону кухни, где наверняка стынет завтрак: три горячих бутерброда, варёное яйцо и небольшая пиала с творогом. Всё как всегда.
Яйцо, зачем-то подхватываю с блюдца, подбрасывая вверх, как теннисный мячик, и, крепко сжав его в ладони, на Славкин стул сажусь.
– Я тебе принёс кое-что, – произношу, прочистив горло, и лезу в карман толстовки, что торопливо натянул на себя в родительском доме минут сорок назад. Свёрток бросаю на стол, а сам на спинку стула откидываюсь. – Посмотришь?
А у него есть выбор? Щурится, явно заподозрив неладное, но вот уже тянется к неизвестному предмету, замотанному в кухонное полотенце. Побаивается, вижу, возможно, даже догадывается, что ничего хорошего под вафельной тканью не скрыто, но взгляд свой в сторону не отводит. Ровно до тех пор, пока его пальцы не холодит металл.
– Твой, – цежу, выразительно глянув на стоящий за его спиной набор кухонных ножей, и, устало вздохнув, вперёд подаюсь. – Мыть не стал, но посчитал, что он тебе пригодится.
Картошку чистить, чёртову колбасу на бутерброды кромсать… Или как в прошлый раз – бросаться с ним на меня. Бросаться, потому что иначе не одолеет – комплекция не та.
Усмехаюсь, совсем нерадостным картинкам, тут же воскрешённым в памяти, и, тяжело вздохнув, устало растираю лицо:
– Что делать будем, Слав?
Вспомнил же, пусть пока лишь обрывками: как мы друг на друга с кулаками бросились, как Герда громко залаяла, как в его руках блеснуло лезвие ножа, и как этот самый нож я из его рук выбил. Вспомнил, а что теперь с этими воспоминаниями делать, ума не приложу…
Так может, он подскажет? Находчивый же. Три недели назад неплохо замёл следы. Так чего же сейчас смекалку не проявляет? Только и может, что сдавленно произнести:
– Прости, Глеб. Виноват я перед тобой.
– Виноват? – не удержавшись недобро посмеиваюсь, непроизвольно сжимая кулаки, и еле слышно чертыхаюсь, расправляя пальцы, из которых на стол падает раздавленное яйцо. – Виноват? По-твоему, это всё, что я хотел услышать? Твои извинения?
– А что я ещё могу?
– Ну не знаю, возможно, объясниться? Наверное, я заслуживаю объяснений, ты же с моей женой спал!
С женой! Которую я действительно любил! Все эти годы любил, с самого детства. С того рокового дня, когда ещё мальчишкой перебрался через соседский забор, бросился к кустам малины и остолбенел, потому что малину эту уже она обдирала. Маленькая, на голову ниже меня, с ресницами белыми-белыми, выгоревшими на солнце; в платьице под цвет её неземных глаз и съехавшей набок панаме…
Я её любил. Я её выбрал. Я её добился, а он всё изгадил…
– Глеб… Я не хотел, чтоб так…
– А как ты хотел? – подлетаю к столу, хватаю его за грудки и, хорошенько встряхнув, сквозь сжатые от злости зубы цежу. – Хотел, чтоб я, как полный дурак твоего сына растил, а вы и дальше за моей спиной кувыркались? Так ты это видел?! Отвечай! – вновь встряхиваю его, пока он красный как рак, отчаянно пытается избавиться от моих пальцев, и зубы скалю. – Или надеялся, что я сдохну в том гараже? А?
Как дворовый пёс! Чёрт, да я и есть пёс – всем сердцем преданный семье, любимой женщине, брату и ими же отправленный за ворота!
Отшвыриваю его, всерьёз опасаясь не справиться с собственным гневом, и, взревев во всё горло, чёртов стол переворачиваю:
– Ты же брат мой! Ты же… – кто? Задыхаюсь, обезумевшим взором уставившись на человека, что уже отполз к стене и теперь болезненно морщится, растирая ушибленный при падении затылок, и лишь головой качаю, не в силах договорить.
Потому что не знаю, кто он. Кто мы друг другу теперь. Как не знает и он: дышит рвано, то и дело поглядывая на перепачканное запёкшейся кровью оружие, и, обхватив своё горло, словно вот-вот задохнётся, шепчет:
– Я бы никогда… Никогда бы тебя не убил.
– Разве? – три недели назад он уже доказал обратное. Да, что там… Куда раньше доказал, только духу признаться ему не хватает. Даже сейчас, когда все факты налицо, отпирается:
– И с Мариной было у нас лишь однажды… Знаю, не оправдание, но это случайно вышло, когда ты из города уехал, – умело отпирается, так натурально разыгрывая святую невинность, что какая-то часть меня даже поверить хочет.
Отхожу к окну, опираюсь кулаками о каменную столешницу, и сквозь стекло на двор таращусь. Белый-белый, в отличие от той тьмы, что прямо сейчас душу мою заволакивает… Чем дольше он говорит, тем непрогляднее темнота внутри меня.
– Глеб, не роман это был. Я любил её, скрывать не буду. Давно любил, но против тебя никогда не пошёл бы… Чёрт, да я миллион раз признаться хотел! Если б не Маринкины слёзы, давно бы к тебе в ноги бросился…
– Теперь её винить будешь?
– Нет, просто хочу, чтоб ты знал: до твоего исчезновения у меня и в мыслях не было, что между нами что-то завязаться может… Избегала она меня. После той единственной ночи даже глаз на меня не поднимала. И ребёнок… Я ведь только от тебя узнал, что не твой он. В тот вечер. А как узнал, сам тебе и признался… Поэтому и сцепились, – он замолкает, а я задыхаться начинаю, когда обрывки той ссоры вновь перед глазами начинают мелькать. Славка, сидящий напротив, и несущий какой-то бред, о том, что давно по моей жене сохнет; я, без раздумий сжимающий дрожащие от гнева пальцы в кулак и кровь, хлынувшая из его носа. Герда лает, когда мы кубарем падаем на пол, и с грозным рыком впивается зубами в его штанину, а брат, орёт, чтоб я собаку убрал…
– Я за нож-то только из-за псины твоей схватился. Замахнулся, лапу ей черканул, а ты ещё больше озверел… Глеб, не думай обо мне хуже, чем есть на самом деле. Я подонок, мразь последняя, но чтоб бросить тебя умирать…
– Замолчи! – рычу, лихорадочно шаря по карманам джинсов, а когда непослушные пальцы нащупывают тонкий золотой ободок, брезгливо морщусь, бросая своё обручальное кольцо ему под ноги. Железобетонный аргумент, который он никогда не оправдает – и впрямь закусывает язык, а я, нависнув над ним, точку ставлю.
– Оно в кошельке лежало. В том самом, что я так и не нашёл. Скажешь, что у меня мозги набекрень?
Что не помню, как целый месяц носил его под замком в кармашке для мелочи, а подъезжая к родительскому дому, давясь отвращением к самому себе, обратно на палец цеплял? Чтобы мать не расстраивать, которая с нетерпением внука ждала…
– Марина мне его отдала. А ей ты. Так что хоть раз поступи как мужик, – советую, пока он лихорадочно что-то обдумывает, теперь и вовсе забывая хотя бы изредка наполнять лёгкие воздухом, но, заранее зная, что честью природа его обделила, на шаг назад отхожу. – Трус ты, Славка. Всегда трусом был, таким и помрёшь.
Хоть в этом с отцом согласиться можно. Пусть и горько: голова как никогда светлая, а сердце всё равно ноет. Ноет, потому что тоже памятью обладает: привыкло любить его, привыкло болезненно сжиматься, если Славка с пути сбивается, привыкло к тому, что где-то под этой чёртовой футболкой, которую я безвозвратно испортил, родное ей сердце бьётся. Оно бьётся, а моё с ритма сбивается.
Махнув рукой на этого парня, что обхватил свои колени руками и теперь раскачивается взад-вперёд, пячусь к двери и, наткнувшись на стену, выдыхаю – конец. Бесконечным поискам ответов – конец и прошлой жизни, в которой я его оставляю. На пятках разворачиваюсь, как пьяный пошатываясь от усталости, и, запрещая себе в последний раз обернуться, к куртке своей тянусь… А он так внезапно мне в спину бросает:
– Ладно. Правда нужна? Так это я… – с надрывом, вроде бы зло, а звучит так, словно слова эти с трудом ему даются. Дыхание спирает, волнение тошнотой к горлу подкатывает… Откашливается в кулак, обессилено приваливаясь к косяку, и, глядя куда угодно, лишь бы не на меня, продолжает куда смелее:
– Ты психанул, покурить пошёл, а я испугался… Знал, что теперь о нашей с Мариной связи семья узнаёт: мать меня возненавидит, папаша твой денег лишит… А мне и так жить не на что – с работы вылетел. Тогда и созрел план: тебя не станет, твои рестораны Маринке перейдут. Квартира в центре, Гелик твой… Из-за денег я это сделал, ясно? Знаешь же, мне всегда мало, – выплёвывает, не забывая ухмыльнуться на последней фразе, и замолкает резко. Видать, вопросов ждёт…
– А сын?
– Сын? Вырастил бы. Мать бы одобрила: тебя нет, Маринка убитая горем вдова. Кому, если не старшему брату ответственность на себя взять? Годик бы скрывались, а потом свадьбу отгрохали. Всё в шоколаде, Глеб. Я в шоколаде: любимая женщина рядом, мой ребёнок и твои деньги. Доволен?
Нет. Медленно натягиваю куртку, мечтая, чтобы он поскорее заткнулся, а брат словно во вкус вошёл. Ближе подходит, смотрит прямо, не мигая, и решительно до конца идёт:
– Рассказать тебе как? Я сзади подкрался, пока ты у деревьев курил. Оглушил, а потом немного душу отвёл – ты же с детства моя головная боль. Вечно впереди: любимец семьи, настоящая гордость! А я так – тень, обуза, от которой уже не избавиться… Кто бы знал, что Слава-неудачник обскачет самого Глеба Ковалевского? – улыбается и, подойдя вплотную, прямо в лицо кидает:
– Я тебя в багажник, как какой-то мешок с говном бросил! А дальше ты сам знаешь: доехал до соседнего города, случайно наткнулся на гаражи. Выбрал заброшенный, чтоб с замком не возиться, и оставил тебя умирать. Ты же уже и не дышал почти… А кольцо… Кольцо я сам Маринке отнёс. Сказал, что мы с тобой поругались, что ты ушёл, а кошелёк случайно во время драки выронил. Так что, не виновата она. Ни в чём не виновата, ясно?
Яснее некуда. Нащупываю холодную ручку, но прежде чем успеваю опустить её вниз, Слава руку вперёд выбрасывает, не давая мне открыть дверь:
– Дальше что? Сдашь меня? Полиции или отцу своему?
Чёрт знает. Не думается никак. Когда в глаза ему смотрю, сегодня совсем незнакомые, мыслить связно не удаётся. Потому лишь отталкиваю его в сторону и, наконец, пускаю в нагретый дом колючий январский воздух. Шаг за порог делаю, второй, а он всё смотрит и смотрит мне вслед, кожей чувствую.
