Текст книги "Незнакомец (СИ)"
Автор книги: Евгения Стасина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
ГЛАВА 29
Саша
Едва синий Ниссан отъезжает от моего кафе, кружка, которую я вот уже секунд тридцать безуспешно пытаюсь обмотать газетой, выскальзывает из рук и разбивается вдребезги, усеивая осколками пол под моими ногами. Их бы прибрать, прежде чем неуклюжие рабочие растащат стёкла по всему залу, а я с места сдвинуться не могу. В окно смотрю, над его словами раздумываю… Зачем спрашивается? Ведь сколько бы я тут ни простояла, вывод всегда будет только один – Слава прав.
Та Саша Брагина, что внимала бабушкиным наставлениям, любила женатого на расстоянии и радела за каждого брошенного пса в районе – поехала бы. Возможно, неохотно и краснела бы непременно весь вечер, но осмелиться лишить его семью права хотя бы разок с благодарностью взглянуть ей в глаза, ни за что не посмела бы. Потому что для них это важно, а для неё невозможно – отнять у людей шанс самим себе доказать, что они умеют ценить такие подарки судьбы, умеют быть благодарными и прекрасно знают, что сердечное материнское «спасибо» в этом мире значит значительно больше огромного букета цветов.
Господи! Как меня, вообще, угораздило так усложнить собственную жизнь?
Намеренно не гляжу на притихших девчонок, наконец, опускаясь на корточки и торопливо сгребая в ладошку осколки, да лихорадочно выход ищу… Лишь одна причина, чтобы и дальше оставаться трусихой; с десяток, чтобы набраться, наконец, смелости и взглянуть собственному страху в лицо.
– Не моё дело, конечно, но он прав, – ещё и Сенька масла в огонь подливает. Столько дней отмалчивалась, наверняка злясь на меня за Алёнкин уход, а теперь подходит ближе, устало вздохнув, подхватывает с пола веник, и, оттеснив меня в сторону, за пару секунд сметает на совок мелкую стекольную крошку.
– На месте его жены, я бы напряглась, Сань, – осколки отправляет в мусорку, а меня, и сама того не ведая, едва ли не насмерть пронзает плохо скрываемым во взгляде укором. – Ну, сама посуди: разве не странно, что он постоянно трётся рядом с тобой? Вместо того чтобы обхаживать беременную супругу?
– Он ко мне привык…
– П-ф-ф, вот только нам не заливай! Он же не пёс, чтобы теперь за тобой хвостом ходить! И потом, мы с Юлей давно заметили, как вы друг на друга смотрите. Точнее, он смотрит, а ты глаза прячешь… Саш, съездила бы ты, пока его наблюдательный братец не донёс свои мысли до его жёнушки. Уж лучше один вечер перетерпеть, чем потом вспоминать, как беременная женщина тебя за волосы оттаскала.
Вот так. Всего лишь несколько минут, а меня уже дважды уличили в подлости. И если Слава и сам до конца не верил в то, что холодным тоном плюнул в моё лицо, то Сенька, похоже, в своей правоте не сомневается. Оставшиеся чашки бросает в одну из коробок, а пыльный облезлый веник, пихает мне:
– Соберись уже. И, ради бога, не вздумай при них краснеть. Ты человека спасла, а уж как далеко тебя в этом спасении занесло никому знать необязательно, ясно? Да и не виновата ты, у него даже кольца на пальце не было, мы с девчонками сразу отметили. Всего один вечер, Саш…
И то верно. Только это на словах легко, а в жизни… Да если б я только знала, как всё исправить, давно бы уже сделала! Впрочем…
Закусываю губу, кивком головы поблагодарив кондитера за ценный совет, и, решительно подобравшись, всё же к кабинету иду. Лишь пару шагов, а чем ближе к двери, тем дышать тяжелее. Страшно. От того, до чего они договориться могли, пусть ни криков, ни грохота из-за двери не раздаётся; от того, до чего мы дойдём, если я и дальше буду прятать голову в песок:
– Глеб, можно тебя? – скромно постучавшись, заглядываю в крохотное помещенье и выдыхаю уже от того, что он в ответ мне улыбается.
Спокойный, и пусть до сих пор хмурый как туча, но хотя бы вчерашней серости на лице не видать. Поднимается, что-то бросив Артуру, по-хозяйски развалившемуся в моём кресле, и послушно топает следом за мной в пустую кухню. Нога в ногу, не сводя глаз с моего затылка. От ощущения его близости кожу покалывает, а от осознания того, как мы друг от друга далеки – грудь острыми иголками пронзает.
– И как всё прошло? – и лучше заговорить, чем позволить себе об этом думать. Поэтому обхожу стол для раздачи, приваливаюсь спиной к холодильнику, и ответа жду. Глаза в глаза, уже и без слов понятно, а стоит мужскому голосу коснуться моего уха, холодно:
– Как обычно. Не бери в голову, Саш, зря я на тебя всё это вывалил.
Наверное, только имею ли я хоть какое-то право в этом ему признаваться? Человеку, которому нужно проехать не одну сотню километров ради возможности выговориться? Нет, а значит и права на слабость у меня никого:
– Не говори ерунды, – веду головой, и, вцепившись пальцами в ткань своей жилетки, ком в горле сглатываю – храбрость отныне не мой конёк.
– Глеб, тут Слава приходил, – тем более, когда стоящий напротив мужчина и сам в лице меняется. Косится в сторону зала, но, не заслышав знакомого голоса, лишь кивает, осознав, что визит этот был уж слишком коротким.
– И что сказал?
– Что твоя семья будет рада видеть меня у себя. Я отказалась, – губу закусываю, и прежде чем он успевает вздохнуть с облегчением, шепчу, – а теперь понимаю, что зря. Это всего лишь ужин, Глеб. Любой бы на моём месте согласился.
Любой, кого бы ни грызло изнутри чувство вины перед ни в чём не повинной женщиной… И неважно, что мой Незнакомец и её давно во враги записал:
– Так правильно. Один вечер и больше мы к этому не вернёмся, – они наверняка вздохнут с облегчением, и ещё долго будут слать мне поздравительные смс, а я со временем свыкнусь с тем, что отныне подлость моё второе имя. Не смертельно же. – И потом, может, я буду тебе полезна? Со стороны многое видится иначе…
Рассказы родных о том, каким прекрасным мужем он был – как шанс для него всё исправить; задумчивый взгляд Марины – лишь ширма, за которой прячется целый океан нежных чувств; резкие фразы брата – лишь способ его защитить… Кто знает, вдруг Глеб верит лишь в то, во что ему отчаянно хочется верить? Потому что так проще и оправдывать самого себя не придётся?
Отталкиваюсь от холодильника, намереваясь уйти, пока он не принялся меня отговаривать, а он, воплощая в жизнь все мои страхи, внезапно мою ладошку перехватывает. Аккуратно, почти невесомо, а пальцы его для меня, всё равно что оковы… Только избавиться от них поскорее не хочется…
– Ты хоть представляешь, каково тебе будет?
– Да, – даже сейчас, когда, нарушая все мыслимые законы, он подносит мою руку к губам. Целует, обжигая кожу горячим дыханием, и словно опасаясь взглянуть на мои заалевшие щёки, шумно выдыхает, оставляя тонкое запястье на растерзание холоду…
– Спасибо. Тебя подвезти?
– Нет, лучше напиши адрес.
Ведь чем дольше мы так стоим, в одном метре друг от друга, тем сильнее мне хочется придерживаться первоначального плана… Трусом быть даже легче, порою для собственного сердца так безопаснее.
Незнакомец
Она ничего от меня не требует. Не предпринимает попыток воззвать к моей совести, не пытается разузнать, где я провёл вчерашнюю ночь… Всю дорогу до родительского дома Марина молча следит за дорогой, лишь изредка находя глазами мои сложенные на руле руки. Исподлобья скользит взором по пальцам, куда смелее перебегает к запястьям, а наткнувшись на рукава серого пальто, хмурится, до боли закусывая нижнюю губу – из дома вчера я уходил в пуховике, а вместо свежих отглаженных брюк на мне были простые чёрные джинсы. Возможно, мне стоило бы её успокоить, но даже в своём нынешнем состоянии понимаю, что оправдываться смысла нет – ключи от моей однушки демонстративно лежат на приборной панели. Сам же их бросил, желая хотя бы немного вывести эту актрису из равновесия… Знать бы ещё, удалось ли?
Ведь стоит мне припарковаться рядом с машиной Славки, она передёргивает плечами, неспешно приглаживает рукой аккуратно зачёсанные назад кудри и, самостоятельно выбравшись наружу, всё так же без лишних слов, в одиночку семенит по присыпанной солью дорожке. Уверенно, слегка неуклюже из-за выдающегося вперёд живота, до самой двери не вспоминая о моём присутствии. Разве что на крыльце оборачивается, напуганная внезапно выбежавшим на улицу свёкром.
– Глеб! – он её в сторону рукой оттесняет, тут же устремившись ко мне, а она бледнеет, похоже, задетая таким явным пренебрежением…
– Сынок! Ну и заставил ты нас поволноваться!
Плевать на Маринку. На всё плевать. Обнимаю старика, с силой сжавшего мои плечи, и даже не морщусь, когда он, не совладав с бушующими внутри эмоциями, меня по спине кулаком лупит:
– Я думал, больше тебя не увижу! Думал, так и помру, не убедившись, что ты живой! – лупит ощутимо, болезненно, но если кому и больно сейчас по-настоящему, так только ему. Ведь по морщинистым посеревшим щекам скупая мужская слеза бежит, а голос, обычно стальной, громоподобный, нет-нет да срывается… – Ты как? Вот же ж чёрт… Размяк я старый дурак! Если мать твоя увидит, до конца жизни придётся её шуточки терпеть!
Он смеётся над собственной слабостью, на мгновение выпуская меня из рук, чтобы стереть со щёк влагу, а через секунду уже вновь сгребает в охапку, отрывая мои ноги от земли:
– Живой! Живой, чёрт возьми!
– Живой, бать, как видишь, – по плечу его хлопаю, только сейчас осознав, что и сам улыбаюсь как какой-то безумец, да в сторону дома киваю. – Только лучше зайдём, а то мать это быстро исправит: заболеешь, голову мне свернёт.
Раздетый же: ни куртку надеть не потрудился, ни тапки переобуть. Чего доброго, вновь в больницу загремит. И вновь по моей вине.
– Ладно уже, кончай. Сейчас все соседи поглазеть сбегутся…
– И пускай сбегаются! Чего мне стыдиться? Мы с матерью через такой ад прошли, что не стыдно немного всплакнуть, – храбриться, но всё же не противится больше. И к крыльцу идёт, и дверь сам распахивает. – Расскажешь теперь, что стряслось? А то по телефону это не дело.
Знаю. И что навестить его в больнице стоило, и что на звонки нужно было тратить куда больше одной минуты. Только когда рассказать нечего сильно не разгуляешься.
Вешаю куртку, только сейчас заметив путающуюся под ногами Герду, и, хлопнув себя по колену, перед собакой на корточки сажусь:
– А что говорить? Тот вечер я так и не вспомнил.
Помогать мне никто не рвётся, а в одиночку добиться желаемого не выходит. Похоже, не видать мне уже прежней жизни: её из меня выбили и назад уже не затолкаешь, как бы мне этого не хотелось… Пожимаю плечами, с трудом уворачиваясь от шершавого языка обезумевшей псины, повизгивающей от восторга на весь дом, и, убедившись, что рядом нет ни души, на ногах выпрямляюсь:
– Я надеялся, что ты со мной мыслями поделишься, – отец, как-никак. Почему бы к нему не обратиться за советом? Когда решаешь бизнес с другом распилить, или беременную жену бросить? Не робот же я, с кем-то да должен был откровенничать!
– А какие у меня мысли? – только если и так, почему отец хмурится? Почему и сам в коридор выглядывает, словно не хочет, чтобы нас кто-то услышал? Руки в карманы прячет, кустистые брови на переносице сводит, а во взгляде борьба – словно никак не решит, стоит ли … Чёрт возьми, и он туда же? Порываюсь спросить, а он внезапно на шёпот переходит:
– Ладно, в кабинет пошли. Только матери ни слова, я ей обещал об этом с тобой не говорить.
Выдыхаю. Выдыхаю, чтобы не дышать больше, пока следую за отцом к неприметной двери у лестницы. И когда в кресло сажусь, и когда принимаю из его рук бокал, наполненный коньяком, сделать очередной глоток кислорода не тороплюсь, предчувствуя, что смерть от удушья покажется мне цветочками… Огромным весенним букетом на фоне выкошенной травы…
– Славка это, – ведь не этого я ждал.
Давлюсь спиртным, тут же поднося к губам кулак, и теперь не спускаю глаз с напряжённой отцовской спины. Он у окна замер, подхватил двумя пальцами занавеску, и теперь разглядывает двор, подсвеченный тусклыми фонарями.
– Славка и хоть ты режь меня, я своего мнения не изменю.
С ума сошёл? Он, а вместе с ним и весь мир – мир, о котором я мало что помню, а то, что успеваю узнать, поскорее забыть хочу. Потому что к чертям такую правду, от неё каждая клетка от боли кричит – ещё немного, и я оглохну от этих воплей. От визга, пронзительного визга, раздающегося лишь в моей голове.
– Он же брат мой…
– И что? Есть люди, для которых кровные узы ничего не значат, сынок. Так вот он из таких. Я-то, в отличие от тебя, всё помню: и как он волком на меня смотрел, когда я с тобой возился, и какие скандалы закатывал, если тебе от меня денег больше перепадало… Сейчас понимаю, моя вина, а поздно уже: ты к нему на дачу поехал. Его сосед по участку крики слышал, а через десять минут видел, как ты из его дома вышел. Говорит взлохмаченный, куртка нараспашку, руки тряслись так, что ты сигарету подкурить не мог…
Ерунда какая-то. Допиваю алкоголь, теперь сам подливая себе добавку, и, вновь пригубив, в стакан пялюсь… Было? Не помню ни черта… Как бы ни напрягался – глухо…
– Слава говорил, что мы повздорили…
– А что спустя две минуты после твоего ухода, он за тобой на машине вдогонку бросился, не говорил? – папа тюль отпускает и пальцы сжимает в кулаки, а я только и могу, что головой качнуть. – Вот и я о чём. Если его соседу верить, то вернулся Славка глубокой ночью, а о твоём исчезновении нам лишь с утра сообщил. Так что он это, Глеб. А причина простая как мир – банальная зависть. Мужику тридцать пять, а у него ни работы приличной, ни семьи, ни жилья. Всё, что я ему дал, профукал, так на отцовской даче и обитает.
Да быть не может. Уже и не слушаю вовсе, как мой старик, не скрывая презрения, обвиняет во всех грехах едва ли не самого близкого мне человека, и по закоулкам памяти брожу. Извилистым, мудрёным, где тупик на каждом повороте меня поджидает, а перестать блуждать не выходит. Не могу, потому и стучу в каждую дверь…
– А Артур? – и за любую надежду цепляюсь. Вскидываю глаза, в которых наверняка горит надежда, а папа эту самую надежду одним лишь тяжёлым вздохом гасит:
– А что Артур? Из-за ресторана, что ли? Да брось, Глеб. Он у меня денег в долг просил, чтоб твою долю выкупить, а я ему в красках обрисовал, что ваш ресторан через год ждёт. Погорите, конкуренции не выдержите. Вроде бы понял. Немаленький же, знает, каким трудом вам этот бизнес дался. И вот так всё потерять из-за банальной ностальгии? Нет.
– Тогда почему мне не рассказал? Не о продаже этой, ни о том, что мы разругались в пух и прах?
– А потому и не рассказал, что переварил всё! Было и было, зачем ворошить? Да и переживал он, Глеб, по-настоящему. Когда о тебе узнал, сам ко мне заявился, места себе не находил. Понял поди, что порою можно просто не успеть признать собственные ошибки…
Отлично. На одного подозреваемого стало меньше?
На одного кандидата на роль предателя – больше.
И конца этому чёртовом конвейеру нет – один сходит, позволяя мне вздохнуть с облегчением, другой тут же запрыгивает на ленту, ещё сильнее завязывая в крепкие узлы мои жилы.
– Так что на него не греши. Его я тоже знаю давно, и, пусть простит меня твоя мать, на фоне Славки твой друг божий одуванчик… Хоть в юности вы и подворовывали двенадцатилетний коньяк с моего бара. Глеб, – отец отодвигает стул, садится напротив, и, сцепив пальцы в замок, как никогда серьёзный и собранный, пугающий вопрос задаёт:
– Ты сам моё мнение спросил, теперь и решай сам. Иришка не верит и наверняка меня возненавидит, но если ты захочешь его наказать, я тебя поддержу. Не смогу я спокойно жить, зная, что Славка в любой момент может с цепи сорваться…
– Посадить его предлагаешь? – бледнею и в очередной раз делаю жадный глоток янтарной жидкости.
– Наказать. Если не по закону, то своими силами. Я в городе человек не последний, одно моё слово, и завтра его здесь не будет...
Душно. Чёрт возьми, настолько душно, что я вдохнуть не могу. Тянусь ослабевшими пальцами к пуговке на вороте рубашки, и, не сумев её одолеть, с силой дёргаю, а толку ноль. Застёжка отлетает, скачет по блестящему чистотой столу, а я всё равно задыхаюсь. А вместе со мной и отец, похоже, только сейчас осознавший, каким пугающим смыслом было наполнено его предложение:
– Господи! – накрывает ладонью закрутившуюся на месте пуговицу, и, сам побелев, тараторит. – В дыру его какую-нибудь отправлю, чтоб до вас с матерью дотянуться не мог, и дело с концом, только скажи! Одно твоё слово, сын…
– Нет, – и сам удивляюсь тому, как резко звучит мой отказ, и, звякнув бокалом об отполированный письменный стол, устало переносицу растираю.
Разве могу я вот так с ходу, не имея на руках ничего, кроме папиных подозрений, собственного брата едва ли не к смерти приговорить? Из жизни вычеркнуть только за то, что за столько лет они не смогли найти общий язык?
– Нет и думать забудь. Не верю я... Мы же с ним не чужие.
– Не чужие… Заладил тоже! Что ж он тогда не расскажет, почему вы разругались? Почему мебель переколотили, а? Мы ведь сколько его не расспрашивали, он ни в какую не признаётся!
«Из-за ерунды», – тут же вспоминаются Славкины слова, а в груди сердце удар пропускает. Словно знает, а рассказать не может…
– Нет и точка. Разобраться нужно…
– А как? Из свидетелей один алкоголик. Ни камер, ни черта нет! Зимой на дачных участках не души. Глеб, хорошенько подумай… У тебя сын вот-вот родится!
Сын. Застываю, только сейчас осознав, что главного так и не спросил, а отец, недовольный финалом нашей беседы, с места поднимается… Да так и садится обратно, застигнутый врасплох неожиданным поворотом:
– А с Мариной что? Ты знал, что мы на развод подали?
Не дышу, крепко сжав челюсти, и машинально бокал хватаю. Потому что по взгляду вижу – и это мимо него не прошло. Ведь иначе не откинулся бы на спинку кресла устало, не вздохнул бы так тяжело и, немного помявшись, не отчеканил бы:
– Знал.
Как знал и то почему, это тоже легко в глазах читается. Они чернеют, заволакиваемые туманом разочарования, блеск из них пропадает, а морщинок вокруг становится в разы больше. Кажется, за один миг лет на двадцать постарел…
Хлебнув для храбрости терпкий напиток, морщусь от горечи, расползающейся по горлу, и, приготовившись к очередному удару, одними губами прошу не молчать.
– Нет, мне ты причину не называл. Но зная тебя, не так уж и трудно догадаться, в чём было дело.
– У меня есть любовница? – подаюсь вперёд, всерьёз опасаясь ответа, и так сильно впиваюсь в холодное стекло пустого бокала, что пальцы сводит.
– Нет, Глеб. Ты был хорошим мужем. И если бы, не дай бог, свернул с дорожки, одумался бы ради ребёнка.
Что же тогда? Почему-то же он меня не остановил? Напротив, теперь чувство такое, что я торопился с ней порвать…
Пускаю эту мысль в голову и леденею, ведь без труда разгадав причину моей бледности, сидящий напротив меня мужчина кивает. Кивает, шумно сглатывая вставший в горле ком, и вздрагивает, напуганный звуком лопнувшего в моих руках стекла.
– Любовник был у неё… – шепчу, не обращая внимания на папу, подскочившего со своего места и теперь обеспокоенно рыскающего по шкафам в поисках бинта, и крепко сжимаю в кулак исполосованную ранами ладонь. Стёкла глубже впиваются в кожу, а я не чувствую вовсе… Просто знаю, что если во всём, что уже успел раскопать я имею полное право сомневаться, это открытие железобетонное.
– Мама в курсе? – интересуюсь, с трудом шевеля губами, пока отец щедро поливает мою руку перекисью, и хотя бы за это бога благодарю:
– Нет. Ты просил ей ничего не говорить.
ГЛАВА 30
Саша
С уходом бабушки многое в нашей жизни изменилось. На Рождество мы больше не собираемся за шумным столом, праздничную службу бессовестно пропускаем, а мама не встаёт спозаранку, чтобы испечь любимый торт Нины Брагиной. Прага – раньше наравне с бабулей уплетала этот десерт, а теперь и смотреть на него не могу. Сразу её вспоминаю: седовласую, с неизменной косой, скрученной на затылке в тугую шишку; в этих её винтажных платьях, словно из прошлого века… И непременно улыбающуюся, потому что даже в самых плохих вещах она видела что-то хорошее.
Интересно, сейчас, она бы нашла в себе силы на улыбку? Глядя на то, как я долго кручусь у шкафа, наряжаясь на праздник, присутствовать на котором не вправе? Или когда долго не могу завести машину, до последнего надеясь, что совладать с этим мудрёным механизмом мне сегодня уже не удастся? Вряд ли. Ведь как бы я ни храбрилась, от бабули правды не утаить – мне страшно.
И не в совести дело. Пугает до чёртиков с каждой минутой лишь усиливающаяся уверенность в том, что добром для меня этот вечер не кончится. Что мой Незнакомец неправ, и его брак не дал трещину многим раньше, чем я невольно вмешалась в чужую жизнь: нагло, неосознанно, жестоко. Вмешалась и запустила механизм разрушения, который вряд ли теперь смогу остановить – сил нет. Остатки теряю в тот самый момент, когда, поборов нарастающую панику, выжимаю кнопку дверного звонка.
– Александра! – я с трудом могу выдавить из себя улыбку, а Ирина Васильевна уже по-свойски сгребает меня в душные объятия. Затаскивает в прихожую, с силой дёрнув за рукав пальто, и не потрудившись закрыть входную дверь, крепко прижимает к себе. – Я до последнего надеялась, что вы передумаете! Как чувствовала, что нельзя это дело Славке доверять: он у меня резкий, за словом в карман не лезет. Напугал – поди своей настойчивостью?
И наблюдательностью, только я даже под самыми страшными пытками в этом никому не признаюсь. Потому улыбаюсь робко, протягивая хозяйке коробку с любимым бабушкиным тортом, купленным по пути, и, неопределённо пожав плечами, вру:
– Совсем чуть-чуть, иначе я бы ни за что не пришла.
В этот дом, где на каждой стене красуются семейные снимки. В центре: ещё молодые супруги Ковалевские, позирующие на фоне местного загса, левее – они же с двумя мальчишками, один из которых сверкает беззубой улыбкой, а второй недовольно хмурится, припав щекой к маминому бедру.
Всё же братья и в детстве были мало друг на друга похожи, а уж с возрастом эта разница лишь усилилась. Она во всём: в глазах, цвете волос, развороте плеч… В манере улыбаться, ведь если улыбка Глеба рождает в груди теплоту, от той, что прямо сейчас адресована мне его старшим братом, холодок по спине бежит:
– Да бросьте, я был душкой. Одни цветы выбирал минут двадцать, не меньше! – а стоит ему это сказать и галантно потянуться к моему пальто, этот холод мертвенной бледностью проступает на моих щеках. Чего доброго, в обморок рухну. – Подтвердите, Саша.
Расправившись с одеждой, поправляю простое трикотажное платье, и, намеренно проигнорировав его просьбу, глазами хозяйку нахожу:
– У вас красивый дом.
Просторный, одна прихожая, как половина моей квартиры. И если бы не чёртовы нервы, заставляющие меня дрожать как осиновый лист на ветру, я бы наверняка нашла в себе силы восхититься дизайном. Определённо разглядела бы что-то ещё, кроме девушки, молчаливо взирающей на меня из коридора…
Марина. Сегодня в свободной белой блузке, совсем не скрывающей округлого живота и с всё той же хорошо читаемой во взгляде благодарностью. Улыбается мне, чуть склонив голову набок, и, наконец, сделав первый робкий шаг из своего укрытия, приветливо протягивает руку:
– Безумно рада вас видеть, Саша. Уверена, и Глеб обрадуется не меньше.
Ну, всё, вот и время расплаты: теряюсь, не сразу отвечая на рукопожатие, а застывший за моей спиной Слава громко хмыкает, наверняка нацепив на лицо неприятную ухмылку:
– Ещё бы, они же так давно не виделись…
«С самого утра», – не произносит, но недосказанные им слова немедленно достигают цели: пальцы свои одёргиваю, виновато улыбнувшись растерянной женщине, и словно только сейчас заметив Герду, принимаюсь чесать её за ухом. Недолго, но мне даже эта короткая передышка за радость.
– Иди мужиков позови, а то еда остывает, – а уж когда Ирина Васильевна хватает меня под локоток, и вовсе выдыхаю. Послушно к столу бреду, безропотно на стул опускаюсь. Изящный стул с резными ножками, высокой спинкой, обитой дорогим велюром… Таких вокруг длинного, заставленного угощениями стола, явно больше десятка, но Марина почему-то занимает соседний. Проводив глазами свою неугомонную свекровь, подпирает кулачком подбородок и теперь смотрит только на меня.
Господи, и о чём думает? Когда вот так хмурит брови или покусывает нижнюю губу? Лучше не знать, а она, похоже, молчать не намерена:
– Вам не по себе, да? Поверьте, родители Глеба хорошие люди. И Слава… – смущается, тут же пряча свою растерянность за бокалом с водой, но довольно быстро взяв себя в руки, продолжает, – к Славе просто нужно привыкнуть.
Утешила, только я привыкать не намерена. Не знаю, какую игру он ведёт и собирается ли, вообще, сообщать жене брата о своём утреннем открытии, но симпатией к нему я вряд ли когда-то проникнусь. Потому, собрав последние силы в кулак, беспечно машу рукой, давая понять, что его манеры меня вовсе не трогают, и впервые изучаю взглядом просторную столовую:
– У меня тоже есть брат, и он, как и Слава, не каждому придётся по вкусу, – выдаю, с притворным восхищением уставившись на огромную люстру, болтающуюся под потолком, а Марина тихонько посмеивается.
– Тогда мне повезло, я в семье единственный ребёнок, – признаётся, а через мгновение заметно сникает. – Хотя, после смерти родителей я не раз ловила себя на мысли, что будь у меня кто-то родной, пережить их уход было бы намного легче. Если б не Глеб, не знаю, как бы, вообще, со всем этим справилась…
Она вновь отпивает глоток воды, а я теряю всякий интерес к картинам, украсившим стену за её спиной. На неё смотрю, а она в ответ тянется ко мне через стол и, накрыв мою ладошку своей, крепко её пожимает:
– Спасибо вам, Саша. Вы не представляете, как много для меня сделали, – говорит искренне, с придыханием, слегка краснея от неловкости ситуации, и вот уже смущённо тупит свой взор в пустую тарелку, к своему счастью, упуская из виду мою реакцию. – Глеб и его семья – всё, что у меня есть.
Будь рядом Сеня, она бы наверняка закатила глаза от одного вида моих пунцовых щёк. Только как не краснеть, если мне хочется подскочить с этого стула, умчаться подальше и хорошенько прокричаться на каком-нибудь пустыре – она его любит! Если понадобится, прокричать так громко, чтобы внезапно возникший в дверях Глеб, наконец, услышал… Ведь иначе до него не достучаться: не глядя на Марину, обходит стол, заставив нас вздрогнуть от скрежета ножек, выдвигает стул и хмурый как туча садится с ней рядом. Вроде близко, а ей вовек не дотянуться…
Злой он, как чёрт, это любому понятно. И его матери, вынырнувшей из кухни с огромным блюдом, наполненным печёным картофелем; и его отцу, что и меня-то не сразу замечает, смиряя задумчивым взором эту странную пару; и Славе, который как-то вмиг теряет былую говорливость. Все рассаживаются по местам и теперь напряжённо молчат…
– Итак… Кому салатик? – только Ирина Васильевна и пытается спасти ситуацию. Не дождавшись ответа от домочадцев, хватает тарелку мужа и, едва ли не доверху наполнив её закуской, излишне шумно звякает тарелкой о стол. – Дима, ты бы гостью нашу поприветствовал. Девочка ради нас такой путь проделала!
– И вправду, Саша! Безумно рад! Вот вы оказывается какая!
Боже мой, это пытка… Бесконечная пытка, полюбоваться которой собралась вся семья Ковалевских. Смущённо хлопнув ресницами, отвечаю на крепкое рукопожатие хозяина дома, и вновь опустившись на стул, об одном молю: только бы прекратили! Не задавали вопросов, перестали разглядывать, и, наконец, приступили к еде… Только разве мне может так повести?
– Так значит вы волонтёр? – салат Дмитрий Юрьевич вниманием не обделяет, но и мне выдохнуть не даёт. Подаётся вперёд, чтобы не упустить ни одного слова из моего сбивчивого рассказа и постоянно кивает, неспешно пережёвывая еду. – Похвально, Александра. В наше время такие люди встречаются нечасто… Да что уж там, я человек обеспеченный, а от благотворительности далёк. Но теперь исправлюсь! Обязательно исправлюсь, обещаю.
Он, вообще, много чего обещает: пока его супруга подкладывает мне мясо, клянётся помочь нашему с Таней приюту, когда отправляет в себя четвёртую рюмку водки, всерьёз подумывает о строительстве подходящего здания, а на шестой, прикладывается губами к моей щеке:
– Я всегда о дочке мечтал! Родной бог не дал, зато с вами свёл, – произносит, сверкая захмелевшим взором, а его супруга, не меньше меня смущённая таким заявлением, графин с водкой подальше отставляет:
– Ну, будет тебе, разошёлся… И девчонку смущаешь, и ерунду городишь уже. У нас вон Мариша есть, скоро внучок появится… Ты бы на спиртное не налегал, только из больницы выписался! Да и тебе Глеб не мешало бы остановиться. Мариш, ну-ка давай сюда чёртов коньяк.
Наверное, вот оно? Тот самый миг, которого я так боялась? Ведь сидящая напротив девушка послушно тянется к почти пустой бутылке, а заметно опьяневший Глеб грубо отмахивается от её руки. Вновь не смотрит даже, оттесняя супругу локтем, и демонстративно доливает остатки в бокал:
– Я уж как-нибудь сам разберусь.
Незнакомый. И для своей семьи и для меня, ведь таким я его прежде не видела… И Марина тоже, иначе не залилась бы краской, испуганно прижав к груди трясущиеся пальцы, и, затравленно глянув на каждого из нас, не подскочила бы со своего стула.
– Мариш! – Ирина Васильена ошарашенно глаза округляет, а я её невестка прочь уносится.
И вновь только один вопрос: для чего я здесь? По какому праву, вообще, наблюдаю за этой драмой? А эта драма, не иначе, ведь стоит девушке покинуть стол, всё в этом доме приходит в движение: хозяйка, зло отчитывая младшего сына, принимается убирать со стола спиртное; её муж молча таращится себе под ноги; Глеб как ни в чём не бывало продолжает есть, а Слава, бросив салфетку в один из салатников, торопится догнать беглянку. Одна я, как статуя…
– Сашенька, вас не затруднит? – но и меня эта драма стороной не обходит.
Ирина Васильевна кивает в сторону коридора, одними глазами умоляя меня вернуть несправедливо обиженную невестку за стол, а я от одной мысли об этом леденею… Потому что, по сути, я во всём виновата, а как всё исправить до сих пор не придумала.
Киваю, толком не представляя где мне искать Марину, но по коридору шагаю довольно быстро: библиотека, ванная, кухня, огромная гостиная, убранство которой я разглядеть не успеваю. Торможу у широкой винтовой лестницы, но прежде чем заношу ногу над первой ступенькой, краем глаза замечаю неприметную дверь. Кабинет? Он самый, только и его красоту не оценить: неуверенно толкаю полотно, но прежде, чем успеваю распахнуть его настежь, испуганно вздрагиваю. А вместе со мной и Марина, застывшая посреди кабинета.
– Простите, – шепчу, уже пятясь назад, а она неуклюже отпрыгивает от Славы, только что прямо на моих глаз, стиравшего слезы с её щёк совсем неродственными поцелуями…
