Текст книги "Незнакомец (СИ)"

Автор книги: Евгения Стасина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

– Чтобы дать вам шанс всё исправить? – предполагаю робко, а он вновь опускает голову, и тушит носком ботинка дотлевший до фильтра окурок.

– Нет. Исправлять нечего – я потерял память, но не лишился чувств, Саш. А к ней до сих пор ничего, сейчас только недоумение и…

– Что? – хмурюсь, крепче сжимая его руку, и наверняка бледнею от тех слов, что слетают с его языка.

– Что если кто-то из них сделал это со мной? И что если они именно поэтому теперь ломают комедию, чтобы держать меня рядом? Контролировать?

Чушь какая-то…

– Другого объяснения нет. Марина вполне могла меня возненавидеть за мой уход, а Артур… Я решил продать ресторан. Тот ресторан, в котором мы вместе начинали. По-твоему, это не повод мне отомстить? Можно сказать, я его предал. И неважно, какие причины побудили меня на это предательство. Чёрт!

Молчим. Куда дольше тех десяти минут, которые он просил у меня вначале. Дурацкие пряники валяются у его ног, подол моего пальто теперь вряд ли спасёт химчистка… А мне плевать. Что неправильно, что неприлично поздно… Просто знаю, что мои пальцы в его руке ему сейчас жизненно необходимы. Сейчас, когда он отчаянно борется с самим собой, не зная, какую мысль принять безболезненнее: что он предатель или что предатели вокруг…

– Не бывает так, – не выдерживаю, озябнув не столько от сквозняка в подъезде, сколько от этой гнетущей тишины, и свободной рукой плотнее запахиваю на груди пальто. – Они же твоя семья, Глеб. И Волков… Он тебя ценит.

Сегодня, когда отчитывал меня за упрямство, разве не доказал, что предан другу на сто процентов? Пообещал спасти моё кафе и спасает…

– И для чего-то врёт. Все врут. Ладно, – мужчина встаёт, покачнувшись от слабости, но быстро взяв себя в руки, помогает подняться и мне, – тебе спать пора. Да и у меня голова уже не соображает.  Здесь поблизости есть гостиница?

– Небольшой хостел через четыре дома. Глеб, – и сама с трудом выпрямляюсь, лениво отряхивая безвозвратно испорченное пальто, и прежде, чем он уйдёт, мучащий меня вопрос задаю:

– А если ты прав?

Вопрос, от которого обоим не по себе: Незнакомец играет желваками, а я кусаю щеку, уже пожалев о том, что он, вообще, слетел с моих губ. Потому что сейчас он не в силах на него ответить. Да и кто бы смог?

– Не знаю, Саш. Знаю, только одно: от них правды я не добьюсь. Продолжу играть по их правилам, а когда вспомню… – замолкает, отталкиваясь от перил, за которые всё это время держался, и пятится назад, пряча в карман полупустую пачку сигарет. – Время покажет. Может, я это заслужил?

ГЛАВА 28

Незнакомец

Мои догадки ничего не меняют: понимаю, почему она не торопится закрыть дверь, вцепившись в серебристую металлическую ручку до побелевших костяшек, но прежде, чем Саша проиграет и пойдёт на поводу у своей жалости, стремительно уношусь вниз по лестнице. Я до сих пор женат. Она такая, какая есть. И как бы сильно мне ни хотелось оказаться вновь на диване в её гостиной, тех жертв, что она должна будет принести ради очередного спасения, мои желания не стоят.

Саша и так заплатила много: в глаза смотрит редко, наверняка до сих пор коря себя за ту слабость, что проявила памятным декабрьским вечером; прикосновений к моей руке боится как огня, забывая об инстинкте самосохранения разве что здесь – на лестничной клетке, где к запаху кошачьей мочи и выставленного соседом за дверь мусорного пакета, примешиваются едкие нотки табачного дыма. Дыма и моего разочарования – прошлого нет, и желания это прошлое возвращать теперь никакого.

Не считая, перебираю ступеньки ногами, с каждым шагом всё дальше отдаляясь от встревоженных карих глаз, и, лишь выбравшись на улицу, даю себе передышку. Небо звёздное, луна полная, фонари горят… А до машины я добираюсь почти на ощупь. Не знаю, следит ли Саша за мной с высоты четвёртого этажа, но оборачиваться уже не рискну. Устал и вряд ли наутро вспомню, как вилял по узеньким улочкам ночного городка, лишь каким-то чудом отыскав неприметную вывеску над тяжёлой дубовой дверью. Двадцать минут и из собеседников у меня – потрескавшийся белёный потолок в крохотной комнатке пустого хостела. Похоже, туристов эта глушь не привлекает.

Лежу, по горло закутавшись в колючее одеяло, и ломаю голову над тем, как выпутываться из этой передряги. Ведь теперь для сомнений места не остаётся – мне намяли бока вовсе не для того, чтобы разжиться наличностью из моего бумажника. Его забрали скорее для отвода глаз, и возможно, по сей день так и не заглянули внутрь: их целью был я, а не пара пятитысячных купюр. И, чёрт возьми, разве они её не достигли? Разве человека без прошлого можно считать живым?

Отравленный горечью напрашивающихся на ум подозрений, долго верчусь на скрипучей кровати и засыпаю лишь ближе к рассвету, записав в список подозреваемых двух самых близких людей. А когда звонкая трель мобильного прерывает короткий поверхностный сон, сажусь, злясь уже оттого, что одного лишь запрета мало, чтобы тягостные мысли перестали ломиться в голову. Мысли об Артуре, с которым я встречусь уже минут через тридцать, и о жене, что оставила больше десятка взволнованных сообщений. Претворяется? Или, действительно встревожена моим исчезновением?

– Глеб?!  – судя по голосу, не на шутку, только, почему меня это не трогает?

Тру лоб, только сейчас осознав, что в этом звонке нет никакого смысла – мы чужие, а продолжать спектакль прямо сейчас  я совсем не готов  – и свесив ноги на холодный пол, гигантским усилием воли заставляю себя ответить:

– Прости, – выходит хрипло и как-то холодно, только почти бывшая жена вряд ли придаёт этому значение. Шумно выдыхает прямо в динамик и, нервно хохотнув, ждёт, что же я скажу дальше. Только… я и сам не знаю, что говорить. Крепко зажмурившись, поджимаю губы, на автомате отстукивая пяткой по местами протёртому линолеуму, и долго слушаю её дыхание, силясь выдать хоть что-то членораздельное. Очередное враньё, только на этот раз сюжет выдумываю я:

– Марин, я вчера перебрал, – надеюсь, жизненный, ведь тяжело вздыхать женщина перестаёт. – С Волковым. Встретились вечером, обсудили дела и слегка переборщили с водкой.

По-моему, звучит убедительно, но голос жены всё равно сквозит недоверием:

– До восьми утра? – и по большей части злостью, ведь следом за этим вопросом идёт другой:

– Ты в своём уме?

– Так вышло, – пожимаю плечами, торопливо натягивая носки, и тут же влезаю в ботинки, что разул прямо посреди комнаты. А она вновь посмеивается, только на этот раз вовсе не от разыгравшихся нервов:

– Что значит «так вышло»? По-твоему, этого мне должно быть достаточно?

Чёрт знает… Возможно, для той Марины, что я когда-то любил, это совсем не причина, чтобы позволить мне провести ночь вне дома, но для той, что упорно молчит о предстоящем  разводе должно хватить с головой. Разве не так? Видимо, нет, ведь она переходит на крик, вынуждая меня отвести трубку подальше от уха:

– Я злюсь, ясно? И одним прости этого не исправить, Глеб! Ты хотя бы представляешь, как я провела эту ночь?

Нет, да и знать не хочу. Разве она хоть раз проявила сочувствие, чтобы требовать с меня долг? Нет. Для неё я лишь пустоголовая марионетка – она виртуозно играет мной, даже не подозревая, что вчера все ниточки оборвались.

– Да ты хоть знаешь, чего мне стоило не сорваться и не перебудить твоих родных, Глеб? Разве так можно? Нельзя просто исчезнуть, не предупредив беременную жену! Нельзя игнорировать её звонки только лишь потому, что ты ничего о ней не помнишь! Я есть, Глеб! Есть и неважно, нравится ли тебе это! – она шмыгает носом, а я вновь сажусь на постель, едва ли не в голос ругая себя за вчерашнее. Нет, не за то, что помчался к другой, которой достаточно было просто рядом со мной помолчать, чтобы заставить меня успокоиться, а за то что заснул, перестав мучить закипающие мозги. Нужно было и дальше таращится на чёртовы трещины над головой и изнурять заржавевшие извилины действительно важным вопросом «почему»? Почему даже эти приглушённые рыдания не заставляют меня сорваться с места и устремиться к жене? К женщине, что продолжает плакать, наверняка теперь куда яростнее наглаживая свой живот, и явно не планирует сворачивать разговор. Да и я не могу –тот, кого она старается обмануть, вряд ли отмахнулся бы от женской истерики. А значит и я не должен:

– Мне нравится, что ты есть. И я не хотел тебя расстраивать. Я просто ещё не оклемался, Марин. Не привык к тому, что несу за вас ответственность.

– Хотелось бы в это верить, – она, кажется, успокаивается, ведь всхлипов я больше не слышу, а я выдыхаю, довольный хотя бы тем, что сумел не сорваться. – Вечером нас твои ждут у себя. Твоего отца сегодня выписывают. Заедь за мной в шесть. Тебе же хватит этого времени, чтобы окончательно протрезветь?

Вряд ли, только ей я в этом не признаюсь. Сбрасываю звонок, какое-то время бесцельно таращась в ни чем не завешанное окно, а когда стрелка наручных часов заканчивает очередной круг, поднимаюсь. Пора.

* * *

Мы с Артуром за одной партой сидели. Плечом к плечу дрались с мальчишками из параллельного класса. Наверное, теперь, когда ни один из нас даже издали непохож на тех подростков, что вместе впервые налакались бутылочного пива, глупо считать этот факт стопроцентным алиби, но мне почему-то хочется. Верить хочется, что этот высокий полный мужчина не бросил бы меня умирать, как какаю-то дворнягу – побитого, замёрзшего, одинокого. В двухстах километрах от дома.

Паркуюсь у небольшого кафе, какое-то время сверля глазами знакомую спину через усердно намытое барменшей окно, и, горько усмехнувшись, отстёгиваю ремень безопасности – верить хочется, а получается с трудом. Впрочем, как и у Саши, что стоит в паре метров от моего лучшего друга и явно пропускает мимо ушей очередную лекцию: руками обняла себя за плечи, взглядом уткнулась в пол, лицо белое, а значит, как и моя, её ночь выдалась бессонной. Из-за меня и это не может не злить.

Выбираюсь наружу, мазнув взором по стоящему неподалёку грузовому такси, и, резко распахнув дверь, обрываю Артура на полуслове:

– Что у вас здесь творится?

Привычных совдеповских столов, накрытых дурацкой клеёнкой, нет, стулья составлены к стене, а пол устилает строительный полиэтилен. Можно было бы сделать вид, что меня бурная деятельность Волкова не удивляет, но когда хозяйка, выдернутая из собственных мыслей моим внезапным появлением, с таким облегчением выдыхает, не заметить двух рабочих уже невозможно.

– Слава богу! Глеб, усмири, пожалуйста, своего повара! Пока он не разобрал моё кафе по кирпичикам! – девушка, куда смелее чем прежде, подходит ко мне почти вплотную, и, обернувшись спиной к присутствующим, испуганно округляет глаза.

Боится. То ли потенциального кандидата на роль моего убийцы, то ли уж слишком разошедшегося благодетеля. Касаюсь её плеча, одними глазами призывая к спокойствию, и, кивнув Волкову на неприметную дверь, уверенно следую в кабинет.

Он молчит, послушно вышагивая следом, а я морщусь от скрипа дверных петель, заглушивших тяжёлые шаги. Мгновение – и кроме нас никого. Из звуков лишь тарахтящий как трактор Сашин компьютер, да моё гулко бьющееся в груди сердце. Подсказать что-то пытается или до сих пор борется с разумом, не желая лишаться товарища детства? Чёрт знает…

– Ну, ладно, переусердствовал, да? Просто другого выхода я для неё не вижу: переделываем эту столовку в кулинарию и дружно молимся, чтобы её заклинательница воздушных бисквитов ничего не напортачила. Ты, вообще, представляешь, как тяжело будет найти хорошего повара? – я молчу, а Артур, философски качнув головой, садится в кресло директора. – То-то же. Может уйти не один месяц, Глеб. Или и того больше. Так что пусть налегают на пироги. Оставим в меню несколько салатов, заменим шашлык на котлеты и станем торговать навынос. Люди любят домашнюю выпечку и в большинстве своём просто терпеть не могут возиться с тестом… Ты, вообще, как здесь оказался?

Только очнулся? Подбирается, подаваясь вперёд, устраивает локти на разбросанных по столу документах, и, пристально зыркнув на мою мятую рубашку,  присвистывает:

– Твою мать… Да ты дома не ночевал!

Есть смысл отпираться? Морда у меня помятая, щетина двухдневная, одежда вчерашняя. На мне до сих пор тот чёртов костюм, который я напялил, желая произвести должное впечатление на вечно что-то жующего юриста. Напялил, а обернулось всё иначе – под впечатлением остался я и уверенностью от меня даже не пахло.

– Не ночевал, – потому и признаюсь без всяких увиливаний. Да и смысла отпираться нет – в случае чего, прикрывать меня придётся ему. –  Если Марина спросит, скажи, что мы вчера перебрали.

Она же может спросить? Знакомы они давно, в доме у нас он бывал нередко. Чёрт, да он, если верить семейному фотоальбому, на нашей свадьбе свидетелем был! Много кем был – братом, товарищем, деловым партнёром, а через пару минут, возможно, этими снимками можно будет печку топить.

Лениво прокручиваю набитый ручками органайзер, и, не давая ему возможности задать напрашивающийся вопрос, какого чёрта меня принесло в этот город, в наступление перехожу:

– Сегодня отца выписывают, мать стол накрывает. Не хочешь со мной прокатиться?

Он парень совестливый, всегда таким был, а значит, и отказаться не должен. Не должен, если Саша права и мы давно решили проблему с продажей моей доли. Повздорили, возможно, разругались в пух и прах, а как остыли, оба на мировую пошли… Почему нет? Я много вспомнить ещё не успел. Только, похоже, в этом случае и вспоминать нечего… Ведь Волков заметно напрягается, напрасно цепляя на лицо улыбку, и уже вовсю головой мотает:

– Не могу. Сам видишь, я на себя смелость взял немного выйти за рамки. Саша, конечно, упрямая, но теперь не отвертится уже: стены перекрасят, стойку демонтируют, через несколько дней завезут оборудование. А значит, контролировать нужно. Ты разве не этого хотел?

Вряд ли. Не думал, что Волков зайдёт так далеко… А теперь паршиво оттого, что он так старается: трудится так, словно пытается мне долг вернуть. За ворованное прошлое, за жизнь, которую едва не оборвал…

– Да ладно тебе, я думал, для тебя это важно. Девчонке помочь...

– Важно, – перебиваю, вырубая допотопный компьютер, от рёва которого виски начинают пульсировать, но так и не успев насладиться долгожданной тишиной, прямо в лоб спрашиваю. – Для меня важно, Артур. А вот почему это так важно для тебя?

Мог ещё три дня назад уехать. Вернуться к любимой работе, продолжать делать вид, что мы с ним на короткой ноге. Что ещё сильнее сплотившее нас общее дело, сейчас не развело нас по разные стороны баррикад – я на коне, а он зол как чёрт, ведь других перспектив для себя не видит. Ничего не видит, кроме одной-единственной цели…

– Отблагодарить хочу! Да ты чего? Ты же друг мой! – выдаёт вполне искренне и по плечу меня хлопает. – Чёрт, да у нас всегда так было: если берёмся друг другу помочь, выкладываемся на полную. Почему сейчас должно быть иначе?

– Потому что ты меня чуть не убил – крутиться на языке, но ни звука из горла не вылетает. Лишь глупая улыбка, способная обмануть кого угодно, кроме меня самого, растягивает губы, так и не касаясь глаз:

– Как знаешь. Хотя мои были бы рады тебя увидеть. Тем более в Рождество – ты ведь все праздники с нами проводишь. Не хочу, чтобы мать решила, что я изо своей амнезии от всего мира отгородился. Не передумаешь?

– Не могу, – он, сам того не замечая,  краснеет, дёргая верхнюю пуговицу своей рубашки, а я на спинку стула откидываюсь, сжимая в кулаке подхваченный со стола карандаш. Он щёлкает, переламываясь надвое, а Волков, будто не замечая перемен в моём настроении, беззаботно на дверь кивает:

– Лучше волонтёру свою возьми. Твой отец наверняка мечтает поблагодарить её лично. Да и ей не мешало бы развеяться, а то, чего доброго, нервный срыв заработает. Атмосфера тут та ещё.

Друг встаёт, хлопая себя по карманам, в поиске зажигалки, а я чёртов карандаш в урну бросаю.

Саша

Не знаю, о чём они говорят, захватив нашу коморку на добрые полчаса, но, положа руку на сердце, подслушивать желанием я не горю. В отличие от Юльки, что, не слишком-то стесняясь нашего с Сенькой присутствия, приросла ухом к двери в попытке разведать чужие тайны, и уже раз пятнадцать махнула рукой, призывая нас к тишине. Глупая. Знала бы, какие мысли скрываются в голове Глеба Ковалевского, наверняка бы бросила эту затею…

Мне жаль моего Незнакомца. Возможно, это не лучшее чувство, сейчас заглушающее собой целый ворох других, но избавиться от него не могу. Ни вчера, когда едва не бросилась за ним вдогонку, готовая наплевать на собственные убеждения и вновь застелить диван в своей гостиной, ни сегодня, когда хмурый и явно невыспавшийся, он перешагнул порог моего кафе. И чёртовы грузчики, нанятые Волковым без моего ведома, перестали меня волновать, и даже сам Артур, к которому теперь я отношусь с настороженностью, отошёл на второй план.

 Глянула в печальные глаза и чёртова тоска вновь сжала свои пальцы на моём горле – не продохнуть теперь. Только и остаётся, что задыхаться от собственного бессилия…

К чёрту всё! Отмираю, уже всерьёз вознамерившись вклиниться в мужскую беседу, которой, кажется, не видно конца, и, недобро глянув на бармена, в ладоши хлопаю:

– Марш на своё место!

Есть хоть какой-то толк от Волкова. Мебель повысил, моего повара довёл до увольнения, стены вот-вот выкрасит в какой-то жутко унылый цвет, зато Юльку перевоспитал. Раньше мне её силой пришлось бы от косяка отрывать, а сегодня сама идёт: коробку с пола подхватывает, стопку старых газет на бар тащит. Разве что ворчит привычно, обиженно надувая и без того пухлые губы:

– Вот ты взъелась! А я, между прочим, для всех стараюсь! – заворачивает кружки в бумагу, тут же отправляя их на дно картонного короба, и, перейдя на шёпот, информацией делится. – Он, между прочим, барную стойку решил снести …

– Как?! – мы с Сенькой глаза от ужаса округляем, а она свои к потолку закатывает:

– А вот так! Половины слов я не разобрала, но что концепция наша меняется в корне, уверена. Саш, ты же меня теперь не уволишь? Я ведь не только с кофемашиной справиться могу! Мне работа страсть как нужна!

За учёбу на заочном отделении отстёгивать и небольшую комнатку в коммуналке оплачивать. Господи, в очередной раз во всё горло заорать готова: и зачем я, вообще, согласилась? Доверила своё детище непонятно кому! Ведь что повар Артур хороший я не сомневаюсь, а как человек… Да даже Глеб в нём неуверен!

Впрочем, как и в жене… Вспоминаю наш вчерашний разговор и поникшие плечи тру: он, может быть, и готов по их правилам играть, а я вроде как не нанималась. Зайду сейчас в собственный кабинет и прямо в лоб спрошу, какого чёрта этот боров здесь расхозяйничился! Имею же право?

Наверное, только у судьбы своё видение моего будущего: я на пятках разворачиваюсь, всерьёз решив внести хоть какую-то ясность в происходящее, а где-то за моей спиной колокольчик звенит. Тот самый, что уже не первый день без дела болтается над входной дверью… Обычно его звон во мне радость пробуждает, а сегодня зябко. И от сквозняка, мгновенно пробежавшего по залу, и от смутно знакомого голоса, что явно обращается ко мне:

– Александра? – я губу закусываю, а мужчина, сбив с ботинок налипший снег, по застеленному пакетами полу топает:

– Еле отыскал это кафе! Хорошо ваш сосед подсказал, где вы работаете.

Слава. Обходит меня, на ходу расстёгивая простой чёрный пуховик, и, широко улыбнувшись, пятернёй смахивает с макушки снежинки. Свеженький, довольный, совершенно обычный и ничем не примечательный мужчина – полная противоположность своему брату, что прямо сейчас скрыт от наших глаз украшенной иллюстрацией пончиков стеной.

Господи, и что мне теперь делать? Что говорить, ведь недавно обрётший семью Глеб Ковалевский должен быть где угодно, но только не здесь! Не рядом со мной, не в этом городе, где его жизнь едва не оборвалась…

Улыбаюсь натянуто, испуганно покосившись на дверь коморки, и нервно одёргиваю жилетку.

– Здравствуйте, – вместо того, чтобы сразу его прогнать. Только есть ли в этом какой-то смысл, если в лучах январского солнца, аккурат под окнами моего кафе, красуется чёрный Гелендваген? Вряд ли, ведь не заметит его только слепой.

– Я к вам по делу, – а мой гость на слепого совсем непохож, пусть к окну так ни разу и не обернулся. Останавливается в паре шагов от меня и, не тратя время впустую, едва ли не силой пихает в мои подрагивающие от волнения пальцы букет полевых цветов:

– От мамы. Не думайте, что она вас забыла. Присесть можно?

– Конечно, – сама семеню к стене, хватая первый попавшийся стул, и, поставив его перед Славой, крепче сжимаю в руках перевязанные лентой стебли. Сбежать хочу, только куда? Домашний адрес знают, теперь и рабочий для них не секрет… Господи, да с такими темпами секретов у меня, вообще не останется, ведь чем чаще он поглядывает в окно, тем бледнее становлюсь я. Не дышу, даже тогда, когда вместо закономерных вопросов о Глебе, он принимается о семье рассказывать:

– Так вот, у нас сегодня небольшой праздник. Отца из больницы выписывают, брат потихоньку приходит в себя, Рождество на носу… Чем не повод отпраздновать?

– Действительно, – киваю, не слишком-то понимая, куда он клонит, и перекладываю тяжёлый букет в другую руку. – Только при чём здесь я? Да и цветы… Правда, это уже лишнее.

Теплее от них на душе не стало, от гордости засиять не хочется… Хочется спрятаться подальше и больше никогда не встречаться ни с кем, у кого от улыбки на щеках проступают ямочки. «Как у моего Незнакомца» – мелькает где-то в укромном уголке подсознания и лицо привычно начинает пылать.

– Бросьте, мне было нетрудно. Тем более что приехал я вовсе не из-за букета. Саша, – он забрасывает ногу на ногу, устраивается на стуле поудобнее, а я голову втягиваю в плечи, каждой клеточкой своего тела предчувствуя грядущую катастрофу. Ведь заговорит, и наверняка ничего хорошего для себя я не услышу…

– Для полного счастья нам не хватает лишь вас – одно предложение, а я едва не роняю букет, лишь чудом успев прижать благоухающие цветы к груди. От их аромата голова кругом, от того, какой настойчивостью горят чужие глаза, колени подкашиваются: теперь уже не убегу. Ни тогда, когда, предчувствуя моё сопротивление, Слава пускает в ход тяжёлую артиллерию:

– Глеб не говорил вам, что наш отец слёг, едва узнал о его исчезновении? Сердце слабое, всё-таки не молодой уже… Еле оклемался. Саша, уважьте стариков, ведь для них  вы теперь настоящая героиня. Мама каждый вечер только о вас и говорит. Чего доброго, сама заявится…

А уж тогда точно не отвертеться… Веду плечом, в надежде прогнать сковавшее меня оцепенение, да только толку от этого никакого: в горле пересохло, ноги не слушаются, сердце вот-вот в пятки уйдёт. От одной только мысли, что если я не найду в себе сил дать отпор, не заставлю его понять, что в этом ужине нет никакого смысла, к вечеру наверняка упаду без чувств, не выдержав испытания Марининой благодарностью… А она наверняка благодарить начнёт, чтобы там Глеб себе не навыдумывал… За его жизнь, за дурацкий блок сигарет, за Герду, и за футболку жуткую с безобразным смайликом… Стоит только представить, с каким восхищением она вновь воззрится в моё лицо, и способность говорить сама собой возвращается:

– Что вы?! Я не могу!

И не хочу, господи! Никакого права не имею переступать порог дома, в котором живёт семья, которую я едва не разрушила! Жаль только прямо об этом не скажешь, потому и ищу лихорадочно хоть какой-то выход:

– У нас ремонт! – какая-то жутко важная модернизация, о которой меня не посчитали нужным предупредить. И если ещё минут пять назад это дико меня раздражало, сейчас я готова расцеловать Волкова за излишнюю прыткость. Понадобится, и сама молоток в руки возьму, лишь бы не ехать туда, где растеряю остатки самоуважения. Улечься в одну кровать с мужчиной, который, оказывается, давно связан узами брака с другой – неимоверная подлость, но сидеть за одним столом с его женой – в миллионы раз хуже.

– Нет, Слава, я, правда, не могу. Времени в обрез, а дел ещё непочатый край. Простите, – воспрянув духом, подхожу к бару, укладывая на стойку его подарок, и демонстративно принимаюсь паковать остальную посуду:

– Дела у меня идут не очень, каждый день на счёту…

– Тем более, не помешает развеяться. Это лишь на один вечер!

– И шесть часов на дорогу. Нет, и не просите, – стою на своём, вновь с опаской глянув на дверь кабинета, и, всё ещё не теряя надежды избежать неловкой встречи, красная как рак, недвусмысленно намекаю ему на необходимость уйти:

– Если честно, мне даже болтать с вами некогда. Так что…

– Прогоняете? Вот уж не ожидал… Хотя предчувствовал, что уговорить вас будет непросто, – мужчина встаёт, теперь не пытаясь улыбнуться, и, торопливо застегнув куртку, разворачивается к выходу:

– Как знаете! Хотя, если честно, я не понимаю, почему вы так упрямитесь. Любая другая на вашем месте не отказалась бы от возможности побыть звездой вечера.

– Значит, я не тщеславна. И если честно, я до сих пор не вижу повода так со мной носиться…

Признаюсь, и ещё больше краснею, ведь тут же глянув на чёрный Гелендваген, Слава задумчиво щурится. Щурится недобро, так, что от его цепкого взора, тут же метнувшегося к моим порозовевшим скулам, мурашки по рукам ползут. А когда и этого мало, ползут по позвоночнику, подгоняемые его стальным тоном:

– Ваше право, – касается дверной ручки, уже намереваясь покинуть кафе, но прежде, чем звон колокольчика успевает известить нас о его уходе, оборачивается, теперь иначе глянув на меня своими зелёными глазами:

– Надеюсь, что это так, Саша. Что вы просто скромны и терпеть не можете излишнего внимания. Иначе…

Молчит и криво усмехнувшись пробегает глазами по моему телу… Какого чёрта, вообще?

– Что иначе? – бледнею, крепче смыкая пальцы на керамической кружке и, задержав дыхание, вердикта жду:

– Иначе всем нам грозит разочарование: не хотелось бы узнать, что вы так упорствуете лишь потому, что чего-то стыдитесь, – он скалится, толкая прозрачную дверь, и добивает меня всего одной фразой. – Глебу привет!