Текст книги "Город. Хроника осады (СИ)"

Автор книги: Евгений Резвухин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

– Рабами, – заканчивает, удручающе кивнув посол. – Рабство омерзительно, но оно часть Готии, часть нашей экономики. Республике нужно заселять крупные неосвоенные колонии и торговые компании ежемесячно теряют прибыль, вынужденные пускать людской товар в обход Симерии.

Швецову требуется время, дабы переварить сказанное. Положив руки на подоконник, всматривается в улицы и дома. В пробоины и руины, где все еще сражаются ольховцы. Вот, ради чего затеяно. Вот цена горя и страдания целого народа, сотни, тысячи убитых на полях сражений солдат. Вдовы и сироты, целые губерни, вынужденные бежать от войны, голодающие в подвалах.

– Полагаю нам стоит перейти к главному, – сникший посол очень тих, голос надламывается.

Руки неуклюже возятся с замками дипломата. Все еще, сам не зная зачем, колеблясь, Линкольн все же протягивает Алексею лист бумаги.

Высочайший Манифест

Божиею милостию

Мы Александр Четвертый Брянцев

Царь Симерийский, каган Курхистанский

И прочая и прочая

Объявляем всем верным нашим подданным:

В дни великой борьбы, когда враг вероломно напал на нашу Родину, Господу угодно было ниспослать новые, тяжкие испытания. Доблестная наша армия, претерпевая многие скорби и лишения, сдерживала неприятеля и тем не посрамила ни чести воинской, ни славной памяти предков. Не смотря на героизм и самоотверженность полков, сдано много сел и городов. Над страной навис голод.

С замершим сердцем Швецов водит взглядом по тексту...

Швецов не сразу замечает, его имя Петр Дорошенко произносит в который раз. Подполковник пытается сфокусировать взгляд, с трудом удерживая ноги. Колени дрожат и вот-вот подкосятся. В поисках воздуха, отходит к окну, рухнув весом на мешки.

Как?! Как вообще такое возможно?! Не считая стычек с бунтарями и диверсантами, долгих двадцать шесть дней войны. Двадцать с лишним дней в аду, где каждый час подобен вечности. Швецов обрек на окружение и гибель целый батальон и город, лишь бы хоть на короткий период, пусть на неделю, но задержать врага. Выиграть для царя и Ставки время, дать подготовится и воспрянув ударить. И как страна распорядилась возложенными на алтарь жизнями?

"Что мне сказать им? – думает, глядя вниз подполковник уже сдавшейся армии. – Что все было зря?"

Вернув самообладание и распрямив складки мундира, Швецов величественно оборачивается.

– Вы хоть пытались? – сквозь зубы выговаривает он, сузив глаза.

– Мы пытались, Леша, – отвечает Петр. – Люди бились на подступах к Екатеринграду с невиданной отвагой. Но дело не только в силе Республики, столица наводнена предателями и провокаторами. Начались бунты, перебои с продовольствием. Царь в те дни лично возглавил Ставку и хотел перенести штаб прочь из той клоаки. Генерал Васильков остановился в считанных тридцати километрах от столицы, но..., – он запнулся, вспоминая горестные события. – Царский поезд остановили, а государя задержали. Он вынужден был отречься.

– Я не верю, – медленно и растягивая слова говорит Алексей, – будто царь в минуту опасности может бросить страну и народ. Это же очевидная провокация! И что за Государственная Дума? Его величество разогнал рассадник пятой колоны еще до войны.

– Это правда, – подтверждает Линкольн. – Так же тут приказ по армии, немедленно прекратить сопротивление и вернутся в места постоянной дислокации.

– Война окончена, Леша. Теперь власть возвращена Временному комитету. Большая часть полков и первые из них гвардия, уже приведены к присяге.

– Вы даже не обязаны сдавать город, – вносит лепту посол. – Признайте власть комитета и сегодня же стрельба стихнет. Я смогу обо всем договориться. Мы назначим комиссию, привлечем Красный Крест. Ольхово конечно придется разделить на зоны контроля, но кварталы, удерживаемые вами, будут оставаться и далее.

Швецов будто волк, оказавшийся между двух лающих дворовых псов. От наглости заявлений и происходящего фарса даже не в силах разозлиться.

– В своем ли вы уме, господа? Я кадровый офицер царской армии, сам приводил драгун к присяге на верность царю и Отечеству. То, о чем вы просите, совершенно невозможно. Это же измена.

– Понимаю, – кивает Дорошенко, – и поддерживаю тебя. Многие офицеры и сам я перед вопиющей беззаконностью уже подали в отставку.

– Отставку?! – Швецов глубоко вздыхает, сдерживая брань или того хуже желание схватить эфес шашки. – Протест против вторжения врага, нужно выражать деяниями на поле брани, а не этими вашими столичными финтифантами!

Петр и Филипп недоуменно переглядываются. А ведь подполковник и правда очень давно не был ни в столице, ни в штабе. Запах пороха успел заменить шуршанье бумаги и росчерки перьев. Но именно они, а не пущенная пуля разят наверняка. Все уже предрешено.

– Пошли вон, – бросает Алексей, добавляя открывшему рот Дорошенко, – оба. И передайте Временному комитету, всей Готии – Ольхово я не сдам.

Будь все проклято. Пусть сама земля изрыгнет ад и черти повылазят наружу, но больше Швецов ошибок не допустит. Один раз малодушие возобладало над долгом, но теперь все будет по-другому.

Филипп Линкольн все же мнется, не спеша покинуть кабинет.

– Его величество Александр Четвертый, до подписания манифеста, еще будучи царем, успел издать последний приказ, – посол делает знак Дорошенко подать саквояж. – Во первых, присвоить подполковнику Швецову Алексею Петровичу звания полного полковника. А так же...

Он принимается расстегивать замки. Штаб-офицер, до того поникший, подтягивается, делая шаг вперед.

– ...с последующим возведением в государеву свиту.

На столе выкладывают особые, блестящие золотом эполеты и аксельбант. Застыв, Алексей с трудом передвигает ноги. Палец бережно касается наплечного знака, проводя по извилистым завитушкам царского вензеля. Вот оно как. Теперь Алексей, барон из рода Швецовых возведен в флигель адъютанты. О чем еще может мечтать штаб офицер?

Хотя, в чем тут честь? В чей свите – несуществующего, свергнутого монаршего рода?

"Видела бы меня сейчас старая баронесса, – и все же мысли возвращают домой, почти забытому и такому далекому. – Быть может сейчас увидел бы я хоть толику одобрения"

– К этому прилагалось наградное оружие, – разряжая обстановку, Филипп издает смешок, – но георгиевскую шашку у меня отняли. Полагаю скоро вы ее получите.

– Что будет с государем и детьми? – Швецов, вскинувший взгляд, предполагает худшее. – Они...

– Боже, нет! – выдыхает Дорошенко, всплеснув руками. – Даже у Временного комитета не хватит духу на такое. Но в Симерию его величество больше никогда не вернется.

– Император Цинь уже предложил убежище в Нанкине, – поясняет Линкольн. – Он же выступит посредником в переговорах. Никто не станет аннексировать Симерию. Цинь, как и ранее, заинтересована в буферной зоне между собой и Готией. Хоть прежней стране и не быть.

Швецов некоторое время хранит безмолвие, прежде чем продолжить.

– Благодарю вас, господин посол. Не смотря ни на что вы не кажетесь плохим человеком, – губ новоиспеченного флигель-адъютанта касается улыбка, но тут же уступает место маске. – У меня так же будет последняя просьба.

Глава 23 Агония

Симерийское царство . Ольхово.

Шахтерский район. 29 июня 1853 г. Ок 5 – 00

(29 день войны)

– Вроде бы должно получиться, – встав на деревянный поддон, Вячеслав проверяет надежность закрепленной бутылки.

Защитники сбиваются со счета, приказы об отступлении сыплются один за другим. Оборона неуклонно сжимается под нависающими ордами. "Мы передислоцируемся", уклончиво отмахиваются командиры на неизменные вопросы – доколе отступать?

Новые позиции копируют старые. Можно пешком пересечь Ольхово с края до края, встречая одинаковый пейзаж. Изрытая земля, побитые дороги, оставляющие аккуратные, будто кистью наведенные, ободки отметин осколков. Глубокие ямы на треть роста человека роет фугас. Слева и справа тянутся дома с обвалившимися стенами или рухнувшими вниз крышами. Заборы охватывают развалины лабиринтами, торча остатками деревянных кольев. Немногие металлические зияют дырами, скалясь ржавыми зубами.

– Поехали, – под нос говорит драгун, медленно откручивая крышку перевернутой бутылки.

Довольно фыркая от пронизывающего холода, намыливает ступни. Мыло стирается до тонкой, мнущейся в пальцах массе. Да и с водой не к месту проблемы. Колодцы больше на окраинах рыли, ближе к центру дворы солидные, что ни улица, двухэтажные купеческие дома или мастеровых. Интересно чем целый батальон лошадей поят? Доступа к реке больше нет.

Кое как отмывшись, Слава садится на поддон, разминая конечности. На ноги страшно смотреть. Пальцы и подошва деформированы, кожа стерлась. За месяц войны, все дни осады солдаты ни ночи не провели без обуви. Нет лучшего блаженства минуты вдали от ботинок.

Драгуны и волонтеры по большей степени бодрствуют. Кое кто вяло бродит по развалинам, выискивая в груде мусора целые доски. Костер разжигают не таясь, прямо в железной бочке. Лишь немногие ютятся по углам, завернувшись в шинели. Да и те время от времени устало приподнимают головы, вслушиваясь в тишину. Тишина действует на Ольхово хуже войны. Прокрадывается в душу холодом и разрывает на части сомнениями, лишает сна. Сражения, звук перестрелок по ночам, бесконечный грохот орудий толкали вставать и воевать. Ныне апатия и пустота в глазах.

– Вы, ребята, сильно то не высовывайтесь, – привлекает внимание неспешный разговор, – война считай закончилась, нечего зазря под пули подставляться.

Натягивая обувь и завязывая обмотки, Вячеслав присматривается внимательней. Взрослый, можно сказать ближе к стареющему, мужчина. Из ополчения: порты крестьянские, сверху готский китель с оторванными нашивками. Вокруг группа таких же добровольцев помоложе. У недокопанной траншеи грудой свалены лопаты и оружие.

– Это что за бардак? – приближающийся драгун застегивает ремень и чинно распрямляет форму. – Почему работу до сих пор не завершили?

Ополченцы из молодых сразу тушуются, а вот "китель" продолжает сидеть, обводя взглядом сотоварищей.

– Так чего ж зазря спину гнуть, служивый? – шутливым тоном говорит он, разводя руки и демонстрируя гниющие зубы в улыбке. – Войне то конец. А к вечеру, говорят, вообще всех по домам отпустят.

Славу будто громом обдает. Смысл лишь спустя долгие секунды доходит и драгун украдкой находит пальцами ремень винтовки.

– Это кто говорит – по домам? – выговаривает негромко, даже мягко, а глаза посылают испепеляющий взгляд. – Перемирие с готами временное, что бы старики и женщины с детьми покинули город. Никакого мира, пока готы топчут нашу землю не будет. А провокаторов, распускающих слухи о капитуляции или паче того именующихся "людьми губернатора", приказано задерживать и уничтожать без всякого сожаления.

До того ютящаяся в разбомбленном доме Алена приподнимается. Бесцветная масса в припорошенной пеплом форме. Последние дни волшебнице даются тяжелее других и отражаются выжженным клеймом. И без того тонкая девичья фигура истончается, в волосах появляется седина. Встреть такую в сумерках, с банши перепутаешь.

– Да я то что, – мнется "китель", не смея взглянуть на пошатывающуюся колдунью. – У нас перекур, мы на минуту то всего отвлеклись ...

Шикнув напоследок, Вячеслав по камням карабкается к Алене. Девушке совсем плохо, она оседает на груду тряпок, едва смягчающих жесткий пол.

– Ты как? – присевший рядом, Слава касается плеча, чувствуя выпирающие кости.

Волшебница не отвечает – так ей долго не протянуть. Никогда, за столько лет службы и войны, не была Алена в столь удручающем состоянии. Даже в самые трудные периоды, окруженные рыскающими вокруг горной крепости бандами, юная колдунья не стояла на грани. Да и требования, пусть и бились с башибузуками насмерть, не были такими. Берегли раньше волшебников.

– Возьми, – Алена разлепляет потрескавшиеся губы. В ладонь Вячеславу ложится связка спутанный бечевок и брелков. – Амулеты – раздай бойцам.

Слава стоит над закрывшей глаза девушкой, не зная что сказать и чем помочь. Кавалерист не много смыслит в магии, но в курхскую их регулярно возили в санатории и часто меняли. Усыхает девка ...

Услышав топот ног о камни и мусор, Слава привычно перекидывает винтовку с плеча в руки.

– Свои! – доносится от наблюдателей.

Козликом спрыгивая с груды стройматериалов, замечает возвращающегося Григория. Следом еще двое драгун с битком набитыми вещмешками.

– Есть новые приказы от Розумовского?

– Да какие там приказы, – недовольный Гриша скидывает тяжелую ношу и разминает плечо. – Тоже самое – "соблюдайте режим тишины, огонь не открывать", – унтер-офицер позерствует, копируя басовитый голос ротмистра. – Тут как? Тихо?

Вячеслав мрачнеет пуще прежнего и щекой дергает.

– Плохо. Наши то держатся и за ольховских я не переживаю. А вот иногородние воду мутят. Надоело, Гриша, людям воевать. А посидят в грязи еще пару дней, половина и вовсе разойдется.

– Разберусь, – сухо комментирует унтер, заслужив от товарища укоризненный взгляд. – Ладно, ты тоже не ной. Помоги лучше вещи разобрать.

Мешки полные – улов не богат. Сухари, консервы – вокруг маленькой банки вскоре компания из пятерых соберется. Воды во флягах тоже мало – хоть бы дождь пошел, солнце даже в такие часы припекать начинает. Скоро дышать станет нечем, а людям работать, окапываться и укрепления накидывать. Как без воды? Одна радость – мотки свежей колбасы. Казалось, трофейную съели давно.

– Странный вкус, – с набитым ртом говорит Вячеслав. Пожевав, достает из зубов прожилку. – У готов обычно мягче и пряностей больше.

– Да конина это, – обыденно бросает унтер-офицер, перекладывая россыпь патронов. Григорий поднимает взгляд – ополченцам все равно, а драгуны, как один, поднимаются с мест. Слава и вовсе с куском мяса в руках застывает статуей. – Жрите давайте и что б ни слова не слышал. Мало командирам казаков, видели бы тот цирк. Нечем коней ни кормить, ни поить. Нечем! Сами скоро голодать будем.

И все же – коней на колбасу пускать, едино как друга съесть. Неужели правы люди и обороне конец? Все чаще и чаще защитники задаются вопросом, зачем коротают дни и ночи в грязи, ютиться в развалинах.

– Движение! – пробуждает от угрюмых дум часовой.

Опасность сбрасывает груз с плеч и заставляет двигаться. Возвращается порядок. От первого до последнего, без лишних слов группа рассредоточивается по позициям. Люди залегают среди импровизированных баррикад, ждут у немногих уцелевших окон. Григорий кивает показавшемуся в проломе стены Вячеславу и передергивает рычаг винтовки. Прикрываясь грудой кирпича, первый выползает, наставляя дуло вниз, на улицу.

– Не стрелять! – кричит и машет рукой, требуя убрать оружие.

Защитники выползают из укрытий, провожая бредущую толпу. Очередная группа гражданских, пешком уходящих на восток, прочь из обреченного Ольхово. Люди несут чемоданы, спасая от бомбежек и пожаров немногое уцелевшее. Кто-то тянет тачки. Рядом с матерями бредут и дети, сжимая крохотными пальчиками руки и боясь поднять глаза на окружающее.

За дни обороны им пришлось тяжелее всех. Лишь сейчас удалось договорится дать коридор для прохода. В первые дни штурма многие оказались на оккупированной части, готы выгоняли гражданских из домов, а потом и из подвалов. Пережив обстрелы колбасников, неизменно попадали под огонь своих. Остается надеяться, посол не обманул и Красный Крест примет беженцев. Всяко лучше в лагере, в палатках, где хоть какая-то горячая пища.

– Смотрю на них, – облокотившись о пролом говорит Вячеслав, – вроде бы радоваться должен. Они пережили бойню и теперь уходят... а с другой стороны вроде бы и грустно.

Драгун не договаривает. Люди покидают Ольхово, оставшимся больше не на что надеяться.

Григорий замечает среди людского ручейка девочку, бредущую под руку с совсем крохотным мальчиком. По виду брат и сестра. Девочка лет двенадцати, давно нечесаные волосы торчат в стороны колтунами. Худые ножки выглядывают из обрывков одежд. Не рубаха, а мешок. Ноги прикрывают намотанные тряпки.

– Девочка, – унтер офицер встает перед ребенком на колени. Бережно проводит рукой, убирая нависающие на лицо волосы. И ужасается. Малышка смотрит глазами старухи. – Где ваши родители?

– Тятю убили, – слишком взрослым голос говорит она и указывает куда-то за спину. – Во дворе закопала.

На солдата нападает волна жгучей ненависти. Будь прокляты готы! Как можно допустить мысль оставить оружие, пока колбасники бесчинствуют на симерийской земле? Нет. Не будет готу пощады не теперь, ни впредь.

Дрожащей рукой Григорий развязывает котомку.

– Возьми, – оглянувшись, украдкой прячет в складках одежды девочки сверток с сухарями и салом. – Поешь и брата накорми. Уходите из города как можно быстрее и держитесь взрослых.

Вперед Григорий бросается с инстинктом животного, накрывая собой разом двоих. Приподнимает слегка голову, вслушиваясь в монотонный гул. У-у-у-у! – протяжный звук слышен во всех уголках Ольхово. А затем над улицей проносятся копья. Много копий, шипящих, разбрасывающих искры и тянущих длинный шлейф дыма.

– Это что такое? – голосит один из ополченцев на грани паники. – У них дракон?!

– Отставить крик! Ракеты это, олух, – Григорий умолкает, далеко на востоке частые-частые взрывы.

Два дня до конца перемирия, а они по центру бьют, пропади эти колбасники. Там же люди для эвакуации собраны! Что творят?! К счастью ольховцы калачи тертые. Бабоньки хоть и голосят, но зря не бегают. От мала до велика попадали и в канавах хоронятся.

– Сейчас перенацеливать будут, – отметив тишину, Григорий встает и подталкивает ребятишек. – Гражданские вниз. Слава! В подвал отведи. Остальные – по позициям!

Предсказание не заставляет ждать и сбывается минометным свистом. Пока длинным, разрывающимся на соседних кварталах. Но вал неуклонно приближается. Вот и на улицу начинают падать осколки от камней и шифера, поднятых взрывной волной.

– Я помогу, – в поле зрения появляется Алена, на карачках переползающая по обломкам.

– Не вздумай! – Григорий, рискуя схватить обломок чего-то смертоубийственного, бросается следом. Перехватив, валит девушку наземь и сам падает сверху.

– Ты чего творишь? – шипит кошкой извивающая волшебница. – Нас сейчас с землей сравняют.

– Не сравняют. Лежи и не шевелись, – унтер крепче сжимают ее. – Ты слаба, а как поймут, что тут маг, начнут из мортир бить. Просто наблюдай.

Одна из мин все же попадает прямо в центр позиции. С коротким и угрожающим рыком падает, взметая землю. В голове гремит колокол, звуки войны перекрывает гул в ушах. Гриша плотнее прижимается к Алене, закрывая девушке голову руками. Другая перелетает, с треском снаряд попадает в дом, подняв пыль и взметнув щепки с битым кирпичом.

– Все целы? – удостоверяется унтер-офицер, осматривая зашевелившихся тут и там бойцов.

Огненный вал катится дальше, будто на улицах осталось что-то целое. Отдаляющийся грохот сменяется лязгом гусениц и рыком моторов. Обнаглели готы. Или тактику сменили? Раньше по метру продвигались, пехота каждый дом осматривала, подвалы гранатами закидывали. Теперь напролом.

Впереди, буксуя на усеивающих улицу обломках, продирается танкетка. Крохотная машина, открытая сверху и вооруженная пулеметом. Солдаты в касках-тарелках сидят, как на козлах – хоть бы по сторонам смотрели.

"Сработала уловка, – улыбается Григорий, перекатываясь от Алены. – Подумали район оставлен"

Следом за танкеткой выдвигается несуразная конструкция. По виду танк, но длиннее обычных и с гусеницами, охватывающими корпус. Из трактора что ли переделали? Ни пушек, ни башен не видно, зато по бортам массивные двери, хоть в полный рос заходи.

– Сможешь колдонуть, но не сильно? – шепчет Гриша Алене. – Главное останови их.

Волшебница кивает и распластанная на камнях, молча наблюдает за приближением. Готы только теперь начинают нервничать. Стрелок на танкетке, встрепетнувшись, указывает на следы пребывания солдат. Колбасник уже тянется к радио, как асфальт дает трещину. Машина едва успевает затормозить, сильно задрав заднюю, как оказывается перед рвом. Тоже происходит и в тылу, позади коробчатого танка.

– Бей! – кричит Григорий.

Высунувшись, разряжает винтовку в танкетку. Не дожидаясь результата, пригибая голову, змейкой покидает укрытие. Пулеметчик только разворачивается, а огонь симерийцы открывают и с противоположной стороны.

– Не высовывайся! – кричит Алене, клацая затвором на новой точке. Укрытием унтер выбирает остаток стены с чудом уцелевшей оконной рамой да торчащей из фундамента печью. – Мы сами.

Несколько раз вздохнув, Григорий высовывается, падая на колено и прицеливаясь. Танкетке к этому времени приходит конец. С верхних этажей бросают бутылку с зажигательной смесью. Остается наблюдать за веселым пламенем, взметнувшимся от бензобака, да головешками от подгоревших колбасников.

Брыкается приклад, в отдаче уводя мушку от цели. Остается стоящий, зажатый с боков танк. Машине не уйти, а если перебить триплекса, может и добром сдадутся. Экипаж о подобном мыслить не спешит. Из многочисленных амбразур противник ведет огонь. Стальная коробка отстреливается во все стороны, оставляя симерийцам бесполезно плющить броню вокруг щелей.

Григорий с матами падает, пятой точкой подпрыгивая за кирпичи. Над головой пули крошат кладку, выдирают раму. Приходится упасть ничком, прикрывая голову от рикошетов и крошева.

Танк прекращает сопротивление в грохоте единого выстрела. Улучив момент, Вячеслав упирает крюк крепостного ружья о стену, засадив восьмилинейную пулю в борт. Гриша не без удовольствия представляет, как осколки тяжелой болванки и брони веером заполняют кабину. Повтора не требуется. Открываются двери с двух боков и наружу вываливаются готы. Первый, не иначе раненный, не удерживает равновесия, хватаясь за окровавленную ногу. Да так и падает, сраженный выстрелом унтера. Дома по обе стороны скрываются в дыме черного пороха и всполохами огня. Более не таясь, швецовцы в упор расстреливают повалившихся из подбитой машины.

– Всех добили? – Гриша первым выходит из укрытия, водрузив на трофейную винтовку штык-нож.

Следом появляются и драгуны с ополченцами. Стрелки огибают кольцом умолкнувшую машину, заглядывают опасливо внутрь. Странный танк, если вообще танк. Внутри не просто водитель с наводчиком ютились, отделение солдат, не меньше.

– Это что сейчас было? – Слава так и стоит наверху, держа улицу под прицелом.

– Готы это были, – бурчит Гриша, проверяя, все ли колбаники мертвы. – Не понял, с кем дело имеем?

Противный скрип заставляет скривиться и завертеть головой в поисках источника. В неведении солдаты и ополченцы занимают круговую, всматриваясь поверх домов и беря окна на прицел.

– Внимание жителям и защитникам Ольхово, – доносит голос динамик, – говорит губернатор граф Малахов. Мои дорогие соотечественники и соотечественницы, братья и сестры. Вот уже долгий месяц наш город переживает ужасную войну. Я был среди вас, своими глазами видел и переживал происходящее. Город сражался с невиданной ранее отвагой, превозмогая лишения и овеяв улицы незабываемой славой. Но сейчас я говорю вам – довольно. Алексей Швецов, узурпировав власть преступно скрывает приказ о прекращении войны, отказываясь признавать законное правительство Екатеринграда и уводя народ Ольхово на верную гибель. Командование готской армии не желает вашей крови, в обстрелах виновата не Республика, а фанатичное желание Швецова продолжать бессмысленную борьбу. Я умоляю вас, ради ваших семей, ради будущего нашей страны – вы нужны Родине живыми. Сложите оружие...

Речь продолжается, а над городским шпилем, видным с района, поднимается белый флаг. Невозможно смотреть на бледно повисшую тряпку и уверовать в происходящее. Нет. Драгуны погружены в жуткий, нереальный кошмар. Симерийцы не сдаются – так воспитывают со школьных скамей, так поют древние баллады.

Гремит выстрел. Вячеслав, задыхаясь от злобы, стреляет в сторону звуков, будто желая поразить реального губернатора. Затем еще раз. Лишь на третий, пока судорожными движениями драгун роется в подсумке, подходит Григорий.

– Остынь, – унтер хватает товарища за рукав, хорошенько встряхивая. – Побереги патроны, они еще понадобятся.

Гриша обводит взглядом сгрудившихся бойцов. На лицах читается недоумение, страх и ненависть. Кто-то пришел в Ольхово в поисках спасения и крова, иных привел приказ, некоторые провели всю жизнь.

– Город пал, – не видит смысла лукавствовать унтер офицер, – но это не значит, что мы проиграли. Пока жив хотя бы один симерийский солдат борьба не прекратиться. В Ольхово или в любом другом месте будем бить врага. Пулей, штыком или магией, хоть зубами грызите.

Указывает в сторону позора, белым пятном омрачающего подвиг народа.

– Решайте с кем вы.

Трое выходят из строя без колебаний и Вячеслав с блеснувшими от гнева глазами замечает утреннего говоруна. Под ноги оставшимся падают карабины и винтовки, неспешно отстегивают портупеи, полетевшие следом.

Остальные, включая волшебницу, с места не трогаются.

– Прости командир, – "китель" стреляет глазами к двум последовавшим за ним, – но это уже не война, а безумие. Мы уходим.

Дождавшись сдержанного кивка от унтер-офицера, троица удаляется. Григорий стреляет первым. Следом пальба подключается беспорядочным грохотом. Бойцы не шевелятся, пока дым окончательно не развеивается, являя три истерзанных тела.

– Собирайте все ценное, ничего лишнего, – отдает приказы Григорий. – Оружие, патроны, продовольствие – остальное бросить. Гражданские, если заходят, идут с нами.

Вздыхает, в последний раз глядя на Шахтерский район.

– Уходим. Отступаем на восток.

Храмовый район. Ок 7-00

Людская масса рекой заполоняет улицу. Любе дается с трудом каждый шаг, течение убегающих прочь неуклонно пытается ухватить, оттеснить от храма. Женщина работает локтями, расталкивая тела, не обращая внимания на крики и толчки в ответ. Болит ушибленный кем-то бок, платок, серый от пота и грязи, липнет ко лбу. Жар от пожаров доходит и сюда. Мелькающие лица выпачканы в саже, многие кутаются в тряпки, задыхаясь от кашля и волоча ноги в полубреду.

Грохнувший неподалеку взрыв поднимает гвалт. Кто падает на землю, иные пускаются в бег, наступая на руки, ноги, а то и головы. Из последних сил, надрываясь и сквернословя, вытаскивают застрявшие меж людей баулы. Женщины, захлебываясь в слезах прижимают к груди завернутых в тряпки младенцев.

Вместе с гражданскими уходят и военные. В изодранной форме, едва передвигающиеся смешиваются с толпой. О какой обороне идет речь? Кто защищает баррикады и дома? У иных и оружия то нет. Некоторые садятся по средине улицы, хватаясь за голову и раскачиваясь, что-то завывают под нос.

– Постойте же! – взывает, мечась от одного к другому Людмила. – Солдатики! Ну куда вы бежите?

Замечает бредущего, спотыкающегося драгуна. Небритое лицо исцарапано, кровь смешивается с копотью жуткой маской. Солдат путается в ногах, винтовка, удерживаемая за перевязь, волочится по асфальту. Расстегнуты пустые подсумки.

– В храме раненные, – женщина цепляется за локоть, но в обращенных в ответ глазах не видя ни единой мысли, – нам нужна помощь.

И все же город продолжает сопротивляться. Люба вскидывает голову -колокольня сотрясается стрельбой. Пулеметный расчет посылает очередь за очередью, вспышка озаряет накинутые мешки, усыпанные гильзами. Ствол харкает огнем, не экономя пули и щедро разбрасывая на готские головы.

Свист. Короткая вспышка и расчет захлебывается во взрыве. Во все стороны летят остатки стальных перекрытий и каменных глыб. Зачатки организованности покидают улицу. Прикрывая головы, люди с криками бросаются в рассыпную, топчут друг друга.

– Помогите, – продолжает молить сестра милосердия, цепляясь за одежду драгуна.

Лишь взрыв пробуждает нечто осознанное в солдате. Пустота в глазах сменяется паникой, на Людмилу таращатся два округленных буркала.

– Кончено все! – орет, разбрызгивая слюни. Хватает за лицо, обгрызенные ногти больно впиваются в кожу. – Барьер пал!

Женщина пытается отстранится, но солдат сжимает сильнее, тряся, как куклу. В какой-то миг Людмила вздыхает, но не в силах впустить воздух, хрипя и задыхаясь.

"Там же раненные, – перед лицом ужаса, с заплывающими глазами думает о лазарете, – если магию прорвали, они же погибнут"

Снаряд падает совсем близко и женщину швыряет на землю. Дышать становится легче, с кашлем пелена развеивается. Судорожно, с болью глотая воздух Людмила смотрит на драгуна. Мужчина распластан, немигающие глаза, со все еще застывшим ужасом, смотрят в небо.

Сидя на земле, женщина осматривается. Над районом возвышается громадина храма, дымящимися куполами взирая на развалины. Улицы опустели.

– Как же так, – всхлипывает сестра, дрожащей рукой закрывая уста. Плечи дрожат, паника так и рвется наружу. – Кто-нибудь! Помогите!

Сквозь треск догораемых поленьев, сквозь канонаду орудий и отдаленную стрельбу вихрем врывается иной звук. Людмила вздрагивает и приподнимается – все отчетливей слышен топот сапог. Маршевый шаг, где нос к носку, единым грохотом сапоги чеканят поступь.

– Юнкера, – шепчет Людмила, то ли с жалостью, то ли с надеждой.

Ровная коробка курсантов величественно появляется на улице. Не в бой, а на выпускной парад. До блеска начищены петлицы и кокарды на барашковых шапках. Руки отмахивают при шаге, винтовки со штыками на плечах.

– Чего голосите, барышня? – студентов ведет драгунский унтер офицер. В противовес марширующим юнкерам, шествует вальяжно, покручивая в зубах папироску. – Не видите – на смерть идем.

– Не оставляйте нас, – с мольбой обращается женщина. – В храме много раненных, мы не справимся одни.

Поразмыслив, безызвестный унтер с тоской смотрит на носки сапогов. Будто ступни уже омочены водами Стикса. Оборачивается на застывших ровными шеренгами юнкеров. Безусые юнцы, как один горячие и дурные настолько, что бы не боятся.

– Ты, ты, еще ты и ты, – поочередно вызывает из строя. – Следуйте в лазарет и помогите с эвакуацией. Остальные – по позициям.

Мужчина козыряет Людмиле, улыбнувшись прощальной улыбкой.

– Больше ничем не могу помочь. Честь имею, барышня.

Лепеча на бегу благодарность и моля Бога о драгуне, Людмила бросается к лазарету.

Храм после падения барьера теряет осанку, купола наклоняются, будто понурив голову. Начисто срезан шпиль колокольни, луковицы зияют дырами. Двор превращен в свалку мусора, выкорчеваны лавочки, торчат обугленные пеньки деревьев.

Среди руин церковной площади мечутся люди. Ни рук, ни носилок не хватает, тяжелораненых приходятся тащить волоком. Иные пытаются передвигаться самостоятельно, порой придерживая наспех сшитые и перебинтованные животы.

– Скорее, наши долго не продержаться, – командует сестра милосердия. – Кто не может идти, грузите на телегу.