Текст книги "Кровавый снег декабря"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

– Если будет на то монаршеское, э-э, монаршее соизволение, штабс-капитан Клеопин хотел бы, чтобы отряд считался не за партизанский, почти что иррегулярный отряд, а имел бы на то законное соизволение императора. Его благородие считает, что отряд, действующий по приказанию самого императора, будет воевать более… – замялся поручик, подбирая слово. – Ну, словом, более энергично.

– Будет приказ, – коротко бросил император и сделал знак капитану Бокову: мол, взять на заметку. – Далее...

– Далее наш командир, если на это будет указание Вашего Императорского Величества, собирается удерживать в своих руках город Тихвин столько, сколько сможет. Город имеет хорошие позиции, есть монастырь, куда можно отступить. Но! Ни в Тихвине, ни в окрестностях нет ни одного орудия. Без пушек нам не устоять! Ну, конечно же, хорошо бы ещё подкрепление. Боеприпасов. Оружие. И лучше всего, чтобы прислали полк. Господин штабс-капитан введёт командира полка в курс дела и будет всецело способствовать укреплению позиций. Также господин Клеопин предлагает в случае присылки туда более опытного офицера, нежели он, оставить наш отряд для локальных боёв на вражеских коммуникациях. Вот, собственно, и всё.

Михаил Павлович сосредоточенно слушал. В конце рассказа он встал, прошёлся по кабинету, жестом останавливая пытавшихся вскочить офицеров, сказал:

– Что же, господин поручик. Вы хорошо потрудились. Знаю, какой путь вам пришлось пройти. Думаю, что имеете право и отдохнуть. Ну, а мы тут пока ещё посидим да посоветуемся. Думаю, что в самое ближайшее время мы с вами увидимся.

Император подошёл к поручику и крепко его обнял.

– Спасибо. За последнее время, особенно после нашего разгрома под Смоленском, это первая хорошая весть. Знаете, поручик, – улыбнулся император. – Вы кроме звания заслужили ещё и награду. Будь это в другое время да на другой войне, были бы вы уже и владимирским, а то и георгиевским кавалером. Вот только не обессудьте, решили мы, что орденами награждаться никто не будет! Ну, по крайней мере до тех пор, пока новую смуту на Руси не избудем.

Новоиспечённый поручик поклонился императору, чётко повернулся кругом и вышел. Вслед за ним ушёл и митрополит, считавший, что дела военные – не его епархия.

Почтительно проводив владыку до двери и перепоручив его адъютанту, император обернулся к генералитету:

– Что ж, господа? Какие будут мысли и идеи? Денис Васильевич, вы у нас – первый знаток партизанской войны. Значит, Вам и первое слово.

Главнокомандующий кавалерией, генерал-лейтенант Давыдов, помедлил с ответом, по привычке покручивая шикарные, но уже изрядно седые усы:

– Не знаю, Ваше Величество, что и сказать. Вопрос в том – в какой роли можно использовать отряд Клеопина? Как партизанский отряд или как силу, удерживающую стратегически важный плацдарм?

– А можно ли считать Тихвин таковым? – обратился Михаил Павлович к начальнику Генерального штаба.

– Безусловно, – твёрдо отвечал генерал Киселёв. – Тихвин удобен. Он занимает ключевые позиции, удерживая сразу две водные системы – и Тихвинскую, и Мариинскую. Я, откровенно-то говоря, ещё с апреля, с открытия навигации, ожидал от мятежников какой-нибудь пакости – вроде десанта через Белое озеро и Шексну на Поволжские города. Думал, какие силы и куда отвести, чтобы перекрыть им путь. Если бунтовщики пройдут к Ярославлю или Рыбинску – у них полный оперативный простор! А князь Трубецкой, он тактик выдающийся. Думаю, что такую возможность он бы не просмотрел. Вероятно, что-то такое планировалось, так что, Ваше Величество, штабс-капитан лейб-гвардейский – подарок судьбы.

– Князь Трубецкой – выдающийся тактик, – хмыкнул военный министр Редигер. – А стратег?

– Ну, насчёт стратегии я не знаю. Всё может быть, – уклончиво ответил Киселёв. – В нашей войне никакой стратегией пока и не пахнет! Мы ведь, по сути дела, ещё не сталкивались в открытом бою. Решать же вопросы о кампании мы...

– Господа, ближе к делу, – нахмурился император.

– Простите, – извинился Киселёв и продолжил. – Если мы будем рассматривать Клеопина и его отряд только как партизан, то нет смысла ему и помогать...

– Простите? – удивился император. – Почему нет смысла?

– Потому что для партизанской войны что излишек сил, что их недостаток – в равной мере плохо! Думаю, генерал-лейтенант Давыдов может это подтвердить.

– Абсолютно, – согласился поэт-генерал. – Когда в отряде войско большое, то сложно людей и кормить, и поить, и на постой размещать. Фураж опять-таки. Сложно наступления готовить. Да и, простите за откровенность, драпать сложно. У партизан ведь какая задача? Не насмерть биться, а так – напал, пощипал да убежал. Партизаны – вольница. С дисциплиной они не дружны. Мне-то ещё хорошо было. В подчинении лишь казаки да гусары, которые и до войны друг друга знали, посему могли вместе взаимодействовать. А Клеопину каково? У него же все «разношёрстные». Пока обучит их совместно действовать, много воды утечёт. За это время его изменщики десять раз разбить успеют. Да и ещё ведь у него проблема... Если мы все – что я, что Фигнер, что Сеславин – знали, что крестьяне-то нас, ежели совсем-то плохо будет, и от французов укроют, а то и этих же французов раньше нас на вилы поднимут, то Клеопин – он за свои тылы спокойным быть не сможет.

– М-да, – задумчиво протянул император. – Смута да гражданская война – что же хуже... Какие ещё соображения?

– Разрешите, государь? – начал излагать своё видение этого дела Редигер. – Как мне кажется, всё-таки следует рассматривать Тихвин как плацдарм для наступления на Петербург. Не скрою – это неожиданно. Так ведь согласитесь, господа, до сегодняшнего дня мы были уверены, что город находится в руках мятежников. А это несколько меняет дело. Почему бы нам не перебросить в Тихвин, по той же водной системе, несколько полков? А потом не начать общее наступление?

– Когда мы сможем начать наступление? – спросил вдруг император, посмотрев на генералов тяжёлым взглядом. – После нашей конфузим... да что там – разгрома под Смоленском, я, господа, не хотел даже поднимать такой вопрос. И всё же?

– Думаю, что не ранее ноября, – после некоторого раздумья ответствовал Редигер. – Мы провели рекрутский набор. Но нужно какое-то время, чтобы научить рекрутов. Нельзя же их сразу в бой посылать. А войск, готовых к бою, сегодня у нас не более семидесяти тысяч. Это не считая гарнизонных частей и тех казачьих полков, что подчиняются лично вам, государь.

– А есть и такие? – удивился Михаил.

– Уральское, амурское и даурское казачества. Их немного. Но думаю, что три-четыре полка они выставить способны.

– Что ж, тогда подготовьте соответствующий приказ, господин министр. Пусть они перейдут в ваше подчинение. С Китаем мы покамест воевать не собираемся, а казачий полк нам больше здесь сгодится. Значит, к ноябрю у нас будет...?

– Свыше ста пятидесяти тысяч. Из них – сорок тысяч сабель и сто десять штыков. Думаю, что ещё тысяч тридцать удастся собрать из тех, кто дезертировал.

– Сколько мы сможем переместить в Тихвин?

– Думаю, что для Тихвина необходимо тысяч тридцать-сорок пехоты и... – задумался Редигер, – не менее ста орудий.

– Позволите? – обратился Давыдов. – Есть только одно «но». Как только мы начнём перемещать под Тихвин крупные силы, об этом станет известно в Петербурге. Думаю, что они сразу же бросят на город крупные силы. В этом случае той командой города не удержать. И я не уверен, что в данный момент, пока мы разговариваем тут, там уже не захватывают город.

– Ну, быстрее, чем юнкер, поручик то есть, дошёл, известия мы не получим, – вступил в разговор молчавший допрежь генерал-губернатор московский князь Голицын. – Значит, нужно подумать о другом. Я бы, Ваше Величество, прямо сейчас отдал бы приказ подчинить все гарнизонные команды Новгородской губернии тому штабс-капитану. Гонцов бы сегодня и отправили с приказом. И чтобы по получении приказа все двигались к городу Тихвину с обозами да с оружием. На какое-то время город бы удержали. А там, глядишь, и регулярные войска подтянуть можно.

– А сколько там городов-то осталось? – поморщился император. – Устюжна да Белозерск. Ну, какие-то ещё. Остальные-то все – в руках бунтовщиков. А команды уездных гарнизонов – двадцать-тридцать инвалидов с фитильными фузеями?

– Тут двадцать, там – тридцать, – покачал головой губернатор, – а там глядь – уже и полк!

– А ведь господин губернатор прав! – встрепенулся вдруг Киселёв. – Если отправить приказы не только в новгородские города, но и в Вологду и в Архангельск, то через месяц в Тихвине будет стоять целый полк. А с полком да с артиллерией-то можно и город удержать.

– Что ж, господа, – подвёл итог император. – Чтобы время зря не терять, засаживайте-ка, Дмитрий Владимирович, за работу всю свою канцелярию. Пусть депеши пишут. А теперь вот что, господа: а как же с артиллерией быть?

– С артиллерией, Ваше Величество, сложностей я не вижу, – сказал Киселёв. – Поступили пушки с уральских заводов. Порох, ядра – всё есть. Проблема в артиллеристах. Нехватка командиров расчётов и батарей. Даже с рядовыми фейерверкерами – и то беда. Артиллеристы – не пехота. Их учить и учить нужно.

– Юнкер сказал, что в Тихвине – десятка два сапёров с унтер-офицерами, – нашёлся император. – Вот их за орудия и поставят. Ну, пару-тройку артиллерийских офицеров мы им отправим, чтобы пристрелку научили делать. А точность попадания при обороне – так она не особо и нужна. Что там у нас ещё?

– А ещё, – вдруг улыбнулся Редигер, – ежели в Тихвине будет стоять полк, да с артиллерией, то потребуется и командир полка. А то и целой дивизии! Потребуется толковый командир. Есть там подполковник Белозерского полка Беляев, но...

– Но к званию полковника лучше представить штабс-капитана, – весело заключил Михаил Павлович. – К полковнику, господин военный министр, вы и сами имеете право представить. Или уж хотите его сразу в генералы? Не рановато ли – из штабс-капитанов да в полковники-генералы? Это не юнкера в поручики произвести.

– Ну, как угодно Вашему Величеству, – наклонил Редигер умную голову в почтительном поклоне. – Но все генералы были когда-то штабс-капитанами... Можно же Клеопина и в полковники произвести, гвардейские. Только – в гвардии полковника опять-таки только вы сможете произвести! А полковник лейб-гвардии егерского полка, коим станет Клеопин, – это ведь ещё и щелчок по мятежникам, которые сейчас свои звания раздают!

– А вы ведь правы, – хмыкнул государь. – Полковник лейб-гвардии... Так мы и Клеопина возвысим, и, возможно, сумеем перетянуть к себе тех, кто будет колебаться...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ДНЕВНИК ЭЛЕН ЩЕРБАТОВОЙ

Имение Щербатовых под С.-Петербургом, село Борисоглебские Череповецкого уезда

15 декабря 1825 года

Вчера должно было состояться обручение. Ждали гостей, но почти никто не явился. Не было не то что бала, а даже dansant. Те, кто пришёл, говорили, что на Сенатской площади что-то произошло. Там стояли солдаты с пушками и слышались выстрелы. Я думала, что именно так и приносят присягу и что Николенька, когда всё закончится, приедет к нам. В конце концов помолвка – это не венчание и её можно провести совсем без гостей, а только с родственниками. Но вместо этого папеньке принесли какую-то странную записку, где Коленька просит нас немедленно уехать из Петербурга! Я спросила папеньку – что случилось? Но он только наорал на меня! Я заплакала, а он, чего раньше за ним не водилось, только отмахнулся! От неожиданности я перестала плакать.

Вечером смотрела на платье, в котором должна была пойти на обручение. Оно такое красивое! Но подвенечное платье, которое маменька заказывала у Bopertui, ещё лучше!

16 декабря 1825 года

С утра папенька отправил своего камердинера за новостями, но тот не вернулся ни к обеду, ни после. К вечеру приехали двое бывших папенькиных сослуживцев по лейб-гренадерскому московскому полку. Один из них – подполковник Сёмин, который до сих пор ещё служит. Он был прапорщиком в те времена, когда папенька уже стал подполковником. Второго я толком не знаю. Гости просидели взаперти весь вечер, о чём-то разговаривали. Дворня и маменька ничего не знают. Маменька даже караулила у двери, пытаясь хоть что-нибудь расслышать. Сказала, что слышала слова «мятеж», «изменники», «Великий князь скрылся». К чему бы всё это?

От Коленьки по-прежнему никаких вестей. Может быть, он решил расторгнуть помолвку? Но тогда почему сам мне обо всём не сказал? Я спросила об этом у маменьки, но та ответила, чтобы я не забивала себе голову глупостями. Хороша же глупость!

17 декабря 1825 года

Сегодня папенька весь день не выходил из кабинета. Я уж было думала, что у него, как это бывало раньше, после встречи с сослуживцами болит голова, но слуги не носили ему капустный рассол. К вечеру пришёл очень пьяный и испуганный камердинер. Сказал, что в Петербурге на улицах лежит много мёртвых людей, а в кабаках водку раздают бесплатно. Более нам он ничего не сказал и прошёл к папеньке. Было слышно, как папенька кричит на него. А потом слуга собрал вещи и ушёл. Я вспомнила, что он не наш крепостной, а нанятый папенькой для пущего форсу! Горничная Акулина сказала, что камердинер прихватил столовое серебро, что стояло на шкапчике. В суматохе наш дворецкий этого не заметил. Ещё она сказала, что на площади перед Зимним дворцом убили нового царя, а брат Его Императорского Величества – Великий Князь Михаил бежал. Теперь власть будет у правительства, во главе которого стоит князь Трубецкой. Я встречалась с князем Сергеем Петровичем на балу у графини Епанчиной. Он тогда мило пошутил, что юные девушки на первом балу очень похожи на свежие цветы, которые только что принесли из оранжереи. Я смутилась, а князь сказал, что, дескать, мне очень идёт румянец. Его жена, очень милая особа, княгиня Екатерина Ивановна, сказала, что настоящий бал – он всегда первый! А ещё княгиня сказала, посмотрев на Николеньку: «Mais il n'est pas mal, vraiment!» Как будто я сама не знаю, что мы – прекрасная пара... Я даже немножко приревновала, а потом подумала, какая глупость! Ведь княгиня Екатерина Ивановна уже немолода. Ей уже целых двадцать пять лет! Мне до этого возраста ещё целая вечность – восемь лет!

Папенька говорил, что князь Трубецкой очень переживает, что в Генеральном штабе, где он служит, почти невозможно стать генералом. А в армейскую или гвардейскую часть офицеров Генерального штаба не переводят. Но не всё ли равно? Мне бы, конечно, хотелось, чтобы Николенька стал генералом, но разве я буду меньше его любить, если он останется штабс-капитаном?

18 декабря 1825 года

Папенька вышел к нам очень нетрезвым и заявил, что он более не хочет считать себя «московцем». Когда я спросила – почему, то он ответил, что «московцы» опять предали своего царя! Господи, что же случилось? Как хорошо, что Николенька не служит в лейб-гренадерском Московском полку. Надеюсь, что лейб-егеря ни в чём таком не замешаны. Я предложила папеньке послать письмо к Карлу Ивановичу Бис грому, бывшему Коленькиному командиру, чтобы он нам сообщил – что же такое случилось? Всё-таки генерал – не совсем чужой нам человек, так как должен был стать посаженным отцом на свадьбе! Папенька при упоминании имени Бистрома сказал, что это предатель! Сказал ещё, что лейб-егеря первыми перешли на сторону изменников и что их место – на виселице! Что он больше не желает даже слышать в своём доме фамилию Клеопин!

(Далее несколько страниц вырвано, а некоторые записи вымараны).

28 декабря 1825 года

Уже давно ничего не записывала в дневнике. Помнится, что-то писала и заливала слезами. Чернила размокли так, что невозможно прочесть. У меня было такое чувство, что из меня что-то вынули изнутри... Не знаю – то ли кости, то ли часть души. Но маменька пришла ко мне вечером и сказала, чтобы я перестала плакать. Что ничего ещё точно не известно, а папенька... Ну, когда-нибудь да всё выяснится. Вот, решила снова сесть за дневник. Теперь буду писать по-русски. Как сказала бы мадам Гаррах... Впрочем, какое мне дело до того, что сказала бы эта старая карга (ладно, пусть будет: blue stockinds – синий чулок!), которая заявила, что «Все русские – дикари, скоты и варвары»! Мы были in sho... шокированы (не смогла подобрать русского слова!), когда она так сказала! Наверное, это всё равно что укусить руку, что тебя кормит! Папенька правильно сделал, что указал ей на дверь. Горничная сказала, что «гороховая леди» решила возвратиться в свою Британскую империю, где уже давно нет ни революций, ни «пьяного быдла».

Интересно, кому понадобится в Британской империи русская подданная? Папенька после выходки леди Гаррах заявил, что в доме теперь желает слышать только русскую речь! Теперь моему Dear Nic... Коленьке не нужно будет учить аглицкий язык и бегать к своим друзьям из Министерства иностранных дел. Он, глупый, считал, что мы об этом никогда не узнаем! Что же с ним теперь?

В двадцатых числах мы уехали из Петербурга. Снарядили три возка. В одном из них – мы, в другом – слуги, а в третьем – необходимые вещи. Папенька разрешил взять только самое-самое нужное. Мне пришлось оставить даже столик с рукоделием. Хотя, наверное, для пялец-то в возке бы место нашлось. Но собирались в такой спешке, что почти ничего не взяли. Я даже заплакала, когда пришлось бросить сундуки с приданым, особенно тот, где хранилось подвенечное платье. Но платье я всё-таки взяла Папенька сказал, что это глупо! Что нужно было набрать практичных и повседневных нарядов, а не хвататься за цацки! Маменька выговаривала папеньке за это, но тот ничего не слушал. Сказал, что тряпки не стоят загубленных жизней. А когда маменька принялась причитать, то папенька напомнил ей лето осьмсот двенадцатого года. Папенька тогда служил в ополчении, потому что уже был в отставке. Мне было четыре года, и я совсем ничего не помню. Говорят, что я очень спокойно восприняла переезд в Вологду, где жили дальние родственники.

Папенька взял с собой только старую форму ополченца и ордена. Сам оделся так, как одевался на охоту. Зато везде рассовал ружья и бочонки с порохом. Неужели в такое время он собирается охотиться! Или же боится разбойников?

Прочитала то, что написано, и хотела уже опять всё зачеркнуть! Но решила, что лучше оставлю.

Обидно, что Рождество мы встретили в пути. Мы с маменькой поплакали немного на пару. Приехали в Борисоглебское в сумерках. Долго искали дом, где можно было бы заночевать. Маменька говорила, что рядом, в нескольких верстах, усадьба матушки Николя, местной помещицы Аглаи Ивановны Клеопиной, и что можно было бы заночевать у ней. Чай, будущие родственники! Но папенька только зыркнул и сказал, что с изменниками Государю Императору он родниться не намерен!

В первый день пришлось заночевать в каком-то крестьянском доме. Ужас! Какой там жуткий запах! Пахнет потом, чем-то вонючим и ещё тем самым, чем наш садовник удобряет клумбы! Там маленькие дети спят вместе с телятами. Один из телят сделал большую лужу прямо на полу! А когда затопили печь, чтобы мы согрелись, дым почему-то не пошёл в трубу. Я посмотрела – а трубы там совсем нет! Боже, как же они живут? Всю ночь не сомкнула глаз. Ещё по мне всю ночь ползали какие-то маленькие жучки, от которых всё тело чесалось. Какой ужас!

29 декабря 1825 года

Папенька откупил половину села Борисоглебского у Одоевских, чтобы отдать его мне в приданое. Тогда бы мы с Коленькой стали владельцами целого села, а не его половинки! Теперь же он не хочет и слышать ни о Николеньке, ни о замужестве. Говорит, что впустую выбросил немалые деньги. Вчера я опять долго плакала, когда узнала, что папенька отправил Коленькиной матушке письмо, где объявил о разрыве нашей помолвки. Маменька сказала мне по секрету, что он ещё в Петербурге отправил такое же письмо самому Коленьке. И что папенька ждал до последнего дня, думая, что Коленька приедет и объяснит свои поступки. Но так и не дождался.

Сегодня перебрались в барский дом. Правда, домом его можно назвать только из-за стен. Крыша прохудилась и печи не топлены. На полу вместо ковров набросана солома. Ещё хорошо, что нашлась кое-какая посуда и постели. Матрасы и подушки влажные и заплесневелые. Маменька заставила девок вытрясти весь старый пух, всё выстирать и высушить, а потом набить соломой. Забавно – если бы неделю назад мне сказали, что буду спать на соломенном матрасе, то не поверила бы. Сейчас, после ночёвок на лавке, думаю, что и солома – это очень шикарно! Постельного белья у нас только на две смены. Папенька сказал, что бывший управляющий Одоевских, который теперь перешёл к нам, оказался честным человеком – украл гораздо меньше, чем мог бы. Например, почти все стёкла остались в целости. Маменька советовала взять нового управляющего, а папенька повторил слова своего кумира – Александра Васильевича Суворова: «Старый-то управляющий уже наворовался, а нового взять, так он пуще старого воровать начнёт!» Ещё папенька сказал, что Одоевские очень долго не бывали в своём имении, поэтому странно, что барский дом вообще оказался цел!

Нам ещё четыре дня пришлось жить в крестьянской избе, пока слуги и местные мужики латали крышу, замазывали печку. Я за это время успела подружиться с телёнком. Он такой забавный! А носик у него мокрый и холодный. И язык такой шершавый-шершавый. Просто прелесть. Как жаль, что такой телёнок станет большим и страшным быком! И ещё – я так и не могу привыкнуть к этому запаху...

1 января 1826 года

Новый, осьмсот двадцать шестой год, мы встретили в новом (вот уж!) доме. Но, по крайней мере, это наш собственный дом, а не крестьянская лачуга. Теперь у меня есть своя комната, и не нужно дышать тем, что... выделяют из себя животные. Хотя они такие красивые! Но запах! Мне кажется, что и одежда, и волосы так пропахли запахом крестьянского жилья, что уж никогда не выветрится. Как же они могут жить в таких условиях! Почему не построят себе просторные дома? Увидел бы меня сейчас Коленька – наверное, в ужасе бы убежал от одного только запаха! Не помогают даже духи. Гостей у нас нонеча не было. О бале и думать смешно! Можно было бы пригласить Аглаю Ивановну, но папенька только засопел, когда услышал об этом. Стол был накрыт самыми простыми кушаниями. Но зато были очень вкусные пироги, которые напекла наша горничная Акулина. Мне особенно понравились с грибами. Я попросила, чтобы летом меня сводили на болото, туда, где растут эти грибы! Папенька посмеялся, сказав, что за грибами ходить далеко, а хлюпать по болотам – не женское дело. Сам папенька был недоволен, что не захватил с собой погребец с винами, потому пришлось обойтись местной наливкой, которую мастерски варит жена управляющего. Ещё папенька рассказал, что в Германии есть обычай в новогоднюю ночь наряжать лентами и цветными игрушками ёлочки. Интересно, почему у нас нет такого обычая? Вот бы его ввести. Ёлочку можно взять совсем маленькую и украсить её цветными шариками, орехами и ещё чем-нибудь! Представляю, как мы вместе с Коленькой украшали бы ёлку!

Как-то сейчас встречает Новый год Николенька? Наверное, по обычаю офицеров. Говорят, они собираются где-нибудь в казарме, а потом едут к цыганам... Нет, мой Коленька не такой! Всё равно, хоть папенька и разорвал помолвку, я считаю себя его невестой. Мало ли что могло случиться. Тем более что и сам папенька был офицером в те годы, когда убили императора Павла. В чём же он виноват, что его солдаты пропустили в покои императора убийц? Может быть, и Коленька совсем даже не знал, что его солдаты примут участие в цареубийстве. Или, может, он сейчас лежит где-нибудь больной?

6 генваря 1826 года

В селе празднуют Святки! В Борисоглебском, как и в нашем петербургском имении, бродят ряженые. К нам уже тоже приходили. Горничная вынесла им все пироги, которые напекла. Мне кажется, что наша Акулина нарошно пекла с запасом, что б было чем потчевать гостей. Петь эти ряженые не умеют, но всё одно было очень забавно смотреть, как дородная the girl (девица? девка?) нарядилась парнем, а худощавый the boy (мальчик или парень?) напялил женский наряд. А ещё во время Святок крестьянские girls ходят гадать.

Акулина мне давеча рассказывала об одном неприличном гадании. Будто бы ночью молодые крестьянки ходят в сарай для обмолота (обмолачивания?) зерна, называющийся овином. Там стоит большая печка, навроде нашей русской, только ещё больше. Нужно поднять подол и сунуть туда то, что под юбкой! Оказывается, крестьянки не носят панталон! Фи. И если до того места, что скрыто под юбкой, дотронется голая рука, то пейзанка выйдет замуж за бедного. А ежели мохнатая, то за богатого! Мадам Гороховая сказала бы на это – варварский обычай! Ну и что, что варварский? Вот если бы мне сказали, что смогу узнать что-нибудь о Коленьке, ежели засуну в эту печку... ту часть, что под юбкой, то побежала бы! Вот только неужели бы пришлось снимать панталоны? Акулина говорит, что в печке сидит овинушка. Это такое же сказочное существо, как и домовой. Крестьяне в него верят. Ah, que c'est amusent! Да, предрассудки!

8 генваря 1826 года

Акулина сегодня смеялась с самого утра. Я стала к ней приставать, а она только отнекивалась, говоря, что барышне не гоже такое слышать. Но потом всё-таки рассказала. Вчера парни узнали о гадании и залегли в сарае. А один – самый бойкий, сын приказчика, – забрался в печку. Когда пейзанки стали засовывать туда свои «филейные» части, он изображал овинушку. Тех, кто поприглядней, шлёпал по... э-э... (там нехорошее слово!) шапкой, а тех, кто повреднее да (!) – голой рукой. Одну, самую-самую вредную, даже ткнул соломиной... Но вот надо же было случиться, что на самой последней, которую охальник потрогал голой (!) рукой, случился конфуз. Рукав за что-то зацепился, и парень сжал руку на... Девица от неожиданности взбрыкнулась. Но тоже, как на грех, за что-то зацепилась. Девки стали кричать и побежали в деревню. Глядя на девок, испугались и парни. Все побежали домой, к родителям, и в один голос закричали отцу: «Дядька Ваня, вашу Таньку овинник ухватил и не пущает!» Хи-хи! Акулина ещё сказала, что они кричали – за что, дескать, овинник её ухватил! Отец девицы схватил оглоблю и вместе с двумя сыновьями побежали отбивать несчастную... Теперь, говорят, скоро будет свадьба. Приказчик – отец парня, не очень-то хочет свадьбы, но деваться, говорят, ему некуда. Его сын-де, «опозорил» девицу! Интересно, если папенька по-прежнему будет против свадьбы, то пускай тогда Коленька меня тоже как-нибудь опозорит, чтобы свадьбы было не избежать. Хотя – нет. Папенька не вынесет позора. Может, как-нибудь удастся уговорить? Но почему же нет никаких вестей?

25 генваря 1826 года

Сегодня папенька уехал в Череповец, чтобы познакомиться с предводителем уездного дворянского собрания и тутошним городничим. Теперь, коль скоро мы стали землевладельцами Новгородской губернии, то нужно записаться в книгу местного дворянства. Нужно бы ехать в Новгород, к губернатору или к предводителю губернского дворянского собрания, но в Новгороде, говорят, теперь мятежники. Слухи ходят самые разные. Говорят, что править теперь никто не будет. А ежели никто не будет править, то что же тогда и будет? Как же крестьяне могут быть без дворян, а дворяне – без императора?

Папенька обещался, что приедет тотчас же, как только уладит все необходимые формальности. Но всё равно поездка затянется на несколько дней. От Борисоглебского до Череповца вёрст сорок. Нам с маменькой страшно вдвоём. И хотя у нас в передней ночует бывший папенькин отставной денщик – старик Филимон с пистолетом, – но всё равно страшно! Сама маменька тоже взяла пистолет, сказав, что когда-то её учили стрелять! Говорят, что крестьяне нескольких деревень уже стали делить землю своих хозяев. А чего они её делят? Ещё только январь месяц!

27 генкаря 1826 года

Сегодня мы с маменькой стояли заутреню. В Борисоглебском такая необычная церковь – Успенская Пресвятой Богородицы. Она деревянная и построена ещё в старые времена – не то во времена царя Алексея Михайловича, пето чуть позже. Говорят, что патриарх Никон запретил строить шатровые, то есть круглые храмы, а велел строить только квадратные. Так, местные крестьяне, чтобы обмануть власть, построили квадрат, а сверху на него поставили-таки шатёр. Забавно. Крестьяне обманули самого патриарха!

После заутрени я упросила маменьку, чтобы она разрешила мне сходить погулять. Она отпустила меня нанедолго. Зато теперь я знаю, что деревня Панфилка, где живёт маменька Николеньки, совсем рядом, всего в двух верстах!

Генваря 1826 года

Мне сегодня было так стыдно, потому что я совершила плохой поступок. Я обманула маменьку! Сказала, что пойду гулять, а сама пошла в деревню Панфилка. Ещё хорошо, что дорога утоптана.

Дом матушки Николеньки почти такой же, как наш. Только он не бревенчатый, а обшит свежими досками и покрашен и вокруг него ещё много сараев. Я подошла к самому дому, но войти внутрь не решилась... Что могут подумать о девице, которая сама приходит в дом жениха?!

Когда я пришла домой, то маменька расплакалась и сказала, что меня видели по дороге в деревню. Я тоже заплакала и сказала, что хотела проведать маменьку своего жениха, только испугалась! Маменька заплакала ещё больше и сказала, что я упрямица и что папенька будет очень рассержен, когда приедет. А папенька должен приехать завтра к вечеру.

Вечером, когда я уже зажгла свечку, чтобы записать всё в дневник, ко мне пришла маменька. Она сказала, что уже посылала Акулину в дом Клеопиных, чтобы та пораспрашивала слуг. Узнала, что Аглая Ивановна постоянно плачет, так как известий о сыне никаких уже целый месяц. Слуги говорят, что раньше, пока Николенька служил на Кавказе, то матушка его была спокойнее, потому что знала, что вести с Кавказа идут долго. А после того как сына перевели в столицу, он писал ей каждые две недели.

1 февраля 1826 года

Сегодня утром приехал папенька. Сказал, что с вечера велел кучеру выезжать, так как очень извёлся о нас. Папенька сказал, что у него есть новости, но обо всём расскажет потом, а пока велел мне одеваться и садиться в санки. Я была очень удивлена, когда санки направились в Панфилку.

Я опускаю ненужные подробности, но когда мы приехали, то папенька встал перед Аглаей Ивановной на колени и попросил у неё прощения. Я была ошарашена. Оказалось, что письмо, которое папенька отправил в казармы лейб-гвардии егерского полка, где он сообщал Николеньке о разрыве помолвки, вернулось нераспечатанным и вложенным в пакет, отправленный на имя Череповецкого городничего г-на Комаровского. В пакете была записка о том, что «государственный преступник Николай Александров сын Клеопин содержится ныне в Петропавловской крепости за дерзкие высказывания в адрес военного министра и генерал-губернатора Санкт-Петербурга генерал-фельдмаршала Бистрома во время революции».