Текст книги "«Шоа» во Львове"

Автор книги: Евгений Наконечный

Характеризуя тогдашние галицийские обычаи, необходимо добавить, что логическое завершение романа между польским офицером и еврейской девушкой было принципиально невозможным. Евреи упрямо и категорически выступали против смешанных браков, оберегая чистоту крови, а поляки требовали от иноверцев обязательного крещения. Однако если польско-еврейские браки и случались, то исключительно редкие случаи украинско-еврейских браков, газеты расписывали как о чрезвычайном происшествии.

6

Приход Красной армии львовяне оценивали не по классовым позициям, как этого хотели бы догматы-марксисты, а чисто по этническим. Потом я неоднократно имел возможность убедиться, что так званые классовые оценки для простых людей были, вопреки надеждам марксистов, второстепенными и малозначительными. По мнению тогдашних львовских поляков, наступила враждебная российская оккупация – четвёртый раздел Польши. «Но, – утешали себя они, – война ещё продолжается». В окончательной победе союзников, которыми являлись Франция и Англия, поляки не сомневались и надеялись, что большевистская оккупация временная, а владение Польши Львовом снова восстановится. Никто из них не мог и предположить, что вековое польское господство и привилегированный статус господствующей нации, который имели поляки в Галиции, именно тогда навсегда завершилось. Не допускали такого развития событий и галицийские евреи. По свидетельству историка Элияха Йонеса, на секретном совещании еврейских лидеров Галиции было решено вступить с поляками в переговоры с целью согласования позиций; евреи тоже надеялись на быстрое восстановление польского господства. Украинцы, которые, наверно, наилучше понимали тоталитарную сущность московского большевизма, в определённой степени сбитые с толку демагогической пропагандистской кампанией «освобождения от польского ига», настороженно присматривались к «освободителям». Украинцы оценивали ситуацию как смену оккупантов. Красная армия пришла под официальным лозунгом освобождения украинских трудящихся от польского панского ига. В обращении Н. Хрущёва – члена Военного Совета фронта – к красноармейцам было написано: «Советские воины идут в Западную Украину и Западную Белоруссию не как завоеватели, а как освободители украинских и белорусских братьев». Молотов тогда лицемерно заявил, что СССР «подаёт руку помощи братьям-украинцам». Это заявление украинцы Галиции сразу же дополнили: «Нам подают руку, а ноги мы должны протянуть сами». За пропагандистской завесой об «освобождении единокровных братьев» прятался старый московский императив, который требовал овладения всеми украинскими землями для беспрепятственного проведения полной ассимиляции «малороссов». Но теперь простые галицийские евреи встретили Красную армию цветами и неподдельным безоговорочным энтузиазмом. Их радость была такой бурной, такой откровенной искренней и пылкой, что очень шокировала. Особенно шокировала поляков, которые почему-то относились к галицийским евреям как к польским патриотам и поэтому считали, что со стороны евреев проявилась вопиющая неблагодарность, чуть ли не национальная измена. Темпераментная еврейская молодёжь даже бросалась целовать броню советских танков. Вокруг звучали восторженные возгласы: «Да здравствует товарищ Сталин!», «Да здравствует Советский Союз!», «Да здравствует Советская Украина!». Я впервые услыхал, как еврейская толпа с увлечением скандирует на украинском языке. Портной Самуэль Валах прицепил на свою тёмную рубашку красную звездочку и так с ней важно ходил с выражением на лице, словно он случайно стал Ротшильдом. Мусе Штарк в те редкие минуты, когда появлялся дома, опьянённый от счастья мурлыкал какие-то советские военные марши.

Бурно-радостная реакция евреев на приход Красной армии имела свои весомые основания. Галицкие евреи были тщательно проинформированы о теории и практике антисемитизма Гитлера. Еврейская пресса Польши в отличие от советской подробно информировала читателей об антисемитских преследованиях в Германии. Другое дело, что в 1939 году никто даже приблизительно не мог представить возможности гитлеровского народоубийства. Необходимо добавить, что евреи радовались ещё и потому, что лишились унижения со стороны польских шовинистических кругов.

В первый же день краха польского господства в нашем доме под руководством недремлющего Блязера состоялось небольшое мужское совещание. «В городе воцарилась анархия, наступило безвластие, происходят самосуды», – драматично начал его Блязер. Мужчины в знак согласия закивали головами. Его слова воспринимались с пониманием. Кто как кто, а жители нашей улицы хорошо знали, что за их плечами находится предместье Клепаров, где гнездятся преступные банды и очаги проституции, проживают маргинальные типы: пьяницы, бездельники, мошенники, для которых тюрьма – дом родной. К слову, и сегодня там находится неблагополучная «Индия» – очаг наркоторговцев и криминалитета.

Криминальным районом считался и Лычаков, особенно пресловутым – Замарстынов. Слоняться «чужакам» по Замарстынову не только ночью, но и даже вечером было не совсем безопасно. По данным львовской полиции, антиобщественного, «профессионально безработного» городского сброда насчитывалось свыше 4 тысяч особ мужского пола. Именно это отребье – «люмпен-пролетариат» с помощью польских армейских частей, как свидетельствуют объективные историки, учинило во Львове в 1918 году еврейский погром и одновременно не забыло ограбить спиртзавод. Теперь городская накипь, нацепив красные банты, тоже кинулось в неудержимом порыве к водочной фабрике Бачевского, магазинам с табачными изделиями, а затем стала растаскивать армейские склады и сводить личные счёты.

Дай им волю, понимали жители нашего дома, городские отбросы, согласно большевистского лозунга: «Грабь награбленное!», будет делать преступные, грабительские налёты на спокойных граждан, которых они называли «буржуями». В конце концов, это тогда понимали все. Первый советский начальник Львовского гарнизона вынужден был публично, через прессу, признать, что определённые группы населения разворовывают имущество, которое принадлежит государству, армии, фабрикам, заводам, складам, магазинам, частным владельцам и другим организациям. Начальник гарнизона призвал положить этому конец. Забегая вперёд, отмечу, что при всех последующих изменениях власти во Львове (1941 г. и 1944 г.) городской сброд по стереотипному сценарию делал налёты на спиртзаводы Бачевского, табачные магазины, растаскивал государственные склады, магазины, фабрики, грабила зажиточных граждан и расправлялась с сотрудниками правоохранительных органов и личными врагами. Еврейские исследователи львовского Шоа марксистского направления почему-то неохотно вспоминают об этом суто социальном явлении – городском люмпене. Им больше нравятся какие-то «врожденные», то есть генетические (расовые), антисемиты, особенно украинского происхождения.

– Тюрьмы открыты, – информировал на совещании Блязер, – полиция исчезла, уголовники и хулиганы настроены на разбой. По улицам шатаются пьяные банды, устраивают самосуды. Необходимо организовать самозащиту, создать группы самообороны.

– Голыми руками не защитимся, – сказал кто-то.

– В Иезуитском городе лежат горы брошенной на произвол амуниции и оружия, – ответил Блязер. – Необходимо их оттуда взять.

Блязера послушали. Из Иезуитского города (теперь парк Ивана Франко) принесли с десяток новеньких польских карабинов и ящик патронов. Аналогичным способом вооружались и другие дома нашего квартала. В подъездах выставили вооружённые караулы. Там где этого не сделали, имели место случаи налётов грабителей.

С момента капитуляции Львова польская государственная полиция («полиция панствова») сразу прекратила нести службу. Состояла она из одних поляков. Отдельные ее подразделения попробовали вырваться из города. На Сиховском предместье группу полицейских-беглецов окружили энкаведисты и расстреляли на обочине шоссе из пулемётов. Это была наглядная показательная акция, которая предвещала будущие физические чистки так называемой «буржуазной» администрации. Сохранялась некоторое время созданная на скорую руку польская общественная полиция. Украинцы и себе создали добровольную рабочую гвардию. В эту гвардию вступил и наш сосед Николай Щур. Ему выдали красную нарукавную повязку и трофейную польскую винтовку. Находился Николай в рабочей гвардии всего четыре – пять дней. Однажды вечером он вернулся без повязки и оружия. «Сегодня мы собрались на Цитадели, – рассказывал Щур моему отцу. – Перед ними выступил командир и сказал: «Расходитесь, люди добрые, по домам, нечего нам тут делать. Сняли с нас, украинцев, деревянные оковы, а надели железные».

Вместо польской общественной полиции и украинской рабочей гвардии вскоре большевики организовали профессиональную, «рабоче-крестьянскую» милицию. В неё спешно вступило много еврейской молодёжи, немного украинской, наименьше польской. Во главе львовской милиции встал «товарищ» Рейзман, затем такой же «товарищ» Барвинский. Много евреев вскоре заняло различные должности в советских органах управления. Среди поляков это вызвало возмущение, их монопольное положение было ликвидировано.

7

С первого же дня установления советской власти на Западной Украине была запрещена деятельность и распущены все без исключения политические партии, общественные организации и общества, с «Красным Крестом» включительно. Коминтерн с удивительным предвидением, чтобы не мешал, распустил свою КПЗУ ещё за год до войны. Впрочем деятельность одной политической силы осталась вне досягаемости новой власти. ОУН как была, так и осталась в подполье, не испрашивая разрешения на существование. Кроме политических и общественных организаций, были немедленно закрыты все газеты, журналы, издательства, независимо от их политической окраски. Надо отметить, что перед войной во Львове выходило (не верится) 300 периодических изданий. Вместо традиционно широкого политического спектра львовской прессы (первая газета в Украине появилась в 1776 году именно во Львове) под видом газеты начали выходить две убогие партийные агитки – одна на украинском, другая на польском языках. Под тотальный контроль были взяты радиовещание, театры и кино. Таким образом львовян лишили источников достоверной информации. На долгую половину столетия Галичане забыли, что существует реально настоящая свобода слова. Общественность стала полностью дезориентированной как раз в момент столкновения двух миров: московско-большевистского и европейского с их различными политическими, моральными и экономическими устоями.

Ошарашенные нарастающими изменениями люди естественно хотели знать, как им будет при новом режиме. В первые два-три дня львовяне массово выходили на улицы, желая вступить в контакт с красноармейцами, которые заполнили город. Поражало убогое, некрасивое, неевропейского фасона обмундирование Красной армии – землистого цвета шинели, гимнастёрки до колен, широченные галифе, остроконечные войлочные буденовки, обмотки, кирзовые сапоги. Зато вооружение и военная техника, в частности танки, на голову были выше польских.

На следующий день вечером на Яновской (теперь Шевченко) улице, до ее пересечения с Клепаровской, остановилась длинная механизированная военная колонна. Стоял погожий теплый осенний день. Из всего выходило, что колонна собиралась ночевать под открытым небом. Красноармейцы по команде маршировали взводами к находящейся рядом парфюмерной фабрике «Одоль» на «оправку». На ужин солдатам выдали сухой паек. Жаждущие информации жители прилегающих кварталов буквально облепили броневики и автомашины колонны, пытаясь пообщаться с военными. Им хотелось услышать непосредственно из уст людей в шинелях ответы на свои многочисленные вопросы о житии-бытии в «Стране Советов».

Но выяснилось что без разрешения политруков-комиссаров «бойцы» или «красноармейцы» (слово «солдат» тогда не употреблялось) не смели проронить и слова. Политруки стремились сами разговаривать с народом и решали, кто из бойцов может общаться с гражданскими, а кто нет.

Конечно, комиссары тщательно следили за самим развитием бесед. На все вопросы типа: «Есть ли у вас тот или иной товар, или то или иное изделие?», бойцы, под бдительным взглядом комиссаров, непременно, словно попугаи, отвечали: «Есть многа, многа». На этой почве родилось множество львовских анекдотов. Самым популярным был о лимонах. На вопрос, есть ли в Советском Союзе цитрини (лимоны), красноармеец, хоть и не понимал, что это такое, бодро отвечал: «Есть многа, два завода делают, адин в Маскве, втарой в Харькаве». На лукавый вопрос, есть ли в Советском Союзе «шкарлатина» (скарлатина), красноармеец бездумно заученно так же отвечал: «Есть многа, многа».

Языковые недоразумения случались и с другой стороны. Красная армия имела официальный эпитет: «рабоче-крестьянская». Некоторые простые львовяне, не понимая значения русского слова «крестьяне», переводили его как «христиане». Особенно старые богомольные женщины очень были довольны, что армия называется, по их мнению, христианской. Какое же было разочарование, когда от комиссаров «христианской армии» они услышали, что никакого Христа не было – «эта выдуманная личность». Более того, услышали, что нет и самого Бога. Тогда же рассказывали такой анекдот: Чинит большевик посреди дороги автомобиль. Подходит мужик и говорит:

– Бог в помощь!

– Нет, – говорит солдат, – у нас в Советах так не здороваются. У нас говорят: «Зря работаешь!», а отвечают «Правду говоришь!».

Общение с красноармейскими командирами (слово «офицер» не употреблялось) тоже не было легким. Львовяне 1939 года с трудом понимали русский язык. Для поляков – русский тяжелее для понимания чем словацкий или чешский. В лучшем положении пребывали украинцы. Среди только что мобилизованных красноармейцев на «польский поход» попадались жители Подолья, их говор мало чем отличался от разговорного языка, которым пользовались украинцы Львовщины.

Мой отец остановился около одного такого стройного, чернявого подолянина переброситься словами. Тот ему чем-то понравился и отец пригласил его к нам на чай. Политрук, который внимательно следил за беседой, запретил подолянину отлучаться и тут же прекратил беседу. Не помогло объяснение отца, что живет он тут совсем рядом, и зовет только на минутку. И тогда мой отец, человек зажигательный и настойчивый, решился на отчаянный шаг. Он смело подошел к штабной машине и громко, чтобы слышала окружающая гражданская публика, заявил, что, мол, он львовский пролетарий, хочет поговорить по важному делу с главным командиром. Вокруг собралась солидная толпа львовских зевак. Командир нехотя вышел из машины.

По профессии мой отец был полиграфистом-цинкографом. Для изготовления цинкографического клише использовали соляную кислоту. Согласно требований техники безопасности работать с кислотой необходимо было в защитных рукавицах. Цинкографы в основном пренебрегали рукавицами, потому что они мешали, и поэтому страдали от поверхностных ожогов. Руки, а точнее ладони, на определенное время, до заживления, получали из-за ожоговых шрамов ужасный мозолистый желто-белый вид, словно у каторжанина, хотя цинкографическая работа и не требовала значительных физических усилий. Отец, который тоже не любил работать в рукавицах, протянул командиру свои недавно обожженные кислотой ладони и спросил: «Разве нельзя мне, рабочему, пригласить к себе на минутку бойца рабоче-крестьянской армии на стакан чая? Живу ведь рядом».

Демагогический «классовый» прием сработал. Командир глянул на пролетарские ладони, на притихшую толпу гражданских, которые собрались вокруг, и с любезной улыбкой удовлетворил просьбу «львовского пролетария». Но политрук думал по-своему. «Один не пойдет, пойдут двое», – распорядился он и присоединил к подолянину вертлявого рыжего россиянина. Подумав еще, поправил на ремне кобуру с наганом и решил сопровождать красноармейцев лично.

Так в нашей квартире оказалось три красноармейца: украинец, россиянин и еврей. На столе появился чай и, конечно, «к чаю». Вскоре интерес привел к нам соседей: Мойсея Блязера, Муся Штарка, Весту Вайсман, братьев Желязных и кого-то еще. Стали говорить все одновременно. Наша домовладелец Вайсман с трепетом спросила, правда ли, что советская власть будет забирать дома. Комиссар весело прищурился и ответил: «Пролетарская власть не дома забирает, а их жирных собственников». Когда напряжение разговора немного спало, кто-то обратился к политруку на идишь. Тот вначале сердито отмалчивался, долго делал вид что не понимает, но, наверное, нашлись необходимые слова, потому что политрук вдруг засмеялся и ответил. Слово за слово, и Мусе забрал политрука к себе на отдельный разговор. Бойцы остались без бдительного «всевидящего» ока. Рыжий был родом из московской глубинки, украинского языка почти не понимал и непрерывно, мешая беседе, переспрашивал. Подоляк шепнул отцу, что неплохо бы было для святого спокойствия «кацапа» напоить. Деликатное задание было поручено опытным в этих делах братьям Желязным. Братья оправдали надежды. Они к удивлению быстро нашли с рыжим общий язык, заманили его к себе в квартиру и вскоре, не выпуская из рук рюмки, он крепко спал, положив голову на стол.

Таким образом отец наконец остался наедине с подолянином, чего он хотел с самого начала. Мать хлопотала на кухне, а я притих, делая вид что занят игрой «каро» (игра типа кубика Рубика). Мужчины заговорили о колхозах, еще про что-то. В разгар беседы отец стал покусывать нижнюю губу – верный признак, что готовится задать важный вопрос. И он спросил:

– Правда ли то, что на Большой Украине в тридцать третьем году множество народа умерло с голоду?

Подолянин от этих слов очень сник, перевел взгляд на образа (иконы), на портрет Шевченко и, выпив рюмку, тихо ответил:

– Пол Украины умерло. Выморили бы всех, но спохватились, что некому будет обрабатывать землю.

Из его глаз беззвучно скатилось две слезинки. Отец же с укором спросил:

– Как люди могли покорно, как овцы, допустить до этого?

– Поживете, увидите, – хмуро ответил подолянин и посмотрел изболевшими глазами.

Надо сказать, что тогдашние украинцы из восточных областей – «схидняки», попав в жилища «западенцев», вдруг оказывались в привороженной атмосфере патриотизма и религиозности, о которой имели только очень неясное представление и о какой их подлинно украинское сердце тайно мечтало.

На следующий день к нам зашёл Мусе. Выглядел он потухшим. «До сих пор мы жили в государстве, – сообщил Мусе, – где разрешалось все, что не запрещено законом. А теперь живем в государстве, где запрещено все, кроме того, что приказано». Отец не раз повторял эти слова Мусе.

8

Из районного центра Мостиска, что на трассе Перемышль – Львов, где, как обычно в галицийских городках большинство населения составляли евреи, к нам приехал дальний родственник – молодой парень по имени Павел. Павел должен был осенью 1939 года жениться, но через неожиданное начало войны свадьбу, понятно, пришлось отложить. Как только общая ситуация более-менее успокоилась, Павел прибыл во Львов кой-чего купить себе на свадьбу. Откладывать дальше свадьбу не хотел и, как утверждал, не мог.

Отличался Павел талантом к артистизму и веселым характером. Если бы не физический недостаток – имел на один глаз косоглазие, что, кстати, спасло Павла от военной мобилизации, то, возможно, у него был шанс попасть на театральную сцену. Павел не первый раз демонстрировал нам спектакль одного актера и мы, в общении с ним, провели чудесный вечер. Он, достигая необходимого комического эффекта, изобразил в личностях польских офицеров, которые в первые дни войны напыщенно горланили: «Завтра будем в Берлине!», а уже на второй – прятались от вездесущих немецких самолетов в бурьянах и по крестьянским огородам.

Спел нам Павел и новомодную песенку – быстрый отклик на военные события. Из этой популярной тогда среди украинцев народной песни мне запомнилось несколько строф:

 
Німецькі бомбовці над Львовом гуділи,
Польскі офіцери в капусті сиділи.
У неділю рано сталась новина:
Розпалася Польща на дві половини.
Одну половину взяли собі німці,
Другу половину – червоноармійці.
– Чи ви, ляхи, спали, чи ви в карти грали,
Що ви свою Польщу на війні програли?
– Ми спати – не спали, ми в карти не грали,
Як підїхав німець, ми страшно тікали.
Світи місяченьку, скоса на Варшаву,
Бо вже вража Польща навіки пропала.[1]1
  Немецкие самолеты над Львовом гудели
  Польские офицеры в капусте сидели.
  В воскресенье утром новость сообщили
  Польшу на две части сегодня разделили.
  Одну половину взяли себе немцы,
  Ну, а вторую – красноармейцы.
  – Ляхи, вы что ль спали, иль в дурака играли,
  Что в войне вот этой, Польшу проиграли.
  – Спать – мы не спали, и в карты не играли,
  Как подъехал немец, мы быстро убегали.
  Свети ясная Луна, свети на Варшаву,
  Потому что вражья Польша навеки пропала.


[Закрыть]
 

Павел, но уже серьезным тоном, рассказал нам свои впечатления о немецкой армии, которую имел возможность видеть вблизи. Мостиски находилась в той части Галиции, которая в ходе немецко-польской кампании попала под кратковременную оккупацию вермахта. Согласно договоренностям Гитлера – Сталина, после 17 сентября немцы оттуда начали отходить на демаркационную линию за реку Сян.

В словах Павла, а точнее, в рассказах о боевой выучке, организованности, техническом оснащении немецкой армии звучало безоговорочное восхищение. Он показал, опять в личностях, как бравые немецкие солдаты, сломив польское сопротивление, захватили Мостиски. В его жестах польские военные выглядели растерянной отарой овец, а немцы, с засученными рукавами, – умелыми пастухами, которые добросовестно выполняли свою работу. «У них такой шик, такая манера воевать, – рассказывал Павел, – идти в бой с закатанными рукавами. Все немецкие солдаты – молодые, сильные юноши, – продолжал Павел, – ребята весёлые, красивые. Армия – полностью моторизированная. Даже пехота передвигается на машинах. Кроме того огромное количество мотоциклов, танков, бронетранспортеров и авиации. Снабжение у них работает как часы. Немецкие солдаты всем полностью обеспечены, ничего не забирают у населения.»

Экзальтированная восторженность Павла немцами воспринималась без возражений, как должное. Галичане, которые свыше шести поколений (150 лет) находились под властью австрийских немцев, привыкли очень высоко ценить все немецкое. Вообще считалось, что немцы имеют исключительные организаторские способности, очень дисциплинированы, отличаются добросовестностью и старательностью в работе и упорны в достижении цели. Впрочем, такое мнение о немцах существует и поныне.

– К гражданскому населению, продолжал Павел, – солдаты относятся корректно. Немцы не любят только воровство и почему-то очень не терпят евреев.

И стал Павел рассказывать удивительные вещи. В воскресенье, в полдень, когда народ в Мостиске выходил из местной церкви и костёла, немцы согнали группу почтенных, уважаемых в городке евреев на площадь Рынок. Им вручили метлы и на глазах прохожих, издеваясь, заставили подметать центральную площадь. Типичная немецкая псевдошутка, рождённая немецкой манией чистоты. Среди «дворников» был раввин Мостиски, он же учитель немецкого языка, известный адвокат, уважаемый жителями городка доктор и несколько зажиточных купцов, среди них – самый крупный торговец зерном в районе (Павел назвал его фамилию). Их заставили подметать улицу в еврейский праздник, когда верующим не разрешалось вообще ничего делать, только молиться. Кто, по мнению немцев, не проявлял рвения в работе с метлой, того били дубинками. Особенно лютовали солдаты, одетые в черную форму, у которых на пилотках было изображение черепа и скрещенных костей.

– Солдаты в черной военной форме, – рассказывал Павел, – схватили на улице несколько хасидов, обрезали им пейсы, вынудили их ездить один на другом и всячески над ними издевались. А в конце очень сильно избили. Вообще они так ненавидят евреев, что готовы их убивать, – сделал вывод Павел осенью 1939 года.

Мой отец пережил Первую мировую войну и хорошо был осведомлен о порядках в немецкой и австрийской армиях, где не было места антисемитизму. Его очень удивило, что законопослушные немецкие солдаты, которые славились крепкой воинской дисциплиной, могли самостоятельно издеваться над мирным гражданским населением, притеснять и мучить евреев.

– Тут что-то не так, – сказал он. – Без приказа сверху немецкий солдат, знаю, ничего такого не сделает. Тут, наверное, замешана самая высокая власть, скорее всего, сам Гитлер.

О том, что Гитлер ярый антисемит, знали все, но чтобы немецкая армия стала делать погромы гражданского населения, не могли понять. Ведь армия традиционно считалась аполитичной.

Со временем во Львове узнали, что подобным образом, как в Мостиске, немцы публично надругались над евреями на площадях Судовой Вишни, Дрогобыча, Стрия, Самбора, Добромыля и иных галицийских городков. Уже тогда возникало тревожное предположение, что эти показательно-провокационные акции осуществлялись евреями специально для поощрения местного населения к еврейским погромам.

9

Можно смело сказать, что Львов ни до того, ни после не видел такой крикливой, откровенно беспардонной, целенаправленной, всеобъемлющей пропагандистской кампании, как осенью 1939 года. Советская власть тогда готовила пародийные «выборы» в исключительно декоративное Народное собрание, которое задним числом должно было просить Москву и, конечно, лично «отца» Сталина включить «освобожденную» Западную Украину в состав СССР. Ежедневно с утра до вечера на предприятиях, в организациях, школах, на улицах, в домоуправлениях, даже медицинских учреждениях специальные агитационные бригады организовывали митинги, читали лекции, доклады, проводили агитационные беседы. Самолёты разбрасывали над улицами города агитлистовки. Бывшее польское правительство и польское управление непременно называли «буржуазным», а польское государство – «панским». Досоветскую действительность всесторонне шельмовали как период угнетения, эксплуатации и беспросветной нужды. В то же время до небес восхвалялась будущая «зажиточная, цветущая жизнь в СССР». Об этом с утра до вечера кричали черные громкоговорители, развешенные на людных перекрестках города. Явка на ежедневные предвыборные митинги была вроде свободной, но на самом деле – «непринудительно-обязательной». Страх перед Сибирью гнал закрученных в водоворот событий людей на большевистские агитационные сборища. Естественно, также было природное желание как-то приспособиться к новому образу жизни.

Как упоминалось, львовяне тогда плохо понимали русский язык. Называли его «какаючим». Когда на этом языке выступал военный, слушатели вежливо молчали, но только по-русски выступать начинал гражданский, как неудовлетворенная аудитория протестуя шумела: «Не понимаем! Говорите с нами на польском или на украинском!»

Сам митинг делился на две части: политическую и художественную. В нудной политической части без конца повторялись те же самые призывы и лозунги в различных вариантах. Начинался митинг с осуждения проклятого капиталистического прошлого под выкрики «Позор Пилсудскому!», а заканчивался пламенным призывом «Да здравствует наш отец Сталин!». Ораторы в нужном месте первыми начинали аплодировать, вынуждая аудиторию повторять аплодисменты за ними. В художественной части, кроме профессиональных, нередко выступали и самодеятельные артисты. Вокальные номера чередовались с поэзией или, как это еще называли, художественной читкой. В репертуаре самодеятельных артистов неизменной популярностью пользовалась «Старая сказка» Леси Украинки. Отрывки из этой поэмы декламировали на каждом митинге. Ударение делалось на таких «грязных» строках:

 
Мужикі цікаві стали,
Чи ті кості білі всюди,
Чи блакитна кров прольється,
Як проткнути пану груди?[2]2
  Интересно мужикам
  У всех ли кости белые,
  Кровь польется ль голубая
  Если грудь проткнуть у пана?


[Закрыть]
 

Намек был прозрачным. Чекистский террор уже показал свои когти и вскоре собирался схватить город за горло.

В завершение митинга председательствующий, по установившемуся ритуалу, обращался к публике: «Есть ли какие вопросы?». Однажды я был свидетелем, когда не очень трезвый каменщик из девятого дома нашей улицы сказал, что у него есть вопрос, но не с места, а с трибуны. Его любезно пригласили туда. Он взобрался на трибуну и громким голосом спросил:

– Скажите, когда вас, наконец, «шляк трафыть»?

Свой вопрос каменщик произнес на польском языке. Председательствующий, приезжий восточник, не понял эту галицийскую идиому, которая происходит от немецкого (ein) schlagen – ударить, бить, тут в понимании «Когда вы исчезните?» По требованию председательствующего каменщик снова повторил вопрос под общий смех аудитории. Кто-то из президиума тихонько объяснил смысл фразы. Председательствующий опомнился и сообщил, что каменщик очень пьяный и быстро распорядился, чтобы милиционеры стянули его с трибуны. Больше никто несчастного каменщика не видел.

В общественных местах Львова, на стенах высоких домов появились огромные портреты Сталина, Ленина и поменьше – иных коммунистических «вождей» – небожителей из Политбюро, среди которых, кстати, не было ни одного украинца или поляка, но был украинский еврей Лазарь Каганович. Всего вождей вместе со Сталиным было девять: Андреев, Ворошилов, Жданов, Калинин, Микоян, Молотов, Хрущев. Везде были развешены транспаранты с серпом и молотом, звездой и надписями типа: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» или «Да здравствует Сталинская Конституция!». Львовяне привыкли не обращать на них внимание. Но один из транспарантов вызывал у поляков дикую ярость. На нем было написано: «Да здравствует старинный украинский Львов!».

Смена власти в городе ощущается больнее, чем в деревне. Внезапно все многочисленные высокооплачиваемые престижные административные должности районного и областного уровня, а также должности в армии, полиции, судоустройстве, школах, образовании, культуре, руководящие должности в торгово-банковской сфере, в системе связи, на производстве стали для поляков недоступными. Им оставались рабочие места возле станков, на строительстве, в санитарно-очистных заведениях города, то есть в социальном плане поляков сравняли с украинцами. До поры, до времени сохраняла свои должности только польская «трудовая интеллигенция». Но доминирующие позиции удержать она долго не смогла.

Чтобы перетянуть на свою сторону «единокровных братьев», о которых говорил Молотов, проводилась поверхностная украинизация. В правительственных учреждениях Львова впервые зазвучал украинский язык, радио тоже заговорило по-украински. Стали наполовину украиноязычными театры. Но настоящим реальным шагом в прекращении вековой полонизации Галиции стал стихийный массовый переход школ на украинский язык. Всего за несколько месяцев количество украинских школ выросло с 371 до 5 536. Также возросло количество еврейских школ – с 23 до 103. Из 7000 западноукраинских школ в 1940 год польскими оставалось 984 школы. Пропорция 1 к 7 в основном соответствовала действительному количественному соотношению польского и украинского населения. Если еще добавить украинские этнические земли, которые очутились тогда у немцев за Сяном (Лемковщина, Засяння, Холмщина), то соотношение не в пользу поляков будет еще больше. Вот какого скромного результата достигли поляки за шестьсот лет политики всесторонней полонизации. Национальный состав Галиции накануне войны был следующим: украинцы – 4 257 тысяч (73,2 %), поляки – 984 тысячи (16,2 %), из них 73 тысячи колонистов 1920–1930 годов, и 570 тысяч (9,9 %) евреев. Кроме того, 49 тысяч (0,8 %) приходилось на немцев и других. Русские в предвоенной Галиции в статистике не значились. Чтобы понять дальнейший ход событий стоит эти цифры запомнить.