290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » «Шоа» во Львове » Текст книги (страница 1)
«Шоа» во Львове
  • Текст добавлен: 15 января 2018, 20:30

Текст книги "«Шоа» во Львове"


Автор книги: Евгений Наконечный






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Евгений Наконечный
«ШОА» ВО ЛЬВОВЕ
Второе издание

Гибель восточноевропейского еврейства в период Второй мировой войны в украинском словаре часто неверно определяют греческим словом «холокост», на иврите это звучит кратко ― «шоа», что по-украински значит ― Катастрофа.

Светлой памяти: Иды (Сидомы) Штарк, Аси Валах, Йосале Валаха, Рахили Валах, Туси Валах, Гельки Валах, Самуэля Валах, Фриды Валах, Мойсея Штарка, Хаи Штарк, Мойсея Блязера, Малки Блязер, Бернарда Шнэебаума, Нины Шнэебаум, Гизы Шнэебаум, Кубы Шнэебаум, Ихака Ребиша, Мателки Рэбиш, Менделя Мормурека, Майера Тевеля, Розы Тевель, Весты Вайсман ― моим соседям – евреям, которые погибли в городе Львове во время гитлеровского лихолетия.



1

Несколько лет назад мне посчастливилось посетить прекрасный старинный европейский город Злату Прагу. Экскурсовод показал нам, группе туристов из Львова, знаменитый кабачок «У чаши» («U Kalicha»), который любил посещать писатель Ярослав Гашек, автор «Приключений бравого солдата Швейка». Чтобы посмотреть описанный Гашеком обгаженный мухами портрет «августейшего» императора Франца-Иосифа и выпить не менее известного чешского пива, я и направился туда.

Небольшой зал кабачка «У чаши» был полностью заполнен шумными туристами из разных стран. Я присел на единственно свободное место за столиком около немолодой пары. Они оказались туристами из Федеративной Республики Германии, которые, по их словам, приехали полюбоваться «старым немецким городом» (die alte deutsche Stadt) ― Прагой. Я сразу вспомнил, как к нам во Львов приезжали туристические группы из Польши с патриотическими намерениями насладиться «starym polskim miastom (старым польским городом – пол.)». Вот такая волнующе-скорбная ностальгия бытует среди немцев и поляков по утерянным городам ― символам безвозвратно ушедшей имперской экспансии. Затем выяснилось, что сосед по столику даже знает «Лемберг», потому что во время войны солдатом побывал в нашем городе. Попивая уже не первый бокал по-настоящему вкусного «живого», непастеризованного пива, пожилой немец, иронически прищурившись, вдруг спросил у меня:

– А почему вы, украинцы, уничтожали во время войны евреев?

Я оторопел от такого цинизма.

Разговор в Праге изменил моё к этому времени презрительно-безразличное отношение к крикливой пропаганде советских агитаторов из так называемого «Поста имени Ярослава Галана» – профессиональных украинофобов, которые по заданию и под руководством Москвы всячески очерняли украинское освободительное движение, приписывая ему чуть ли не решающее участие в еврейском холокосте. Подпевали им и польские шовинисты, обвиняя «ненавистных украинцев» во всех грехах мира. Если им верить, то не немцы спланировали, организовали и осуществили «окончательное решение еврейского вопроса» (Endlösung), а сами украинцы, особенно из ненавистной всем захватчикам Организации Украинских Националистов (ОУН). Люди моего поколения пренебрегали грязной «постгалановской» писаниной, зная ее ничтожную историческую стоимость. К сожалению, как это не удивительно, некоторые современные исследователи в Израиле подхватили, развивают и распространяют психоз ненависти к украинцам, а также украинофобские мифологии «постгалановцев» и их польских единомышленников, в частности заклятого украинофоба Е.Пруса, выдавая их за действительные исторические факты. Тогда непонятно, кто-же все таки организовал Шоа – массовое уничтожение миллионов евреев – немцы или украинцы? На волне послевоенной антиукраинской «пропаганды ужасов», скорее всего Симоном Визенталем были изобретены так называемые «Дни Петлюры», хотя никто не в состоянии объяснить, кем конкретно эти «дни» были организованы. Хорошо известно, что гестапо категорически не допускало никакой самодеятельности. На оккупированной украинской земле всё делалось только с разрешения немцев, потому что тоталитарные режимы не допускают самоуправства. С 1959 года советская, польская и восточно-немецкая пропаганда стала приписывать украинцам расстрел львовских профессоров (солдатами-добровольцами из батальона «Нахтигаль») и иные злодейские небылицы, которые сейчас документально опровергнуты. С аналогичных мифических антиукраинских позиций, к сожалению, написана большая монография Элияха Йонеса «Евреи Львова в годы Второй мировой войны и катастрофы европейского еврейства 1939–1944», которая недавно вышла в переводе на русский язык. Касаясь украинско-еврейских отношений, этот автор однобоко трактует исторические события, часто проявляя элементарное незнание украинских реалий, демонстрируя незнание украинского языка. Создаётся впечатление, что его труд подчинён антиукраинскому идеологическому заказу, а не исторической истине.

Время неумолимо идет вперед, а с ним исчезает для будущих поколений самое главное – дух эпохи, различные детали и подробности, которые иногда важнее сухих, безголосых, очень часто неполных архивных документов. Надо помнить, что через отсутствие собственного государства, архивы на украинской территории формировались и хранились враждебными оккупационными режимами. А тот, кто контролирует документы, может влиять на их использование и интерпретацию. Более того: сфальсифицировать и подделать. В частности вызывают недоверие какие-то личные записи Стецька и Ленкавского по «еврейскому вопросу», которыми оживлённо спекулируют различные украинофобы. Я пришёл к выводу, что украинские очевидцы Катастрофы (Шоа), к которым принадлежу и я, не могут, не имеют права безропотно оставить трагическое прошлое Львова в лживом изображении украинофобов. Ещё четыре-пять лет, скажем, десять лет, и нить памяти оборвётся – навсегда! Необходимость выступить вопреки лживым «постгалановцам» и их последователям, а также, добавлю, до определённой меры пророческие предсказания Иды Штарк (об этом далее) вынудили меня взяться за записки о Катастрофе во Львове, какой я её видел в то «время лютое, как волчица». Я был в те времена в отроческом возрасте, однако, как известно, именно этот возраст очень впечатлительный и запоминающийся.

Даю себе отчёт, что со стороны еврейских кругов могу получить упрёки в антисемитизме, а со стороны некоторых моих земляков – в филосемитизме, однако я старался передать всё так как видел, запомнил и понял.

2

Хмурым дождливым вечером поздней осени 1941 года, в жилище портного по ремонту одежды Самуэля Валаха на улице Клепаровской, номер пять, как-то не сговариваясь собрались близкие соседи и стали делиться невесёлыми мыслями. Надежды «галичан», которые с тёплыми сентиментальными чувствами любили вспоминать старые добрые порядки времён «почившей Австрии», ни на каплю не осуществились. Вместо чёткой немецкой рациональной дисциплины и налаженного административного управления, в галицийском краю начал хозяйничать жестокий, бесчеловечный гитлеровский «орднунг». Из-за преступного равнодушия гитлеровского руководства, на город надвигался призрак голода и холода. Положение евреев с каждым днём ухудшалось. Из Киева, несмотря на восстановленную старую границу по Збручу, донеслось страшное известие о массовых расстрелах гражданского еврейского населения в Бабином Яру. В том, что немцы способны на организованные зверства, жители улицы Клепаровская имели возможность убедиться лично. Они пережили еврейский погром в июле, а на параллельной улице св. Анны (теперь Леонтовича) немецкие солдаты без видимых причин вывели из двух домов мужчин еврейской национальности и тут же, под стеной, расстреляли их. Экзекуция проходила среди белого дня напротив школы св. Анны, в самом центре города.

В этот грустный дождливый вечер в квартире Валаха среди нас была и Ида Штарк. Девушка принадлежала к уважаемой всем домом интеллигентной семье. Один брат – доктор, второй – доцент университета. Сами Ида – студентка торгового института. Соседи любили эту красивую, полную жизни и энергии девушку. В какой-то момент общей беседы Ида Штарк обычным спокойным голосом, словно о чём-то будничном, сказала:

– Знаете, скоро немцы уничтожат всех евреев.

В шумном жилище Самуэля Валаха повисла напряжённая тишина. Ида повторила:

– Я вам говорю, скоро всех евреев поубивают.

– Как всех? – опомнились присутствующие.

– А детей? – переспросила жена портного Фрида, мать пятерых малолетних детей.

– Истребят всех без исключения. Немцы – безжалостны. Они уничтожат и детей.

– Такого не допустит Америка, – выразил кто-то надежду.

– Америка далеко, – ответила Ида, – пока опомнится, нас не будет.

– Вот так вот пропадём и никто, никто в мире не узнает о нашей гибели? – спросила дрожащим голосом средняя дочка портного Туська.

– Нет, почему не узнает? Узнает – возразила Ида Штарк и вдруг показала пальцем на меня.

– Он об этом напишет, и это будут читать евреи во всём мире, – с этими словами она достала из сумочки серебристую авторучку и вручила мне, добавив, – Запомни, должен обо всём написать подробно.

В военное лихолетье серебристая ручка куда-то затерялась, но предсказание Иды Штарк запало в мою душу. При первой возможности, а возможность случилась не раньше, как наступила выстраданная, желанная независимая Украина, я опубликовал в первой бесцензурной львовской газете «Вече» воспоминания очевидца Катастрофы львовских евреев. Спустя еврейская газета «Шофар» перепечатала оттуда сюжет об Асе Валах и длинный отрывок «В оккупированном Львове» о некоторых обстоятельствах Катастрофы. Потом в трёх номерах газеты «Поступ» была опубликована моя развёрнутая рецензия на книгу известной еврейской исследовательницы Жанны Ковбы об Шоа в Западной Украине под названием «Галиция во времена страха и печали». Понятно, что газетные публикации не могли быть обширными – этого не позволяет формат газетных колонок. Обращаю внимание, что я пишу воспоминания, а не историческое исследование. Сейчас предлагаю более полную версию воспоминаний о львовской Катастрофе, какой я её видел и запомнил. Конечно, мои воспоминания не будут читать евреи во всём мире, но надеюсь на определённую категорию украиноязычных читателей, которые интересуются украинско-еврейскими отношениями вообще и, в частности, во Львове в период Второй мировой войны. Надеюсь что они найдут в моих записках частичку полезной для себя информации.

3

Магистратура Львова исходя из соображений противопожарной безопасности никому не разрешала строить на территории города деревянные дома. Поэтому центральная часть города в основном застроена трёх– и четырёхэтажными кирпичными домами. Наша Клепаровская улица до городской пивововарни тоже ещё с австрийских времён была застроена трёхэтажными кирпичными домами.

Из четырнадцати квартир нашего дома только в трёх проживали неевреи. Аналогичные пропорции наблюдались и в соседних кварталах старого Краковского района Львова. Эти северные кварталы города находились в районе, наиболее населенным евреями.

В общем перед Второй мировой войной во Львове проживало 110 тысяч евреев, или 32 % от всего населения львовян. Иначе говоря, каждый третий львовянин был евреем. На городских улицах часто можно было встретить ортодоксальных евреев с длинными бородами, пейсами, одетых в чёрные кафтаны. Они носили традиционные чёрные круглые шапочки или ермолки. Галстуки не одевали, наверно, из принципа, потому что они напоминают крест. Для сравнения, поляков в предвоенном Львове насчитывалось немного более половины – 131 тысяча (54 %), а украинцев – всего 52 тысячи, то есть около 14 % от общего числа жителей города. К тому же украинцы были социально и политически униженной частью населения. Их не допускали ни к одной административной должности, ни к престижным местам работы во всех сферах деятельности, и редко кто попадал на учёбу в высшие учебные заведения. А всего накануне Второй мировой войны на украинских землях проживало свыше трёх миллионов лиц еврейского происхождения, что составляло 20 % мирового еврейства (в 1887 г. – 30 %). В разрезе приведённых цифр кажутся нелогичными утверждения, которые к сожалению стали хрестоматийными, о как-будто «традиционной ненависти украинцев к евреям». Скорее можно говорить о традиционной толерантности. Сколько и что бы не говорили, но та земля, на которой живут украинцы, всё таки чем то привлекала евреев и не была для них каким-то адом. Именно тут зародился хасидизм, расцвела литература на идиш. Отсюда вышли основоположники современной еврейской исторической мысли, известные писатели, художники, учёные. Тут находятся многие памятки еврейской религиозной культуры, тут могилы великих раввинов и мудрецов. Тут и поныне, несмотря на все былые трагедии, еврейская диаспора является пятой по численности в мире. Даже такой неприязненный к украинцам еврейский автор, как Элиях Йонес, вынужден признать, что в еврейском фольклоре, в народных песнях, отображено нормальное взаимоотношение с галичанами, на которое, безусловно, оказало влияние соседства с украинцами. Мотивы многих хасидских напевов позаимствованы из украинского фольклора.

Еврейские историки, которые отслеживают Катастрофу своего народа в Галиции, начинают исследования, как правило, с момента начала мировой войны. Такой подход исторически мотивирован, потому что обусловлен тем очевидным фактом, что именно с того времени в Галиции началось на организованном государством уровне массовое преследование и физическое уничтожение «враждебных элементов» тоталитарными репрессивными органами или иначе говоря – государственный террор, самый страшный из всех других форм преследования. Поэтому, чтобы понять отношение львовян, в частности и львовских евреев, к существующим в период Шоа режимам, необходимо начать рассмотрение трагических исторических событий не с июня 1941 года, как это делали советские «постгалановцы», а с сентября 1939 года, как это делают еврейские историки.

4

Первого сентября 1939 года, вместо того, чтобы, как положено школьнику пойти в школу, под невыносимо неистовые завывания заводских сирен и взрывы бомб, от которых ужасно содрогалась земля, я очутился в тёмном подвале. В этот день началась Вторая мировая война, которая длилась шесть долгих лет и которая грубо перевернула страницу львовской истории, полностью изменив устоявшуюся столетиями демографическую картину города: почти каждый второй львовянин погиб насильственной смертью, а большинство тех, кто выжил, должны были покинуть родные жилища.

Как-то сразу, с первых часов войны, сбитыми с толку бурными военными событиями жителями нашего дома инициативно взялся руководить Мойсей Блязер. Этот невысокого роста тридцатилетний собственник маленького мануфактурного магазина имел врожденные задатки лидера-организатора. Он быстро стал неформальным комендантом дома. Напуганные первыми разрывами бомб соседи беспорядочно, словно стадо овец, спускались в подвал – бомбоубежище. Благодаря энергичному, уверенному руководству Блязера удалось избежать паники, опасного в таких обстоятельствах явления. Он определил для каждой семьи место для размещения в подвале, мужчин проинструктировал об их действиях в случае разрушения дома или пожара, указав каждому его конкретные обязанности, и это обыкновенное организационное мероприятие успокоило, утихомирило людей.

В лексиконе взволнованных войной львовян начало звучать до этого неупотребляемое слово «алярм» (тревога). В первый день войны алярм длился недолго. Но с каждым последующим днём длительность тревог увеличивалась. Увеличивались потери гражданского населения от воздушных налётов, о чём постоянно говорили с преувеличением и опаской. Вскоре алярм стал постоянным – непрерывным. Самые пужливые жители дома почти круглосуточно находились в подвале. Они притянули из квартиры раскладушки, а некоторые сколотили дощатые нары. Женщины с детьми находились в подземелье почти постоянно, выходя наверх только при крайней необходимости.

До начала Второй мировой войны господствовало общее убеждение, что счастье привратно, что в случае большого конфликта воюющие стороны обязательно будут применять химическое оружие. Польская армия, в отличие от гражданского населения, имела необходимые средства защиты от газов. Для гражданского населения в продаже противогазы появились накануне войны в ограниченном количестве и стоили дорого. (В нашем доме такой гражданский противогаз имел только Блязер). Гражданскому населению рекомендовали спасаться от ядовитых газов с помощью марлевых повязок, пропитанных аммиаком. Хранились повязки сумочках из плотного материала. Достаточно было в первые дни войны кому-то в нашем подвале подозрительно покрутить носом и крикнуть страшное слово «газы!», как люди хватались за свои сумочки. Резкий запах аммиака усиливал переполох. Блязеру не без труда удавалось успокаивать волнение слишком эмоциональных и темпераментных жителей дома. Через несколько дней о ядовитых газах забыли, а повязки с аммиаком выбросили в мусорник. Как не удивительно, гражданское население очень скоро привыкло к бомбардировкам, обстрелам и другим опасностям, рождёнными войной, хотя, казалось бы, такое положение является нормальным только для военных. Однажды после обеда, когда на редкость было спокойно и тихо, мы выбрались из бомбоубежища в свои квартиры, чтобы съесть горячего и, главное, помыться. Через недостаток воды в кранах дело с мытьём затянулось. Необходимо было принести воду из колонки на улице, которую мы называли «помпой» (насосом). Такие металлические «помпы» стояли почти на каждой улице, но спустя, в советские времена, они были бездумно ликвидированы. Установленная на улице Клепаровской ещё в австрийские времена колонка к удивлению уцелела и стоит поныне на прежнем месте. Пользуясь задержкой, я выскользнул за порог на улицу, посмотреть на белый свет. На лестничной площадке меня встретил сосед – торговец молочными продуктами по фамилии Мормурек. Этот всегда приветливый, улыбающийся пожилой еврей с большой седой бородой отличался ревностным хасидским набожеством. Каждую пятницу Мормурек выносил во двор (жил он в тесной комнатушке) живую курицу с завязанными лапами. Птицу держал он головой вниз. Затем Мормурек очень быстро раскручивал по широкому кругу птицу, пока, словно спелая вишня, не краснела голова от накопившейся там крови, а затем он резал курицу. Говорили, что таким способом Мормурек придерживается иудейского ритуала, который запрещает употреблять в пищу кровь.

– Загляни на минутку ко мне, покажу тебе что-то интересное, – ласково обратился ко мне молочник.

Заинтригованный, я вошёл. Дверца кухонной плиты в его квартире была открыта настежь, в глубине плиты между дровами белела скомканная бумага, поверх бумаги желтела кучка аккуратно сложенных деревянных чурок, которые в быту называли «смоляками». Рядом, на кухонном столе, виднелась спичечная коробка, на ней – спичка, дальше лежала конфета в разноцветной обертке.

– Чиркни спичкой, подожги смоляки, а потом возьми себе конфетку, – попросил Мормурек.

– Зачем? – не понял я.

– Чтобы нагреть еду, – объяснил он.

Только теперь я заметил на плите горшок с супом.

– Почему вам самому этого не сделать?..

– Мне нельзя, – замялся Мормурек.

Я выполнил, чудную, на мой взгляд, просьбу. Огонь загорелся, а я забрал себе сладкий подарок. Когда рассказал дома, то мне объяснили, что в «шабес» (субботу) евреям, согласно их религиозных канонов, запрещается какая-либо работа, в том числе и приготовление еды. Набожные львовские евреи ревностно придерживались этих предписаний. Каждый раз, в вечернее субботнее время мои еврейские сверстники исчезали со двора, где мы вместе игрались, а в еврейских квартирах закрывались двери. Иногда, заглядывая в окна, я наблюдал, как торжественно зажигался подсвечник, а глава семьи читал «шабесовую» (субботнюю) молитву. В «шабес» даже львовские улицы заметно пустели.

«Не должны христиане, – поучал меня отец, – в иудейские дела вмешиваться и не должны помогать евреям обходить их же собственные религиозные запреты. Это – еврейские проблемы, с которыми они сами должны справляться. Тот, кто им в этом помогает, есть «шабес-гой».

Находясь в еврейской среде, я знал, что слово «гой» («чужак») презрительное, аналогичное слову «нехристь».

Другая религия – другие обычаи. Я часто видел еврейских мужчин в ритуальной накидке – талесе, наблюдал как они с помощью кожаных ремешков прикрепляли на лбу и на левую руку чёрные коробочки (тефлины) и так предавались молитве. Эти и иные особенности еврейских религиозных практик воспринимались в нашей семье со спокойным пониманием. «Такой у них закон», – говорили по этому поводу. Так же воспринимали еврейские обряды и все наши родственники и знакомые: так требует еврейское вероисповедание. Вообще во Львове очень мирно сосуществовали различные религиозные обряды украинско-византийской, римо-католической, армянской и лютеранской церквей. Точно также сосуществовали вместе с ними и ритуалы иудаизма, хотя иудейская религия сильно отличается от христианской, и, соответственно, сильно отличаются и обряды. На уровне обрядовых взаимоотношений между религиозными конфессиями каких-либо антагонистических проявлений во Львове, в моё время, не наблюдалось. Например, традиционно на праздник Крещения Господнего (Иордан) украинские священники освящали воду в колодцах львовского Рынка, которую, как святую, брали для себя украинцы и поляки. Зато вопреки часто распространяемым теперь наивным утверждениям относительно общественно-политической жизни, романтической идиллии не наблюдалось, а была ожесточённая национальная борьба, которая переходила в лютую ненависть. В основном это касалось поляков и украинцев. В украинско-еврейских отношениях господствовали взаимное недоверие, настороженность, пересуды и, самое меньше, безразличие, особенно со стороны евреев, но ненависти не чувствовалось, хотя определённые еврейские авторы любят утверждать, что глубина и постоянность ненависти украинского народа к евреям достойны удивления.

5

Немецко-польская война все больше набирала обороты – силы были явно не равны.

Вскоре фронт подкатился к стенам Львова и он стал осажденным. Город начали обстреливать из полевой артиллерии, к счастью не часто. Один шрапнельный снаряд попал в верхний этаж нашего дома. В соседнем дворе шрапнелью ранило людей, которые неосторожно вышли в этот момент из укрытия. В нашем доме жертв не было, только повылетели стёкла из окон да весь двор покрыло толстым слоем битого кирпича и штукатурки. В один из дней затрещали частые выстрелы стрелкового оружия. Немцы приблизились почти за полсотни метров к нашему дому – впритык к костёлу св. Анны. Захватить внезапно город им не удалось. Польские войска пошли в решительное контрнаступление и немцев отогнали.

С течением времени подвал-бомбоубежище превратился на большую «коммуналку». То тут, то там гудели примусы, разносились запахи еды, слышалось хныканье детей, женские пересуды. Внутренне-родственная жизнь в значительной мере потеряла свою интимность. Ежедневные семейные взаимоотношения, отношение стариков к молодежи, родителей к детям, мужей к жёнам невольно стали доступными для посторонних ушей и глаз. Еврейские семьи демонстрировали твёрдые моральные устои и семейный лад. Еврейские мужчины не имели дурной привычки по любому поводу создавать весёлые компании, чтобы выпить. Алкоголь их вообще не интересовал, редко кто из них курил. Еврейские отцы нежно и умело относились к своим потомкам, прежде всего, беспокоясь об интеллектуальном развитии ребёнка. С малых лет детям вбивали в голову, что они особенные, мудрые, талантливые, потому что принадлежат к избранному Богом святому народу. «А вы будете называться священниками Господа, – служителями Бога нашего будут именовать вас; будете пользоваться достоянием народов, и славиться славой их» (Исая, 61, 6)

Как я уже говорил, люди быстро привыкли к военной жизни в подвале. Мужчины создали для себя как бы дискуссионный клуб: охотно часами обсуждали положение на фронтах, военную стратегию, политическую ситуацию, подробно рассматривали и другие мировые проблемы. Военный конфликт тогда не маскировался идеологическими причинами. Между двумя враждующими народами – немцами и поляками, шла открытая война за территорию, о чём говорилось в открытую. У женщин были свои темы для разговоров. В подвальных мужских беседах непререкаемым авторитетом признавался Мойсей Штарк или Мусе, как его обычно называли знакомые. Этот молодой, неженатый математик давно перенимался политикой. До войны Мойсея Штарка несколько раз на короткое время задерживала польская полиция за «вывротову» (подрывную – пол.) коммунистическую деятельность. Формально Мусе не принадлежал к действующей на нашей территории московской агентуре – малочисленной компартии Западной Украины. Но как идейный марксист, брал участие в пропагандистских акциях (распространение листовок, участие в запрещённых собраниях, манифестациях и т. п.) тех гореизвестных «капезеушников». Говорили, что за эту работу, которая должна была ослабить польское государство и одновременно расколоть украинское освободительное движение, из кассы московского Коминтерна платили неплохие деньги.

В один из дней жителей дома переполошила немецкая листовка. Авиация люфтваффе разбросала листовки с обращением к жителям Львова с требованием о капитуляции. Иначе угрожали безжалостным всеобщим штурмом города. Для спасения гражданского населения, предлагалось женщинам, детям, мужчинам, возраст которых был за 50 лет, покинуть город с 10 часов утра до 17 и двигаться в направлении Збойска – Ляшки Муровани. В подвале было проведено небольшое совещание. Блязер выступил против бегства из города. Его единодушно поддержали главы семейств. Однако нашлись львовяне, которые послушались немецкое командование. По Клепаровской улице в направлении Збойска шли пожилые мужчины и женщины с детьми. Одеты были как в туристический поход: рюкзаки, сапоги, в руках – посохи. Среди беглецов евреев не было видно. Они не поддались немецким обещаниям. И имели резон. Основную группу гражданских беглецов, собранных в лесу, немецкие самолёты уничтожили с воздуха, забросав бомбами. Осада города продолжалась.

Мусе первым откуда-то принес неожиданное известие, что Красная армия перешла польскую границу и направляется во Львов. В то время газеты до нас не доходили, а тогдашние примитивные детекторные приемники на кристаллах имели ограниченный диапазон, а дорогие ламповые радиоаппараты были ещё большой редкостью. Простой народ питался слухами и сплетнями. Львовяне неоднозначно восприняли неожиданный поход Красной армии. Так как между Речью Посполитой и Советским Союзом существовал торжественно подписанный пакт о ненападении, то некоторые поляки стали логично допускать, что большевики идут как союзники Польши на помощь. Они не знали, что принципы советской внешней политики лежали в глубоком неуважении к суверенитету соседних государств и к международным соглашениям. Протрезвление наступило быстро. До сих пор уверенные в себе чванливые офицеры, которые считали, что Польша есть «silna, zwarta i gotowa» (сильная, объединённая и готовая – пол.) и свято верящие, что могучая Франция выполнит свои обязательства: вот-вот перейдёт к офензиве (наступлению – пол.) и нанесёт Германии молниеносный сокрушительный удар, теперь растерянно засуетились. Всякая надежда потухла. Неизбежный военный крах Польши становился для всех очевидным.

От реки Збруч, которая служила границей, к городским предместьям Львова Красная армия пришла за три дня. Наши непоседливые соседи по дому – братья Роман и Владислав Желязны – побывали в тот же день на лычаковском предместье (рогатке) и принесли оттуда невиданную до сих пор денежную купюру с изображением лысой головы. Потом опостылевшее изображение лысого вождя долгие годы не исчезало с улиц и площадей Львова. Братья рассказали, что на лычаковской рогатке уже находятся красноармейские патрули, а Львов должен отойти под власть большевиков. Им никто не поверил. За свои связи с уголовным миром братья среди нас славились как нечестные люди. Много львовян надеялось, что Львов заберут немцы, хотя бы по той причине, что город полтора столетия находился под австрийским (то есть немецким) управлением. Но в этот раз братья говорили правду.

Вследствие ультимативных переговоров, польский гарнизон Львова 22 сентября 1939 года, вынужден был капитулировать именно перед Красной армией. Немецкий вермахт, согласно тайного договора Риббентропа – Молотова, отступил на запад, за речку Сян. В полдень в день капитуляции тревожная тишина на улицах и площадях города сменилась настоящим безвластием. Польские солдаты, среди которых было немало украинцев и белорусов, радостно швыряли свои винтовки, боеприпасы, каски и другое военное снаряжение и длинными колоннами шли сдаваться в плен. К слову, в польскую армию на войну было мобилизовано свыше 150 тысяч украинцев, из которых 6 тысяч погибло. Это потом счёт украинцев, которые погибнут в боях с гитлеровцами, пойдёт на миллионы. В тот трагический для польских патриотов день отмечались случаи, когда гордые офицеры от отчаяния стрелялись.

С началом осады Львова в нашем квартале разместился штаб соединения, и в доме в качестве квартирантов проживало несколько штабистов. Один из них, молодой элегантный офицер, красивый блондин, который ухаживал за Идой Штарк (казалось что не без взаимности), притянул в подъезд дома станковый пулемёт на колёсиках и стал выкрикивать, что большевикам живым он в руки не дастся, будет отстреливаться до последнего. Коллеги-офицеры, повторяя: «Янек, в этом нет смысла», еле его успокоили. Когда Янек немного остыл, товарищи повели его к Иде Штарк. В то время бедлама и бездумья она показала незаурядную смекалку и практическое понимание ситуации. Ида привела своего красавца в нашу квартиру и попросила моего отца, который имел одинаковый рост, переодеть Янека в поношенную гражданскую одежду. Подчиняясь её приказу, офицер сбросил новенький шерстяной мундир и напялил на себя старую мятую одежду. Ида, словно режиссёр, со всех сторон рассматривала своего красавца, поправляя на нём одежду, наставляла, что ему необходимо горбиться, чтобы не выступала офицерская выправка. Она делала из польского офицера забитого сельского парня. Когда ему стало жаль добротных офицерских сапог, Ида резко крикнула:

– Не корчь из себя недоумка! По глянцевым сапогам тебя сразу узнают!

Переодетый в гражданское, в старых туфлях, в дырявой, замызганной шляпе Янек сел на велосипед, который ему в тот же день раздобыла Ида, и поехал боковыми улицами на юг. Он, как и большинство польских офицеров, имел намерение попасть в Румынию, а оттуда – в союзную Францию. Если ему это удалось, то своим спасением он должен быть обязан сообразительности еврейской девушки. Весной следующего года 20 тысяч польских пленных офицеров, среди которых были и украинцы, без суда и следствия были тайно расстреляны в Катыне, Осташкове и Старобельске под Харьковом. По сегодняшний день эта, осуществлённая в мирное время, варварская акция НКВД над пленными является кровоточащей раной польской истории.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю