Текст книги "Эльфийский маскарад (СИ)"

Автор книги: Евгений Лисицин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Петрович загнал «Ниву» за угол соседнего склада и заглушил мотор. Салон он заранее прогрел до летнего жара, чтобы тепло держалось подольше. Отсюда проезд просматривался метров на пятьдесят с небольшим. Виднелись жёлтое пятно у въезда, серая полоса забора и тёмный прямоугольник кабельного шкафа у стены.

Промзона жила своей субботней жизнью. Далеко и мерно гудела железная дорога, иногда по большой улице за спиной проезжал грузовик, и тогда по потолку салона «Нивы» скользил свет чужих фар. Трансформаторная будка у въезда тянула одну ноту без выражения и пауз, за забором лениво, по обязанности, лаяла собака. Ветер перебирал лист железа на крыше склада, и звук был такой, будто кто-то нерешительно листал очень большую книгу.

Мы с Петровичем молча ждали, разговаривать в такой атмосфере не хотелось. Чай пили по очереди по половине железного стакана, чтобы потом не бегать по кустам. Холод забирался в ноги не сразу, а неторопливо, по-хозяйски, снизу вверх, и я шевелил пальцами в ботинках.

Спина на долгое сидение согласилась не сразу, пришлось менять позу, подкладывать под поясницу сложенную шапку и убеждать себя, что сидеть – это тоже работа. Петрович время от времени осторожно поводил левым плечом, проверяя, где начинается «нельзя».

Когда по улице проезжала машина, мы опускали бинокль и делали вид, что собираемся выходить, стараясь не привлекать внимания. В восемнадцать двадцать проезд выглядел точно так же, как в шесть, через десять минут тоже ничего не изменилось. Тупик как тупик, шкаф как шкаф. Возникло предательское чувство, что я ошибся в расчётах и догадках.

В восемнадцать тридцать четыре я набрал Наю. Она ответила на первом гудке и молчала вместе с нами; в трубке было слышно, как за её спиной бормочет ларец. Я включил громкую связь, убавил звук и положил телефон на колено. Восемнадцать тридцать шесть.

– Дышит, – тихо произнесла эльфийка.

Буднично, будто объявляла пришедший по расписанию поезд. Но по спине всё равно прошёл холодок, и синяк тут был ни при чём.

Достал фонарь, приоткрыл своё окно и просунул руку наружу, направив луч на стену над шкафом. Лёгкий снежок, который ветер весь вечер гнал вдоль забора, повернул у кабельного шкафа прямо к сливу. Собака оборвала лай на середине, будто ей прикрыли пасть ладонью, а нота трансформатора просела, словно у меня заложило уши. Петрович приоткрыл окно и выдохнул. Пар пошёл не вверх, а вбок, вслед за снегом.

– Тянет, – сказал он на два тона ниже обычного. – Видишь?

– Вижу. Снимай. – Я не отрывался от шкафа.

Он придвинул телефон вплотную к окуляру бинокля и принялся снимать, вполголоса ругаясь на фокус. Наю я оставил на связи.

Свет повёл себя неправильно. Луч чуть изогнулся у шкафа, как ложка в стакане с водой. Часть его ушла в тонкую вертикальную линию, втекла и не вернулась. Щель шириной в волос принимала свет и ничего не отражала назад.

По обе стороны щели кладка сбилась на полкирпича. За тонкой вертикальной складкой, похожей на след ногтя в остывшем воске, чернела глубина, которой не могло быть внутри обычной стены. Теперь я знал, куда смотреть.

– Запись идёт, – сказал Петрович, не отрываясь от экрана. – Держи свет.

– Щель в стене, узкая, вертикальная. Пока никто не вышел.

– Зверей не слышно, – ответила она по телефону. – Это сама прореха, Александр.

Петрович продолжал снимать. В восемнадцать тридцать восемь всё кончилось. Снег снова лёг по ветру, собака договорила своё, трансформатор вернул прежнюю ноту. Складка исчезла у меня на глазах.

– Закрылась, – сказала Ная секундой позже. – Дыхания нет. Тварей тоже не слышу.

Я выключил фонарь и убрал руку в салон. Запись мы просмотрели тут же, склонившись над маленьким экраном.

На видео всё выглядело сильно так себе. Картинка мерцала, дважды прошла полоса помех, звук то и дело пропадал. Стена оставалась стеной, и только на трёх кадрах было заметно искажение.

Для любого постороннего зрителя это в лучшем случае брак съёмки и дрожащие руки.

Вчера за пирогом я сам предложил не подходить к шкафу и ничего не трогать у проезда. Тогда мы ещё не знали, что произойдёт в расчётное время.

Теперь шов закрылся, из него никто не вышел. Наблюдать за пустой стеной было незачем. Меня тянуло осмотреть всё вблизи. Я ещё раз проверил проезд через бинокль, посветив фонарём.

– Ная, послушай ещё раз. Около нас точно нет тварей?

– Не слышу, – ответила она. – Но дальше знакомого края не поручусь.

– Тогда мы пойдём посмотрим. Слушай внимательно, – попросил её.

– Постарайтесь справиться за три минуты, – вздохнула эльфийка, не став спорить. – Мне считать вслух?

– Лучше молча, – попросил я.

Петрович слышал наш разговор и молча взялся за ручку дверцы. Мы надели шлемы и включили налобники на слабый режим. В велосипедном шлеме среди промзоны я чувствовал себя глупо, но голова хотя бы немного защищена.

Топорик я вынул из-под сиденья и сунул в чехле под куртку. Хотелось верить, что сегодня он не понадобится. К кабельному шкафу мы шли медленно, вдоль забора, освещая дорогу под ногами. Зачарованный фонарь я держал наготове, не включая.

У стены было тихо, воздух больше никуда не тянуло. Не увидь мы открытие портала, и я бы поручился, что здесь вообще ничего не происходило.

Зато вблизи стали видны следы чужой работы. От въезда к опоре шла едва заметная тропка. Свежие следы лежали поверх старых, подтаявших и снова замёрзших. Рядом снег был вытоптан, а вплотную к железке расчищен. Вот эта аккуратность нравилась мне меньше всего.

Вокруг пластины бетон очистили от грязи и наледи. У крепежа виднелись свежие светлые царапины поверх давних, потемневших от времени, а на нижнем краю железки блестела капля смазки.

В телефоне у меня сохранился снимок из отчёта Никитина за четверг. Я открыл его и присел у опоры, сравнивая крепёж. На фотографии все четыре головки болтов были одинаково рыжими, с грязью в шлицах. Край пластины под ними был сухим. Теперь две головки блестели металлом. В шлицы вставляли отвёртку и проворачивали с усилием, сдирая ржавчину.

После снимка крепёж кто-то снова трогал. То ли Никитин вернулся без наряда, то ли приходил кто-то другой. Я сравнил следы на снегу и громко хмыкнул. На всех был один и тот же рисунок подошвы.

Что делает эта колючая ветка? Открывает портал или только отмечает место? И есть ли у тех, кто сюда ходит, связь с Костиным?

Я сфотографировал накладку и следы, ничего не трогая. Петрович ждал рядом, поглядывая на въезд. Ему явно не терпелось вернуться в машину, да и я закончил. Махнул рукой, и мы пошли обратно. В салоне по-прежнему пахло чаем.

– Ная, мы закончили. Едем домой. – Я устроился на сиденье и с облегчением выдохнул.

– Вот и хорошо, к вашему приезду сниму маскировку. – Голос у неё сразу повеселел. – Ну что, рыбаки, придумали историю про огромную рыбу?

– Ещё нет. По дороге сочиним. – Я посмотрел на соседа и улыбнулся.

– Тогда за ужином расскажете. – Она рассмеялась в трубку. – Я уже разогрела вчерашний суп. Настоялся, ещё вкуснее стал. И скажи Петровичу, пусть не рассчитывает на свою сгущёнку. Мы её пока не доели, но я справлюсь.

– Принял, – отозвался тот и завёл мотор.

Мы выехали на большую улицу. В окнах жилых домов горел свет, мимо прогремел трамвай. Петрович опустил стекло, чтобы окна не так запотевали, и в салон потянуло жареной картошкой. Кто-то готовил ужин, а я вспомнил про обещанный суп и тоже захотел поскорее добраться до кухни.

На светофоре я снова открыл снимки. Расчёт сошёлся минута в минуту, теперь мы знали, где и как открывается прореха. Обошлось без тварей, можно было ехать домой довольными. Но стоило посмотреть на свежую смазку у крепежа, и радоваться расхотелось. Про эту стену давно знали до нас и всё это время исправно сюда приходили.

Арты

Глава 20

Дома пахло супом – копчёными рёбрышками, лавровым листом – и тем особенным теплом, которое не меряется градусником. Ная больше не маскировала себя, и после промёрзшей машины от этого тепла хотелось зажмуриться.

Она открыла дверь раньше звонка.

– Ну как вы, рыбаки? – спросила эльфийка, весело оглядывая нас. – Вижу, живые, сухие, с добычей в телефоне. Раздевайтесь. Сначала помойте руки, рассказы потом.

– А если коротко и сразу? – спросил Петрович, стягивая шлем. Он забыл о нём напрочь, так и заявился в квартиру в полной экипировке велосипедиста.

– Коротко и сразу – это про несчастья. – Ная забрала у него шлем. – Хорошие истории рассказывают за столом, не торопясь, с толком и расстановкой.

Разоблачались мы долго, как рыцари после турнира, сдирая с себя задубевшие на морозе куртки и защиту. Пока мы ждали с заглушённым мотором, салон успел остыть, а для съёмки пришлось ещё и окна открыть. Петрович жаловался, что ноги околели до состояния мебели. Эльфийка наблюдала за нами из дверей кухни, не скрывая облегчения.

Суп на копчёных рёбрышках со вчерашнего дня настоялся до такой густоты, что ложка задумывалась, стоит ли ей тонуть. Первые тарелки съели молча, на вторых начали рассказывать.

Телефоны легли на стол между хлебницей и банкой сгущёнки. Ная несколько раз пересмотрела запись Петровича, задержавшись на кадрах, где кирпичная кладка не сходилась сама с собой.

– Дышит, – подтвердила она. – Я слышала это оттуда, а вы видели вблизи. Спит и дышит.

Я коротко поделился своими наблюдениями. Следы у бетонной опоры говорили, что туда кто-то регулярно ходит. После снимка из отчёта Никитина на крепеже появились новые царапины. Связь железки с прорехой ещё предстояло выяснить. Колючая ветка или указывала на Дом Тёрна и их неслыханную наглость, или их пытались подставить.

– Складно раскладываешь, – одобрил Петрович. – На работе тебя, наверное, любят.

– На работе меня боятся. Ная, что скажешь про железку?

Она увеличила кованый узор и долго разглядывала его.

– Похоже на удерживающее плетение, не пускает края друг к другу. Но это догадка, Александр. По стеклу твоего телефона такую вещь не прочтёшь, надо встать рядом. При мне таких не ковали, эта работа моложе моего сна.

Немного помолчав, Ная добавила погрустневшим тоном:

– А вот зачем кому-то держать рану раскрытой, догадаться нетрудно. Им нужен проход между мирами.

– Значит, мы должны найти того, кто разбирается в таком железе. – Я поморщился и вздохнул.

– Только где его взять? – невесело улыбнулась эльфийка.

– У меня такой есть, – сказал Петрович.

Он и сам, кажется, удивился тому, что сказал. Мы подождали, пока сосед созреет.

– Савельич, – выговорил он наконец с таким усилием, будто доставал заначку перед женой. – Старый знакомый. По железу он был… мастер, короче. Настоящий. Сейчас баню держит на окраине, но глаз у него прежний, намётанный. Если кто и расскажет про эту штуку, то он.

Я не стал спрашивать, откуда у него такой знакомый, и так понятно. Меня больше интересовала другая вещь:

– А он с нами вообще заговорит?

– Да, если попрошу лично. А баня у него, между прочим, лучшая на этом берегу! – Он поднял палец к потолку. – Так что совместим.

В голосе Петровича было столько мечтательности, что Ная не удержалась от вопроса:

– Совместим что с чем?

– Полезное с полезным, – ухмыльнулся сосед. – Другого не совмещаю.

В воскресенье я проснулся под спор Наи с радио. На кухне передавали прогноз погоды, с которым эльфийка решительно не соглашалась. Пока я размышлял, вставать или ещё полежать, в дверь позвонили. На пороге стояли Витёк с большим судком и Ленка с пакетом, из которого выглядывал хвост зелёного лука.

– Холодец приехал, – торжественно объявил друг. – Сам, мы только сопровождали.

– Он же в понедельник собирался… – растерянно пробормотал я, пропуская их в прихожую.

– Он-то собирался, – подтвердил Витёк, – а конвой решил иначе.

– В понедельник холодец был бы уже не тот, – отрезала Ленка, вручая мне тяжёлый судок. – Три дня для него самое то. Здравствуй, Ная! Мы на полчаса, у нас ещё теплица у мамы по плану.

Раздеваясь, она сразу заметила наколенники на батарее и велосипедные шлемы на полке.

– Та-а-ак, – протянула Ленка. – Это что у нас?

– На тюбингах катались, – с невинным видом ответил я. – Ну, ватрушки. Мы с соседом решили освоить.

– Зимой! На горке! Два взрослых мужика! – Витёк покачал головой с уважением. – Знаешь, Тихоня, я всю жизнь думал, как бы угробиться культурно, а ты вот так с ходу взял и нашёл способ.

– Так в шлемах же… – попробовал я защититься.

– Угу. Значит, угробишься ответственно. Кстати, про понедельник не забыл? С тебя подробности про кран. Вся контора живёт этой историей, у Люды уже три версии, и в одной из них ты удерживал стеллаж плечом, спасая Элину Викторовну.

– Скажи Люде, что она прямо Шерлок Холмс. – Версия со стеллажом меня более чем устраивала. – Пусть продолжает в том же духе.

– А мы тоже хотим покататься, – немедленно сказала Ленка. – После Нового года все вместе, слышишь? И не надейся, что забуду, я никогда ничего не забываю, спроси Витю.

Друг выразительно посмотрел на меня. Холодец Ная изучала так же серьёзно, как вчера фотографии. Он был прозрачный, с мясом и чесноком. Ленка выставила к нему горчицу и хрен и спросила, что Ная предпочитает. Эльфийка, подумав, взяла и то и другое.

– Правильная женщина! – восхитилась гостья.

Первый кусок Ная ела с вниманием исследователя, а потом уточнила у Ленки, верно ли поняла рецепт: мясо с костями и хрящами долго варят, а потом просто ждут, пока бульон застынет.

– Абсолютно точно! – радостно согласилась девушка. – Часов шесть варишь и оставляешь на ночь.

– Столько работы и терпения, и всё ради того, чтобы бульон научился стоять? – Эльфийка покачала головой, закатив глаза. – У вас удивительная кухня! Вы делаете сложные вещи и притворяетесь, что это просто еда.

– Похвали её и ты, – шёпотом посоветовал мне Витёк. – Ленка теперь не уйдёт, пока рецептом не поделится.

Тут гостья заметила на холодильнике зелёную ёлочку с блестящим камешком, ту самую, от гоблинёнка.

– Ой, а у вас уже Новый год⁈ – умилилась Ленка, всплеснув руками. – Первые в доме! Так и надо.

Когда за гостями закрылась дверь, Ная вернулась на кухню, поправила ёлочку и сообщила:

– Мне нравятся эти люди. Шумные, как весенние птицы, и такие же настоящие.

После обеда за нами заехал Петрович. «Нива» повезла нас через весь город, мимо центра и новостроек, в частный сектор. Там улицы становились всё уже, заборы всё ниже, а из труб тянуло печным дымом. Сосед остановился возле последнего дома у оврага. Двор был расчищен до асфальта, у ворот лежала аккуратная поленница, а над крышей приземистого сруба поднимался столб белого пара.

Вывески не было, только жестяная табличка на калитке: «По записи».

– Савельич не любит случайных людей, – пояснил Петрович, заглушив мотор. – Если честно, никаких не любит, но некоторых терпит.

Хозяин сам вышел из дома, не дожидаясь стука. Невысокий, плотный, с седым ёжиком волос и коротко стриженной бородой. В городе его принимали бы за крепкого пенсионера, но я уже умел узнавать гномов.

– Петрович, – сказал он вместо приветствия.

– Савельич, – степенно кивнул орк. – Это свои, Саша и Ная. У нас вопрос по твоей части… Хм, по старой части.

Гном медленно оглядел нас, задержавшись на эльфийке.

– Старая часть закрыта, – просто сказал он. – Но вопросы приму. Чай будете? Простите, глупость сморозил, у меня будете.

Мы сели за струганый стол в комнатке, где под потолком висели связки сушёных трав. Четыре кружки оказались разного роста, заварку с чабрецом Савельич разливал по старшинству.

– После железа баня – самое то, – сказал хозяин, заметив, что я разглядываю печь. – Печь как горн, только врать не умеет. Либо греет, либо ты дурак.

Петрович хмыкнул. Похоже, в своё время он проверил оба варианта.

Я показал фотографии и рассказал о прорехе, расписании и следах у пластины. Савельич слушал молча и ни разу не переспросил. Потом он долго разглядывал снимки, увеличивая то узор, то болты. Мы не мешали, Ная вообще сидела в телефоне.

– Ну, скажу, что увидел. Руками не держал, так что без клятв.

– Принято, – торжественно ответила эльфийка, оторвавшись от простенькой игры «три в ряд».

– Вещь называется скоба. – Савельич повернул к нам телефон и обвёл пальцем кованый узор. – Работа грамотная. Слабая прореха сама затягивается, как рана на теле. Скоба держит края врозь, не даёт им сойтись.

– Зачем держать её открытой⁈ – воскликнула хранительница. Похоже, сама идея подобного задела её за живое.

– Я по железу, не по замыслам, – сразу открестился ворчливый гном. – Зачем так сделано, не скажу, давай про скобу закончу. Каждый вдох прорехи забирает из неё силу. Глядите, кромка будто изморозью тронута? Это узор выгорает. Её надо чистить и подпитывать, старой монеты на раз хватает. Бросишь её – продержится окна два-три, выгорит, и рана начнёт затягиваться сама.

– Поэтому к ней и ходят, как к котлу, – сказал я, использовав понятное для него сравнение. – Подкинуть топлива, почистить.

– Именно так. Подпитывать её удобнее после закрытия прорехи, когда запас силы истрачен. Но за чужую голову, само собой, не поручусь.

– Значит, приедем заранее, а ждать будем и после закрытия. – Мне очень не нравилась мысль, что кто-то держит портал в наполненный тварями мир около моего дома.

– Монета тут не главное. Почистить железку и подкормить можно по инструкции. А изготовить такую вещь или починить узор умеют, может, человек пятнадцать на весь город, и все работают на Дома. Узнаете, кому служит смотритель, – глядишь, выйдете и на мастера. Только колючая ветка ещё не доказывает, что за всем стоит Тёрн. Чужой мастер тоже мог повторить их узор, чтобы подставить Дом.

– Мы тоже об этом думали, – сказал я. – Потому и хотим разобраться.

– Тогда вы мне нравитесь. – Савельич долил всем чаю и добавил ещё ворчливее: – Скоба – костыль для раны, дрянная работа по своей сути, хоть и чистая по исполнению. Прежние Хранители такими не пользовались, они умели делать настоящие Двери.

– Двери? – медленно спросила эльфийка, замерев на месте.

– Двери, – подтвердил Савельич, не заметив перемены в её лице. – Сам не застал, врать не стану, деды рассказывали. Где миры трутся, там Хранитель ставил дверь с порогом, петлями и сторожем. Хочешь – пройди, не положено – постой снаружи. Скоба не даёт ране зажить, а дверь служит. Эх, большое искусство утеряли! Ну, это уже сказки старого котельщика. Вы ко мне с железом пришли, а не за байками.

– Сказки тоже пригодятся, – сказал я, потому что Ная молчала.

Эльфийка смотрела сквозь связку чабреца на стене, и я не мог понять, о чём она думает.

– Пойду котлы гляну, а вы сидите, чай пейте. – Савельич поднялся с громким кряхтением. – Петрович, малая баня топлена с утра, веники запарены. Я же тебя знаю, так просто не уедешь.

– Я-то как раз уеду, смена у меня, да и руку пока лучше не тревожить. А вот этим двоим надо. У парня спина, у… – орк на мгновение запнулся, – у Наи забот полон дом. Пусть попарятся, расслабятся.

– Пусть, – легко согласился Савельич и вышел, прихватив пустое ведро.

– Завтра окно в пять семнадцать вечера, – сказал я, когда мы остались втроём. – Железку до прихода смотрителя не трогаем.

– Здрасьте вам! – возмутился Петрович. – А чего тогда огород городили? Сломали, рана затянулась, все свободны.

– Поломку заметят и доложат хозяину. – Я опёрся локтями о стол и подался к соседу. – Тот затаится или устроит новую точку в другом месте. Нужно устранить организатора.

– Смотритель может ничего и не знать. – Петрович с сомнением покачал головой. – Твой Гена тоже всего-то снял замок с контейнера.

– Зато получает от кого-то деньги и указания, – ответил я, не разделяя сомнений соседа. – С него и начнём.

Мы договорились приехать засветло. Я спрячусь за плитами, Ная – за контейнером, а Петрович перекроет выезд машиной. Ему я напомнил про плечо и велел обойтись без драк.

– Обидно, но справедливо, – проворчал Петрович, на удивление легко согласившись.

– Полог поставлю заранее, чтобы твари не почуяли моё тепло. – Ная положила ладонь поверх моей руки, лежавшей на столе. – Но от людей он не спрячет.

– Если вылезет тварь, сначала разберёмся с ней. К домам не пустим. – Я посмотрел на обоих, дожидаясь согласия. – Смотрителю дадим закончить работу и отчитаться, если он кому-то позвонит. Потом возьмём его. Ная, а снять эту штуку сможешь? Или лучше дать ей выгореть?

– Посмотрю на месте. – Эльфийка заговорила медленнее, тщательно подбирая слова. – Если после вдоха узор ослабнет, сниму. Иначе не стану рисковать. А на полог нужны две старые монеты.

– В общем запасе осталась одна. – Я вздохнул, прикидывая, где взять недостающую до выезда.

– Вот вторая. – Петрович выудил из кармана тусклый кругляш и подвинул ко мне по столу. – Держи, вернёте с добычи, я не тороплюсь.

Я взял монету и поблагодарил его.

Расходились уже в сумерках. Петрович прогрел «Ниву», пожал мне руку, а Нае почти церемонно кивнул. Потом походя смахнул левой рукой с крыши смёрзшийся пласт снега, сел и укатил в депо выдавать ночной смене инструмент.

Я проводил взглядом удаляющиеся огни и только тут сообразил, какой рукой он смахивал снег. Плечо у орка явно пошло на поправку. Смена у него, может, и правда была, а вот нас с Наей он устроил в протопленную баню вполне намеренно. «У парня спина, у Наи забот полон дом». Заботливый сосед!

– Он хороший, – сказала эльфийка у меня за спиной. – И считает, между прочим, не хуже тебя, просто не вслух.

Малая баня Савельича состояла из трёх помещений – предбанника с широкой лавкой, столом и вешалками, моечной с душем и парной, где дышала жаром каменная печь. Савельич выдал нам полотенца, простыни и войлочные шапки, показал, где квас и чай. Сказал, что без стука сюда не заходит даже он сам, и ушёл к котлам, бросив напоследок:

– Пар не жалейте, я на него богат.

Ная осмотрела всё хозяйство с порога, как когда-то мою кухню.

– Значит, так выглядит ваша знаменитая баня? – Она потрогала бревенчатую стену. – Маленький дом, который топят до температуры бездны, а потом заходят внутрь и страдают. Вы построили большую печь для самих себя.

– Обычно мы говорим «попариться», – поправил я без большой надежды.

– Я знаю, просто говорю, что вижу. – Она повертела в руках войлочную шапку. – А это зачем?

– Чтобы голове не было жарко. – Я и сам понимал, как странно это звучит.

– От перегрева спасает шапка? – Ная надела её и посмотрела на меня со всей серьёзностью иномирного существа. – Я всё больше уважаю людей, Александр. Ваша логика абсолютно не поддаётся пониманию.

В парной эльфийка сначала села на нижнюю полку, проводя ответственную разведку. Я плеснул на камни, и под потолком прокатилась горячая волна. Ная прикрыла глаза, а я с интересом ждал вердикта.

– Ещё! – неожиданно потребовала она.

После второго ковша Ная перебралась на среднюю полку, после третьего – на верхнюю. Она поделилась со мной интересной мыслью – баню изобрели специально для неё, просто человечество об этом долго не догадывалось.

– Тепло насквозь, – сказала она сверху с глубоким удовлетворением. – В этом доме тепло не экономят, его здесь пускают жить.

На веник в моей руке она сперва посматривала с подозрением:

– Ты собираешься бить меня деревом?

– Я пропарю тебя берёзой, это совершенно разные вещи, – заверил её, не сдерживая улыбки. – Ложись и увидишь.

Когда-то отец научил меня обращаться с веником, и руки, оказывается, помнили. Я нагнал горячего воздуха к смуглой спине и легонько прошёлся листьями, постепенно перемещаясь от плеч к ногам. Поначалу Ная напряглась, как в стоматологическом кресле, затем расслабилась и сказала, не поднимая лица:

– Беру свои слова про глупость избиения деревом назад.

Когда настала моя очередь, Ная парила меня очень бережно, обходя веником ушиб. Я даже перестал ждать боли, а после смог без труда повернуться и поднять полный ковш. Там, куда недавно ударила лапа ломаря, боль почти исчезла. Я очень надеялся, что так и останется.

Между заходами мы отдыхали в предбаннике с квасом. Попробовав его, Ная объявила, что это «хлеб, который решил стать напитком и не пожалел об этом». Один раз мы рискнули выскочить на крыльцо прямо в ледяной воздух.

От нас валил густой пар, мороз хватал за плечи, звёзды над оврагом стояли колючие и близкие. Эльфийка запрокинула голову и засмеялась просто так, без повода. Я не выдержал и присоединился к ней, было очень легко и свободно.

– Холод и жар, – сказала она, отдышавшись. – Вы поставили их рядом и ходите между ними в шапке. Гениальный народ! Пойдём внутрь, я замёрзла и счастлива.

После последнего захода и душа мы сидели в предбаннике, завёрнутые в простыни, и пили очень вкусный чай Савельича. За стеной потрескивала печь, серебряные волосы эльфийки высыхали и завивались у висков. Щёки у неё горели, а в глазах плясали хитрые искры.

Я смотрел на неё и уже не думал о завтрашней засаде. Хотелось придвинуться ближе и поцеловать. Немного подумав, я притянул эльфийку к себе. Она сразу подалась мне навстречу.

– Спина, – напомнила она.

– Уже почти не болит, – заверил её, сжимая крепче.

– Тогда не отвлекайся, – торжественно велела эльфийка.

Ная целовала так же самозабвенно, как делала всё остальное. Я чувствовал её собственное живое тепло даже сквозь банный жар. Глядя ей в глаза, я неторопливо снял с неё простыню, а она одним движением стянула мою и бросила за лавку.

Несколько ударов сердца я просто смотрел на потемневшие от влаги серебряные волосы, тяжёлыми прядями лежавшие на плечах. Рядом с ними нежная золотистая кожа казалась ещё теплее.

Наэлия оказалась совсем не хрупкой, какой выглядела в свитерах-«кольчугах». Изящная, сильная и спокойная в каждом движении, будто никогда в жизни себя не стеснялась. Красивая без всяких поправок и без личины.

– Насмотрелся? – В её голосе не слышалось и тени смущения.

– Только начал, – признался я.

– Хороший ответ. – Она сама потянула меня к себе.

Её руки держали крепко, дыхание сбивалось и выравнивалось. Когда я уложил Наю на широкую лавку и выбрал удобное положение, она тихо засмеялась. Я не торопился, а она отвечала на каждое движение так щедро, что у меня темнело в глазах. Это была её ночь ровно настолько же, насколько моя. В какой-то момент эльфийка обхватила моё лицо ладонями, посмотрела близко-близко и тихо прошептала:

– Саша. – Всё, что сейчас имело значение, теперь находилось рядом со мной.

Потом мы лежали на лавке под одной простынёй, и Ная водила пальцем по моему предплечью.

– А ведь поначалу я думала, что ты сбежишь, – призналась эльфийка. – Городской, мягкий, считал всё подряд. Потерпишь неделю и сбежишь.

– А я думал, когда ты съедешь. Найдёшь себе какого-нибудь спецназовца и подрядишь его спасать мир, – хмыкнул я весёлым тоном. На душе было легко и спокойно. – По всем расчётам выходило к декабрю.

– Врут твои расчёты, – сказала она в потолок.

– Постоянно, – охотно согласился я. – Лучшее, что со мной случалось, ни разу в них не укладывалось.

Она устроила голову у меня на плече, и я обнял её покрепче. За стеной мирно потрескивала печь, где-то далеко тявкала дворовая собака. Ная долго молчала, и я решил, что задремала. Но она вдруг тихо заговорила:

– Я ведь думала, мы умели только сторожить раны и закрывать их. О Дверях пели старые песни, Александр. Я слышала их совсем девочкой и считала красивым преувеличением, как и остальные. А старик сказал, это ремесло. Значит, Хранительница может не только запирать миры друг от друга. – Её пальцы нашли мою ладонь и крепко сжали. – Я хочу однажды построить такую Дверь сама.

– Сделаешь, – сказал я. В тот момент мне казалось возможным абсолютно всё. – Обязательно.

Больше мы ничего не говорили. Понедельник ждал нас снаружи, за порогом. А здесь остывал чабрец, и тепло, которое Ная больше ни от кого не прятала, укрывало нас обоих.

Домой мы возвращались на такси, держась за руки, как влюблённые подростки. Мне казалось, весь город с его фонарями, сугробами, светящимися окнами и двумя поздними фигурами у остановки выглядел так, будто все в нём просто едут домой к своим семьям.

Я знал, что это неправда, но сегодня город имел право на свою легенду, а я на свою.

Арт

Глава 21

Понедельник в конторе притворялся, что в мире не существует никаких прорех.

Иванова встретила меня с ежедневником наперевес и доложила по всем договорам раньше, чем я успел снять куртку. Два закрыты, по третьему «поставщик торгуется, но уже из вежливости». Моя сменщица уверенно справлялась с новыми обязанностями, лезть туда со своей помощью было бы неприлично. Витёк же подкараулил у принтера, оставив обычное место около кулера.

– Ну? – Он загородил мне дорогу, явно не собираясь отпускать без рассказа. – Вот и понедельник, я все выходные ждал. Давай подробности про рухнувший на тебя кран.

– Я же ещё вчера говорил, не было никакого крана, только стеллаж и погрузчик, – ответил я, решив держаться легенды. – Стеллаж начал падать, водитель погрузчика не успел отъехать, а я оказался между ними. Дальше скучная физика.

– Бу-у-у! – Витёк посмотрел на меня с глубоким разочарованием. – Люда говорит, ты там голыми руками стеллаж удержал. Двенадцатиметровый! Настёна уже кран с вертолётом приплела. А ты всё испортил своей физикой!

– Зато моя версия в точности совпадает с отчётом. – Я хлопнул приятеля по плечу и направился к своему столу.

– Вот поэтому тебя и не зовут рассказывать истории, – с притворной обидой бросил Витёк мне вслед.

К одиннадцати я разобрал почту, согласовал январский график поставок и погасил пожар из-за недопоставки крепежа. Обычная жизнь, где самое страшное – пеня в одну десятую процента. И всё это я, никто не поверит, делал с удовольствием. После контейнера с ломарём такая беда казалась трогательной, почти домашней.

В обед у управляющей наконец не осталось посетителей. Я вежливо постучал, вошёл в кабинет и закрыл за собой дверь.

– Элина, мне сегодня нужно уйти в три. – Я остановился перед её столом, не дожидаясь приглашения сесть.

– Это просьба или уведомление? – спросила она, не отрываясь от бумаг.

– Зависит от твоего ответа, – признал я с улыбкой, пробуя перевести всё в шутку.

– Я слушаю. – Эльфийка отложила бумаги и подняла на меня глаза.

Я рассказал о субботней вылазке. Прореха открылась точно по расчёту, следующее окно должно быть сегодня в пять семнадцать. По словам мастера, которому мы показали снимки, чистить и подпитывать её лучше после закрытия прохода. Тогда мы и собирались караулить смотрителя, чтобы взять его живым. Она выслушала до конца, ни разу не перебив.

– Ветвь с шипами… – Она сцепила пальцы и посмотрела на меня без выражения. – Этот почерк мне знаком, и мы оба понимаем, куда она указывает. Цена такого знакомства нам тоже известна.

– Но одной ветви мало, – возразил я, вспомнив предостережение Савельича. – Скобу мог выковать мастер этой школы, а мог кто-то нарочно скопировать знак. Да и готовую вещь могли украсть или купить через третьи руки.