Текст книги "Эльфийский маскарад (СИ)"

Автор книги: Евгений Лисицин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– Многие умели. Там, дома. – Ная смотрела не на тушу, а в сторону промзоны, где над трубой мигал красный маячок. – Ловчие, пастыри грани, кое-кто из старших… Здесь не знаю, я долго спала. Список у меня короткий, Александр, и он мне не нравится.

– Почему? – не понял я. По мне, короткий список – это удача.

– Потому что в нём нет случайных людей. Поводок – это школа, школа – это учитель. – Она набрала воздуха и по старой привычке приготовилась замолчать. Не замолчала. – Скажу прямо, без примет. У тварей появился хозяин, и он пасёт наш район. Вот беда, Александр, названа.

Я молча кивнул. Чего ей стоило назвать беду вслух, я примерно представлял. И всё-таки слово, данное за пельменями, она сдержала. Это радовало.

– Значит, он знает, что разведчика убили. – Я посмотрел на тушу, из которой золотыми каплями сочилась мана. – Ладно, мы разменяли разведчика на знание, по моим расценкам это не худшая сделка. Собираем.

Монет вышло всего четыре, с живым морозным узором. Уровень молчал, счётчик тоже. Ная отпустила полог, и в тупик вернулись звуки города.

Дома на кухне состоялся делёж, и это стало отдельным представлением. Я выложил четыре монеты на стол и открыл хронику.

– Итого четыре. Две купленные ушли на полог, их уже не вернуть. Твоя доля пять. – Я подвигал монеты пальцем, будто костяшки на счётах. – Получается, я торжественно вручаю тебе всё добытое и остаюсь должен ещё одну. Прибыльное всё-таки дело эта охота, скоро начну приплачивать тварям за вызов.

– Хранительницы умеют ждать, – с достоинством сообщила Ная, накрыла монеты ладонью, и они истаяли золотыми искрами. – Запиши, сколько мне должен, раз тебе так спокойнее. И рядом отметь другое. Мы сегодня узнали, что наш разведчик ходил на поводке. Это дороже денег, Александр.

– Дороже. – Я открыл бестиарий на странице грызня и дописал в разделе «разведчик»: «Приходит на кровь даже туда, где пахнет ловушкой, зов сильнее выучки. Можно ослепить. Цена 4 монеты». Подумал и добавил правило номер два про объяснимое оружие. Фонарь посветил всего один раз, но первую смену отработал на отлично. Борис не соврал.

– Кстати о пятнице. – Ная забрала у меня тетрадь, закрыла и по установившейся традиции поставила поверх банку с огурцами. – Когда скажешь начальнице «да», не благодари и не радуйся слишком старательно. Скучные люди принимают повышение как само собой разумеющееся.

– А в субботу? – закинул я удочку.

– А в субботу увидишь платье. – Она выключила свет на кухне одним дуновением, и я в который раз сделал вид, что не заметил. – И учти, Кристина сказала, что в нём можно смеяться. Проверим это на Витьке.

Спать легли в третьем часу, и Ная, устраиваясь на моём плече, тронула меня за висок тёплыми пальцами.

– Три часа за девять, заработал.

Уже из-под одеяла я дотянулся до телефона и дописал в хронику последнюю строку дня: «1:47. Обрыв поводка. За тот конец дёрнули».

Про ритм прорехи и расписание пастуха я пока только гадал, но первая отметка времени в таблице появилась. Дальше буду записывать каждую.

Засыпая, я успел подумать, что где-то за промзоной кто-то сегодня недосчитался разведчика. Злится и не понимает, где его потерял. Пусть привыкает. Сон пришёл без сновидений.

Арт

Глава 11

В четверг я проснулся за две минуты до будильника и полежал, прислушиваясь к себе. Ничего не болело и не ныло. Ная снова поделилась силой после охоты, и я выспался, хотя легли мы далеко за полночь.

Телефон нашёлся под подушкой. Я открыл заметки и перечитал последнюю строку: «1:47. Обрыв поводка. За тот конец дёрнули». Ночью я записал её с чувством, что нащупал важное. При утреннем свете строчка выглядела скромнее.

Есть в ней только одно: в час сорок семь хозяин почувствовал, что его тварь погибла. Это его время, не время дыры. Когда прореха открылась и выпустила разведчика – вчера, позавчера, неделю назад, – из этой строчки не понять.

Чтобы поймать её ритм, нужно больше информации. Пока из моих записей следовало только, что твари приходят ночью со стороны промзоны. До полноценного расписания с такими данными далеко.

Полог скрыл место засады. Хозяин лишился твари, но не узнал, где мы её убили. Значит, ждём и слушаем. А пока суд да дело, я пошёл жарить яичницу.

Ная уже сидела на кухне в новом свитере и изучала бумажную бирку, оторванную вчера от ворота.

– Тут целая грамота, – сообщила она вместо доброго утра. – Не тереть, не выжимать, сушить на плоскости вдали от огня. Такой заботы я и дома не видела.

– Это свитер за четыре тысячи, – хмыкнул я.

– Богато живёте. – Она отложила бирку и подвинула мне соль раньше, чем я о ней вспомнил. – Слышала во дворе от женщины с коляской: «Держись, скоро пятница». Хорошо сказано.

Яичница вышла правильная: кружевная по краю, с колбасой, зажаренной до тёмных подпалин. Ели молча, по-деловому. Потом Ная забрала пустую тарелку и спросила, что у меня сегодня, кроме четверга.

– Работа. Вечером расскажу, если появится что-нибудь новенькое. А у тебя какие планы?

– Обживать свитер и купить хлеб у Зинаиды, – объявила она с полной серьёзностью. – Мне нравится это ремесло – ходить за хлебом и другими продуктами. Заодно узнаю новые рецепты.

В прихожей, наматывая шарф, я пообещал не задерживаться.

Четверг в офисе шёл по накатанной: почта, склад, две заявки со сроками, сгоревшими ещё во вторник. Витёк с утра высчитывал, сколько рабочих часов осталось до субботы, и число ему не нравилось. Элина Викторовна прошла по залу один раз с бумагами в руках, ни с кем не заговорила и закрылась у себя. Про пятницу она не напомнила ни словом, ни взглядом, и хорошо. Мне пока не хотелось с ней встречаться.

Гость появился после обеда.

Сначала в проходе возникло движение. Настенька из приёмной вскочила, наскоро поправила кофту и почти побежала к дверям.

Вошёл мужчина лет пятидесяти на вид, высокий, в тёмном дорогом пальто без единой складки, с тонкой кожаной папкой. Он поздоровался в пространство, ни на кого не глядя, и Настенька повела его между столами к кабинету Элины Викторовны.

Это для людей.

Для меня через зал шёл ещё один эльф, но совсем не такой, как Элина. Та будто вся состояла из снега и серебра, а этот был тёмный. Волосы почти чёрные, стянутые в низкий хвост, кожа бледная, обветренная – полжизни на ветру. Черты такие же нечеловечески правильные, только резче и суше. Глаза янтарные, со зрачком чуть уже человеческого.

Булавку на лацкане видели, наверное, все: тёмный металл, веточка с длинными шипами. На значок или сувенир с конференции отлитая в металле колючка не походила совсем.

Разглядывать гостя дольше одной секунды скучающему сотруднику не положено, а потому я лениво отвернулся к монитору и стал двигать мышкой по таблице, которая в этом совершенно не нуждалась.

Кабинет у Элины Викторовны находился за стеклянной стеной, и жалюзи она опускать не стала. Правильно сделала: закрылась бы – весь этаж решил бы, что случилось страшное. Слов я не различал, краем глаза видел только картинку, и то ловил её урывками между строками.

Гость говорил неторопливо и, судя по наклону головы, любезно, потом выложил на стол папку, раскрыл и подвинул ближе к Элине. Начальница к папке не притронулась ни разу, я специально следил. Она сидела с идеально прямой спиной и держала руки на столе, давая короткие ответы. Настенька внесла поднос с кофе, а через десять минут вынесла обратно: обе чашки остались нетронутыми.

Один раз гость повернул голову и посмотрел сквозь стекло на зал, пусто и бесстрастно. В зале сразу все очень усердно занялись работой.

Я многого не понимал в происходящем, но повадку опознал сразу, по родной профессии. Так к нам приезжали поднимать цены монополисты, вежливо и не торопясь.

Лучшего прикрытия, чем Витёк, в такой ситуации было не найти. И он, по обыкновению, явился сам.

– Тихоня. – Он подъехал на кресле, держа телефон перед собой, словно официальную бумагу. – Вопрос жизни и смерти. У тебя приличная рубашка есть?

– Есть.

– Та, в которой ты диплом защищал, не считается.

– Я её после диплома только два раза надевал.

– Вот именно, – сказал Витёк со скорбью. – Ленка велела проверить. Цитирую: «Ная придёт в платье, а этот твой явится в своей „горке“, как будто его вызвали чинить вентиляцию». Конец цитаты. Я тебя, между прочим, защищал в поте лица, сказал, что наденешь свитер.

– Спасибо, адвокат.

– Рано благодаришь, свитер она тоже отклонила. – Он заглянул в телефон. – Список вопросов, между прочим, обновился, я подсмотрел, пока она в ванной репетировала. «Как вы познакомились», «давно ли Ная у тебя живёт», «какие у Александра намерения». Слышишь? Намерения! Про мои намерения последний раз спрашивали в военкомате.

За стеклом гость чуть подался вперёд и развёл ладони. Элина ответила одной короткой фразой, и он наклонил голову, словно услышал то, за чем ехал.

– И какие у меня намерения? – спросил я, не отрываясь от таблицы.

– Мне-то откуда знать? Скажи заранее, я подготовлюсь и переведу на женский. – Витёк сбился, почесал бровь. – Так, о чём это я? А, вот, последний пункт, моё любимое: «Не испортит ли Александр хорошую девочку». Я за тебя поручился, но, если честно, как-то, знаешь, неуверенно.

– Спасибо за твёрдую позицию, – поблагодарил я со всей возможной сухостью.

– Обращайся. – Витёк убрал телефон и перешёл к сути. – Короче, купи рубашку. Обычную, однотонную, человеческую, без этих твоих складских клеточек.

– Клетка – нормальный рисунок, – вяло отбился я.

– Клетка – это скатерть, – отрезал Витёк и укатился к себе, довольный собой.

Гость покинул кабинет Элины Викторовны через сорок минут с папкой под мышкой. Прошёл тем же неспешным шагом, без интереса оглядел ряды одинаковых столов и у дверей вежливо наклонил голову всем сразу и никому. Настенька побежала вызывать лифт.

На меня он не взглянул. Я сидел в клетчатой рубашке и смотрел в таблицу, разглядывать тут было нечего.

Элина Викторовна из кабинета не вышла. Через стекло я видел, как она поправила стопку бумаг на краю стола, хоть та и до этого лежала идеально.

До конца дня офис гадал, кто это приходил. Настенька стояла за «федерального заказчика», Люда из бухгалтерии – за «проверку из головного».

– Пальто видал? – подытожил Витёк, послушав обеих. – Такие по акции не продают, точно федеральный.

Версии я слушал, не встревая. Настоящей я всё равно не знал. Перед глазами до самого вечера висела веточка с шипами, надо бы срочно зарисовать в тетрадь, пока не выветрилась.

Дома пахло жареной картошкой, и про веточку я на время забыл.

Готовили в четыре руки: я дорезал лук, Ная стояла над чугунной сковородой с лопаткой и следила, чтобы вышло «золото, а не уголь». Картошка схватилась аппетитной корочкой, лук сделался прозрачным и сладким, а из банки с наговором я выудил холодные крепкие огурцы. Первые пять минут за столом никто не разговаривал.

Потом я рассказал про гостя. Личина делового человека лет пятидесяти, под ней эльф, тёмные волосы, сухое резкое лицо, янтарные глаза. Сорок минут за стеклом, невыпитый кофе и папка, которую Элина так и не тронула, а гость забрал с собой. Про булавку тоже не забыл. Взял листок и нарисовал по памяти тонкую ветку с длинными шипами.

Ная вытерла руки о полотенце, взяла листок и так долго смотрела на него, что я успел налить чаю обоим.

– Не знаю, – сказала она наконец, и ответ явно не нравился ей самой. – Похоже на знак дома. Дома издавна брали себе знаком ветвь дерева. Но какие знаки сейчас у здешних домов, не знаю, Александр. Пока я спала, они могли смениться сто раз.

– Совсем ничего не цепляет? – не выдержал я.

– Шипы. – Она постучала пальцем по рисунку. – Сколько их и куда смотрели, к застёжке или вниз?

– Не считал. – Я мысленно отвесил себе подзатыльник. Глянул всего-то на одну секунду и был уверен, что запомнил всё. – Вниз, кажется. Не поручусь.

– Жаль. У знаков счёт и наклон не случайны. – Она развела руками. – Но без имени дома это просто картинка.

– А лицо? Глаза? – не сдавался я.

– Лица – не знаки, тёмных родов у нас хватало. – Она вернула мне листок. – Похоже, к смотрящей приходил посланник, с чужим словом. Пришёл днём, при людях, не прячась, значит, не боялся. Привёз бумаги и увёз обратно. Ссорой это ещё не назовёшь, но спокойно теперь не будет.

– Для тебя в этом опасность есть? – спросил я о главном.

– Пока не вижу. Посланники ходят к смотрящим, а не к девушкам с левого берега. – Она подумала. – А дальше я могу только гадать, и ты воспринимай это именно так. Я не видела ни бумаг, ни лица, знаю только с твоих слов. Похоже, неприятности не у нас, а у твоей начальницы. Стояла бы она крепко, к ней бы так не приехали.

– Думаешь, её решили подвинуть? – Я вспомнил прямую спину за стеклом.

– Возможно. – Ная повела плечом. – И если мои догадки верны, у твоей Элины скоро появится много забот, а на её земле станет шумнее. У нас и так шумят, сам знаешь, но, может, я всё это сочинила из одной булавки.

Я вложил листок в тетрадь рядом с рисунком грызня-разведчика. Связаны они или нет, разберусь позже.

– Ладно, про эльфа мы сегодня больше ничего не узнаем, тогда вопрос по делу. Тварей нигде не чуешь?

Ная прикрыла глаза и замерла. Так она слушает то, чего я не слышу, и в такие моменты я стараюсь не греметь ложкой.

– Пусто, – сказала она через полминуты. – Ни грызней, ни крупного. После вчерашнего наш угол молчит.

– Вот и отлично, значит, идём гулять. – Я отставил кружку.

– Гулять? – переспросила она. – С фонарём весом в палицу?

– С ним самым. – Я пошёл за курткой. – Вчерашний разведчик был умнее всех, кого мы видели, и тот, кто придёт следом, может оказаться крупнее секача. А у меня что? Одна железная кожа. Драться я умел ещё в школе, на окраине без этого никак, только твари – товар совсем другой. Хочу разобраться заранее.

– Разумно, защитник. – Ная поднялась и сняла с крючка пуховик. – Тогда я буду тебя учить. Боец из меня никакой, зато повадки тварей мне вбивали раньше грамоты. Покажу, как они нападают и куда лучше бить, остальное освоишь сам.

– По рукам. – Я подставил пятерню, и Ная скрепила уговор звонким хлопком.

Из подъезда мы вышли около одиннадцати. Мороз стоял несерьёзный, градусов десять, снег под ногами поскрипывал. В окне у Петровича горел свет, но, когда мы поравнялись с его подъездом, погас.

– Три, два, один, – сказал я вполголоса.

Хлопнула дверь. Петрович пулей выкатился во двор, пуховик поверх тельняшки, в руке мусорный пакет, и, резко затормозив, неспешно двинулся следом за нами. Мусорные баки, между прочим, остались у него за спиной.

– Опять он, – вздохнула Ная.

– Проверим по-хорошему, – решил я, не сбавляя шага.

У круглосуточного ларька я остановился докупить батареек про запас. Борис предупреждал про мороз, так что повод был не выдуманный. Пока продавщица искала сдачу, я смотрел не на неё, а на отражение в стекле. Петрович стоял через дорогу у столба и вдумчиво читал объявления в одиннадцать вечера и без очков.

Дальше мы свернули во двор, прошли насквозь и вышли на ту же улицу с другого конца. Просто так такой крюк не делают. Петрович повторил его целиком вместе с пакетом.

– Старательный, – сказала Ная почти с уважением.

– Не первый раз уже. – Я свернул к гаражам. – Всё, наигрались, уходим тропами.

Тропами местный обходит кого угодно. Я жил тут не первый год и знал, где за трансформаторной будкой отогнут лист в заборе, куда выводит тропинка вдоль теплотрассы и через какой из тупиковых с виду дворов можно выйти к арке у бывшей аптеки. Мы нырнули за гаражи, дважды повернули, минуту постояли в тени будки. Ная шла за мной след в след и ни о чём не спрашивала, в дворовых делах она доверяла мне так же слепо, как я ей во всём, что касалось тварей. Улица позади осталась пустой, мусорный пакет больше не мелькал.

– Оторвались, – сказал я без всякой радости. Взрослый мужик убегал дворами от собственного соседа! Продолжалось это не первый день и само заканчиваться не собиралось. Однажды Петрович или разглядит то, чего ему видеть нельзя, или сунется в ночь один. Нужно решать вопрос, но сначала выполним другую задачу.

Я привёл Наю на старую ремонтную площадку за дальним рядом гаражей. Когда-то здесь чинили грузовики, и остались бетонная эстакада, пара столбов с обрывками проводов и чёрный бокс без ворот. Жилые окна далеко, городской фонарь один, и тот горел вполнакала. Главное богатство ждало в углу – лысая грузовая покрышка и потёртый буксировочный трос.

– Подойдёт, – оценила Ная, обойдя хозяйство. – Вешай.

Наколенники я достал из рюкзака и надел прямо там, у эстакады. Вид получился дачный, будто я собрался класть плитку. Купил я их в среду за компанию с фонарём, но ещё ни разу не надевал.

В балку над краем эстакады был вбит старый крюк. Я подёргал его, проверяя крепление, перекинул трос и подвесил покрышку на уровне груди. Сам остался внизу, Ная поднялась на эстакаду. Пачку батареек я убрал к запасным, фонарь проверил и положил на край, под руку. Ная подобрала обломок кирпича и нарисовала на резине морду – два глаза, оскал, уши торчком.

– Это грызень? – Я присмотрелся к художеству.

– Это учебный грызень, настоящий страшнее и несимметричнее. – Она отряхнула ладони. – Пожалеем твою тонкую душу.

Дальше началась работа.

– Правило первое. – Ная оттянула покрышку на себя и придержала обеими руками. – Тварь бьёт туда, где ты стоишь, поэтому там тебя быть не должно. Готов?

– Готов, – ответил я.

Она отпустила.

Тяжёлая покрышка прилетела мне в грудь, как по заказу. Кожа сделала своё дело, рёбра выдержали, но всё остальное досталось мне сполна. Воздух вышибло целиком, грудь налилась тупой болью. Меня отшвырнуло в сугроб у эстакады.

– Ты стоял, – сообщила Ная сверху.

– Я запоминал, как не надо, – выговорил со второй попытки, когда лёгкие согласились работать.

– Запомнил? – В её голосе любопытства было больше, чем сочувствия.

– В подробностях. – Я выбрался из сугроба и вытряхнул снег из-за ворота.

На втором заходе я честно шагнул в сторону и запнулся, скрестив ноги. Покрышка пролетела мимо и обиженно крутнулась на тросе.

– Короче шаг, как по льду. – Ная поймала покрышку за край. – Ноги не скрещивай, она вернётся раньше, чем ты их распутаешь. И не смотри вниз: глаза на тварь, ноги пусть сами разбираются.

– Ты ж говорила, что боец из тебя никакой, – припомнил я, потирая грудь.

– Так и есть, только это не бой, а азбука. – Она снова оттянула покрышку. – Вперёд!

После нескольких десятков попыток начало получаться, я перестал прыгать и падать в сугроб. Тогда добавили фонарь, и снова стало позорно. Кнопку я жал загодя, метра за полтора, а об уклонении вспоминал, когда покрышка уже летела в грудь. Ная качала головой.

– Рано. Не включай его отдельно от всего остального. Шаг с линии, свет в глаза, сразу удар. Пока тварь не опомнилась.

– Борис тоже велел в последний момент включать, – ввернул я, выгадывая передышку.

– Ваш Борис понимает в инструменте, – одобрила Ная. – Ну, палец на кнопку и терпи.

Труднее всего оказалось не нажать раньше времени. Я ждал, пока покрышка подойдёт на расстояние удара, и на первых трёх попытках не выдержал. На четвёртой получилось. Шагнул в сторону, дал вспышку и коротким ударом от плеча саданул по краю покрышки – туда, где у настоящего грызня шея.

Резина дёрнулась, трос загудел.

– Вот! – Ная подняла палец. – А теперь то же самое, но не вкладывайся со всей силы. Ты мне чуть учебного грызня не оторвал.

Оторвал я его двумя ударами позже. Крюк вырвало из балки, покрышка подпрыгнула и укатилась в темноту бокса, а я по инерции пронёсся следом и едва не приложил фонарь о столб. От рывка плечо прострелило болью, и я порадовался, что затормозил сам, а не о бетон. Плечо-то заживёт, а благословлённый фонарь у меня один.

– Сила есть – ума не надо, – вздохнула Ная, наблюдая, как я выуживаю покрышку из бокса. – Слышала такую мудрость у Зинаиды.

– Она не про меня, – буркнул я из бокса.

– Сегодня про тебя. – Ная и не подумала помочь.

Я перекинул трос через балку потолще и привязал покрышку прямо к ней. Мы начали отрабатывать связку. Шаг с линии, вспышка в упор, короткий удар по суставу, два шага назад. Записать это можно было в одну строчку, а вот выполнить не получалось. Я путал порядок, бил раньше света, отходил не туда, куда собирался, а один раз поскользнулся и обнял покрышку обеими руками. Ная прокомментировала с эстакады голосом лектора:

– Обнимать умеешь, осталось освоить всё остальное.

Отдельным номером шёл лёд. У эстакады под снегом пряталась гладкая наледь, и она дважды меня подловила. В первый раз приземлился на колени и мысленно поблагодарил отдел строительных товаров. Без наколенников эта посадка стоила бы недели хромоты. Во второй устоял, короткий приставной шаг сработал сам, раньше головы.

– Вот, – отметила Ная. – Со второго раза уже лучше.

Когда связка начала склеиваться, Ная принялась жульничать. Лёгкий ветерок, тот самый, которым она выпроваживала котов и гоняла пыль, толкал покрышку вбок на середине маха, и та сбивалась с привычного хода.

– Твари не качаются по расписанию, – объяснила она, когда я в очередной раз со свистом ударил по пустому месту. – Секач хотя бы идёт прямо, а с грызнем договора нет. Он прыгнет вбок именно тогда, когда ты решишь, что достал его. Не угадывай наперёд, смотри и подмечай детали.

– А можно мне тварей помедленнее? – взмолился я после шестого промаха.

– Запишу тебя на покрышку, она безотказная, – пообещала эльфийка.

Под конец Ная спустилась с эстакады и стала переходить с места на место. То слева встанет, то позади меня, то у самого бокса, а я должен был держаться между ней и покрышкой в любой момент маха, куда бы «грызня» ни мотало.

– Она пойдёт не к тебе, а ко мне, – сказала она без улыбки. – Понимать это мало, надо ещё и успевать.

Успевал я поначалу плохо, но хранительница своего добилась. Последние три захода прошли чисто: шаг, вспышка, удар, отход. Покрышка злобно крутилась там, где меня уже не было, а я загораживал Наю спиной.

– Всё. – Она поймала покрышку за бок обеими руками, прошла с ней полшага, гася размах, и придержала, пока та не остановилась. – На сегодня довольно. Что понял?

Я сел на край эстакады. Ноги дрожали мелко и постыдно, спина под курткой была мокрая, плечо ныло, отбитая грудь напоминала о себе при каждом глубоком вдохе. Кожа глушила удары, но усталость и синяки остались.

– Понял, что от одной кожи толку мало, – сказал я, отдышавшись. – Что палец на кнопке держать труднее, чем сам фонарь. И что тренировать надо ноги, а не руки.

– Хороший ученик. Тугодум, но прилежный. – Ная села рядом и стряхнула снег с моего плеча. – Дома говорили, что защитник живёт привычками. У тебя их пока три с половиной, придётся наживать остальные.

Система за весь вечер не подала голоса, видимо, покрышка с нарисованной мордой не сошла за противника. Спорить я не стал.

Мы сняли тренировочный снаряд и закатили обратно в угол бокса, трос я смотал и спрятал под эстакаду. Место вышло рабочее и ничьё, мы сюда ещё вернёмся, и не раз.

Обратно шли обычной дорогой, не прячась и не петляя. Скрываться после двух часов спарринга с покрышкой казалось смешным; пар от меня поднимался столбом, и любой встречный без труда опознал бы человека, который чем-то занимался ночью в гаражах. Уже шёл третий час ночи, и по дороге нам так никто и не попался.

– Силой не поделюсь, – предупредила Ная, угадав мою мысль на подходе к дому. – Покрышка охотой не считается.

– А если с нарисованной мордой? – попробовал я поторговаться.

– Никак. – Торг Ная не поддержала.

Решение про Петровича пришло по дороге между гаражами и домом. А если по правде, оно дозрело ещё у ларька, пока я разглядывал в отражении соседа за чтением объявлений.

Хватит! Мы два взрослых человека из одного двора, а я бегаю от него по гаражам, как пацан. И бегаю ночью, когда во дворе водится всякое. Что ему можно сказать, а чего нельзя, станет видно по разговору, но бегать больше не стану.

– Чего пыхтишь? – спросила Ная. – Что надумал?

– Что в нашем дворе слишком много ночной жизни, пора сокращать желающих прогуливаться за полночь.

Двор стоял тёмный, ни одного горящего окна. На скамейке у подъезда, ссутулившись и спрятав руки в рукава, сидел Петрович. Пакета при нём уже не было. Видать, потерял нас на тропах, вернулся короткой дорогой и ждал давно: снег вокруг скамейки был плотно утоптан.

Ная на ходу сжала мой локоть и тут же отпустила.

– Привет, сосед, – поздоровался я с поднявшим голову орком. – Есть разговор.

Арт

Глава 12

– Не на скамейке же, – сказал Петрович, поднимаясь. – Мороз десять градусов, третий час ночи. У меня дома чайник есть. Пошли, сосед, а то ты сейчас начнёшь мне тут про звёзды втирать.

Притворяться, что вышел за хлебом, он не стал, просто отряхнул с рукавов налипший снег и пошёл к своему подъезду, не оглядываясь.

Ная чуть повела плечом, мол, решай сам. А решать-то тут особо и нечего. Мне надоело бегать от Петровича, а стоять на морозе после двух часов борьбы с покрышкой хотелось меньше всего.

У Петровича была тесная двушка со старыми обоями в мелкий цветочек. На вешалке в прихожей теснилась одежда на все случаи жизни. В углу кухни стояла гиря, и явно не для красоты – линолеум под ней продавился круглой ямкой. Пахло табаком и жареным луком. Над столом висела полка с инструментом, разложенным строго по размеру. Фотографий на стенах не было.

– Садитесь. – Петрович выставил на стол три разнокалиберные кружки. – Заварка своя, магазинную не признаю. Чай крепкий, другого не держу.

К чаю нашлись карамельки, початая пачка сушек и отдельно на дощечке кусок сала с прожилками и полбуханки чёрного хлеба. Сало он резал сам, тонко, и ломтики ложились ровным рядком, полупрозрачные по краю.

– Ешьте, – распорядился он. – Ночь длинная, а вы с мороза.

Петрович налил нам чаю до самого края. Сквозь личину на меня смотрел орк с тяжёлой челюстью, нижними клыками, зелёной кожей и косым белым шрамом через бровь. За эти дни я привык к его настоящему лицу и уже не разглядывал украдкой. Ная села к стене, обхватила кружку двумя руками. Потом взяла ломтик сала на чёрном хлебе, откусила и ненадолго прикрыла глаза.

– Просолилось как надо, и чеснока в меру, – одобрила Ная. – Вкусно у тебя, Петрович.

– Тёщин рецепт. – Петрович сел напротив со своей кружкой. – Двенадцать лет уже как её нет, а делаю всё по нему. Ладно, начну я. Следил я за вами три раза, если считать сегодняшний.

– Следил ты так себе, – сказал я.

– А я и не умею. – Он отхлебнул чай. – Меня другому учили, сосед.

Тут не поспоришь.

– А ходил-то за нами зачем? – Я взял с дощечки ломтик сала и тоже попробовал. Вкусное!

Началось не с меня. В конце октября у гаражей стали пропадать собаки. Петрович заподозрил тварей – сталкиваться с ними ему уже приходилось. Дважды выходил ночью на поиски, ничего не нашёл и разозлился. Потом приехала Ная.

– И тут ты начал шастать, – сказал он мне. – Уходишь в одиннадцать, приходишь глубокой ночью – иногда весёлый, иногда битый. Я думал, дело молодое, мало ли? Потом заметил, что у гаражей тихо сделалось и следы пропали. Вот и пошёл посмотреть, чем вы там занимаетесь.

– Так спросил бы. Чего красться-то?

– И что бы ты мне ответил? «Гуляю», и всё? Я сперва сам разобраться хотел. – Петрович отодвинул дощечку. – Я тут двенадцать лет живу, сосед, почти всех знаю. Дядя Коля по ночам один в сторожке сидит. Во втором подъезде молодая мамка с ребёнком. Они же даже не увидят, что к ним лезет.

Он помолчал, повертел кружку.

– А неопытный охотник иной раз сам тварь к дому приводит, – продолжил он. – Думает, оторвался, а она за ним три квартала крадётся. Ты уже дома, а она у подъезда сидит. Видел я такое.

На последних словах Петрович помрачнел.

– Не хочу, чтобы у нас так вышло.

– Ты с ними воевал? – спросил я.

– Ходил на зачистки. Давно и не здесь. – Он отставил кружку. – А у вас кто? Ты да девочка в нарядном пуховике.

Ная приподняла бровь. Я едва заметно качнул головой, и она промолчала.

– Как вы их находите? – спросил Петрович после затянувшейся паузы.

Я прикинул, что можно сказать, не выдав Наю.

– Она их чует, – сказал я.

Петрович перевёл взгляд на Наю и смотрел долго, оценивающе.

– Видящая? – спросил он.

– Нет.

– А кто? – Петрович не отставал.

– Просто чует, – повторил я. – Издалека. И знает, с какой стороны. Большего сказать не могу.

– Ну, не хочешь – не говори, – уступил Петрович. – А ты, стало быть, их бьёшь? И чем?

– Тем, что можно объяснить участковому. – Я похлопал по рюкзаку и показал зачарованный фонарь.

Петрович хмыкнул:

– Правильно живёшь.

Я рассказал про наши вылазки. Стараемся уводить тварей от домов, чтобы утром люди не натыкались на следы и не начинали звонить в полицию. За полторы недели мы убили шесть тварей – четыре у гаражей, одну крупную в недострое за пустырём и ещё одну прошлой ночью.

Ни про Систему, ни про Покровы, ни про свои глаза я не сказал ни слова, как и про то, кто на самом деле сейчас сидел напротив него и поедал сало.

На словах про недострой он поставил кружку.

– Крупная – это какая?

– С машину, только с наростами по хребту. – Я развёл руки, показывая габарит.

– Знаю такую, – протянул он. – Один ходил?

– С Наей, – ответил я. – Без неё не справился бы.

– Дурак, – сказал Петрович без злости. – Ладно, живой – уже хорошо. Шесть за полторы недели – это не «зверьё шастает», кто-то их явно гонит.

– Мы тоже так думаем. – Я вспомнил разведчика: тот приходил смотреть, а не есть.

– Знаете кто? – Петрович подобрался, и стул под ним скрипнул.

– Нет. – Скрывать было нечего.

Он кивнул и потянулся за карамелькой. Ная всё это время сидела тихо, а тут заговорила:

– Благодарю тебя за хлеб, Петрович. И за заботу.

– А за сало? – тут же поинтересовался он.

– За сало особенно. – Ная улыбнулась и снова взялась за чай.

Петрович подвинул к ней дощечку.

– В общем, сосед, давай я с вами ходить буду, – предложил Петрович. – А то бегаю за вами, как дурак.

Я посмотрел на Наю. Она чуть кивнула.

– Ночью, утром – звони, не стесняйся, – добавил он. – Я недолго собираюсь.

Я вспомнил, как секач швырнул меня спиной о плиту. Пока я пытался вдохнуть, тварь уже разворачивалась для нового удара. Петрович тогда очень бы пригодился.

– Давай попробуем, – согласился я. – Место я выберу, прикину, как к ним подойти. Если что не так – скажешь. Только заранее, чтобы в драке друг другу не мешать.

– Это само собой, – кивнул Петрович.

– И Наю слушаем оба. Если скажет уходить – уходим. Она раньше нас чует, что дело плохо.

Петрович повернулся к ней.

– А за сколько ты их обычно замечаешь?

– По-разному. Если мелкие идут к нам, обычно чую за полчаса, иногда минут за сорок. Крупных слышно издалека, их замечаю раньше. Сколько их и откуда идут, почти всегда могу сказать. А вот что у них на уме…