Текст книги "Эльфийский маскарад (СИ)"

Автор книги: Евгений Лисицин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Секунду я стоял и слушал собственное сердце. Ещё ведь можно передумать, залезть на гараж, отсидеться наверху, тварь возьмёт дядю Колю, а я ударю, пока она отвлечена и… Нет, не вариант, даже додумывать противно.

Я отступил в закут спиной и стукнул молотком по стенке гаража раз, другой. Получилось звонко. Тёпленькая печка стучит, зовёт.

– Иди сюда, – сказал я вслух, и голос почти не дрогнул. – Иди, псина, ужин остывает.

И она пришла. Сунулась в закут, красные глаза вперились в мои. Здесь ей оставалось только лезть напролом, места для прыжка вбок не было. Впервые за эту ночь что-то шло так, как я задумал.

Тепло толкнулось от лопаток в кисть. Я ударил молотком снизу в челюсть, а когда тварь повело, достал за ухом. Она рухнула мне под ноги. Третий удар был уже не нужен, но я ударил ещё раз, не веря собственной победе.

Слух вернулся не сразу. Сначала я различил своё дыхание, хриплое и частое, потом сиплый храп из сторожки. Дядя Коля так и не проснулся. Даже не узнал, что им сегодня собирались поужинать.

Туша у моих ног оседала. Шкура серела, скукоживалась, расползалась пылью. Из неё выкатывались золотистые капли и собирались в монеты – тяжёлые кругляши цвета тёмного мёда. Семь штук. Снег под ними таял сам собой.

Перед глазами всплыли строки Системы.

Тварь грани повержена – грызень.

Добыча – 7 монет.

Уровень защитника 2.

Меня накрыло всем и сразу. Ноги ослабли, я сполз по гаражной стенке на корточки, уронил молоток и стянул перчатки. Долго дышал, глядя, как трясутся ладони. К горлу подкатывала тошнота, я несколько раз сглотнул. Убил! Первый раз в жизни кого-то убил. Пусть тварь, пусть спасая человека, а всё равно мутило.

Ная подошла неслышно, как кошка, присела рядом на корточки, не касаясь меня.

– Ты справился, – сказала она негромко. – Первая охота редко бывает красивой.

– А бывает… красивой? – Я с трудом поднял на неё глаза.

– У дураков. – Она подняла с земли молоток, отряхнула от снежной каши и вложила мне в руку. – Они не доживают до второй. Собери монеты, защитник, заработанное не бросают.

Я посидел ещё немного, глядя на сторожку. За фанерной стеной всё так же храпели. Надо будет занести ему… Нет, монеты нельзя показывать. Пельменей занесу, скажу, что давно мы с ним не общались.

Трофеи я собирал голыми пальцами, выколупывая из подтаявшего снега. После мёртвого холода твари монеты приятно грели ладонь. Пересчитал дважды на чистом автомате. Семь. Никогда ещё деньги не доставались мне таким способом.

На обратном пути я подобрал связку ключей с ещё мигающим фонариком и убрал в карман. Куртку осмотрел уже под фонарём у въезда. Два косых разреза от когтей, ржавые полосы от щели, разодранный капюшон. Носить её теперь можно только в одно место, туда, где я её сегодня и порвал. Ну что ж, в довесок к монетам у меня появилась охотничья спецовка.

Домой мы вернулись в четвёртом часу. В квартире было тепло, пахло едой и травяным чаем Наи. Я стянул испорченную куртку и осторожно закатал рукав свитера. Через всё предплечье тянулась длинная царапина, из неё ещё сочилась кровь. Отмыл руку, обработал перекисью и сел на табуретку. Ная села напротив и взяла меня за запястье.

Пальцы у неё дрожали. Ная хмурилась, водила ладонью над раной, а тепло шло рывками, то обжигая, то пропадая. Края царапины медленно сходились. Когда эльфийка наконец убрала руку, на коже осталась только тонкая розовая полоса.

– Раньше я делала это одним взглядом, – пробурчала Ная, вытирая потный лоб. Высокопарная речь слетела с неё от усталости, осталась просто вымотанная девчонка. – Целые обозы латала. Не смотри так.

– Я с уважением, – возразил я, пряча улыбку.

– Тем более не смотри. – Она сердито сдула прилипшую к щеке прядь.

– Шрам-то останется? – Я осторожно согнул и разогнул руку.

– Останется. – Она провела пальцем вдоль розовой полосы, проверяя работу. – Первый! Носи с честью.

– Я вообще-то планировал прожить без подобной коллекции. – Я опустил рукав, стараясь не задеть свежий шрам.

– Все планируют, мало у кого получается, – утешила она.

Потом пошёл делёж. Семь монет выстроились на кухонном столе в рядок, на каждой – тонкий узор, как мороз на стекле, у каждой свой.

– А почему именно монеты? – спросил я, вертя одну в пальцах. – Кто их чеканит?

– Никто. Мана помнит, чем народ платит, какую форму считают деньгами, в такую и застывает. В старину стыла кольцами и зерном. – Ная забрала у меня кругляш и выложила обратно в ряд. – Перейдёте совсем на карточки, начнёт стыть карточками, и вот тогда я уйду обратно в сон.

Шутка? Не шутка? С ней ни за что не разберёшь.

Ная разделила ряд двумя уверенными движениями, придвинув пять к себе, две ко мне.

– Пять я пока себе оставлю, – сказала Ная. – Ты видел, как я с твоей рукой намучилась. Силы верну – смогу тебя лучше прикрыть, тварей буду чуять издалека. И долю твою увеличим, обещаю.

– Бери. – Я собрал свои две монеты в ладонь. – Эти, пожалуй, сразу в Покров отправлю. Только он по частям берёт? Там ведь двадцать пять надо.

– Берёт, – подтвердила Ная. – Остальное потом доберёшь. Или прибереги пока, если жалко.

Жалко мне было куртку и руку. С деньгами я как-нибудь расстанусь. Я сосредоточился на монетах, и Система вывела «Вложить 2?».

Ну, держи. Кругляши рассыпались у меня в ладони золотыми искрами, и я машинально сжал пальцы, пытаясь их удержать. Тепло поднялось по рукам до плеч и осело между лопатками. Пока я разглядывал пустую ладонь, в строках уже стояло новое число.

Усиление Покрова: 2 из 25.

Ная забрала со стола свои пять монет, зажала в кулаке и закрыла глаза. Я помолчал, давая ей закончить.

– Ну как?

– Лучше. – Она открыла глаза и разжала пустую ладонь, с удовольствием пошевелила пальцами. – Хоть руки не трясутся.

– А со вторым уровнем что? – Я снова посмотрел на строки. – Его мне ещё в гаражах дали. От него польза есть или пока одно уважение?

– Со временем Покров начнёт открывать тебе новые умения. Не всякому он их доверяет, – ответила Ная. – Только не спрашивай, какие и когда. Сама ещё не знаю, Александр. До тебя у меня защитников не было.

– То есть инструкции нет, и мы оба узнаем на месте, – подытожил я.

– Быстро учишься, – одобрила она.

– Ещё двенадцать таких ночей до второй ступени, – посчитал я вслух, возвращаясь к арифметике, с ней надёжнее. – Если каждый раз по одному грызню и мне по две монеты. Ладно, всё равно работать с планом всяко легче, чем без.

Куртку угробил, из заначки ушло двенадцать тысяч. Заработал две монеты и тут же вложил в Покров. Бухгалтерия новой жизни выглядела сомнительно. Но считать эту ночь убыточной у меня не получалось.

Ная на мои подсчёты не отозвалась. Она сидела, нахмурившись, и рассеянно водила пальцем по узору на клеёнке.

– Что? – Я посмотрел на неё внимательнее.

– Грызень у жилья, – медленно сказала она. – Это неправильно, Александр. Падальщики трусливы, они веками не подходили к людским домам, их отучили, а этот шёл на спящего смертного, будто на накрытый стол.

– Может, оголодал? – предположил я, не хотелось верить в худшее.

– Может. – Она посмотрела в тёмное окно. – А может, там, откуда он вылез, стало страшнее, чем здесь. Спи, защитник, тебе утром на работу.

Легко сказать. Я лежал на коврике рядом с диваном и таращился в потолок. Ная укрылась с головой, только серебряные волосы выбивались из-под одеяла. Рука ныла, между лопаток ещё держалось тепло от монет, в ушах стоял визг твари. Неделю назад самым страшным событием в моей жизни казалась сверка по «Уралтрубе».

Я прислушался к себе. Ожидал, что теперь, дома, наконец станет страшно, но страх так и не пришёл. Болела рука, коврик привычно давил в спину, а мне было хорошо. За гаражами спал дядя Коля. Серый кот сидел под воротами и, наверное, уже снова презирал весь двор. Я мог легко бросить обоих, залезть на крышу гаража и переждать. Я остался. Ни одна закрытая сверка не давала такого удовлетворения от хорошо сделанной работы.

С этим чувством, подозреваю, надо бы поаккуратнее. На такое подсаживаются.

– Александр, – донеслось с дивана.

– М? – Я повернул голову к ней.

– Ты хорошо бился. Для печки с молотком просто отменно.

– Спасибо. – Я улыбнулся в темноте.

Скрипнул диван.

– Но куртку жаль.

– Спи, Ная.

Она тихо фыркнула. Я устроил больную руку поверх одеяла и закрыл глаза. На этот раз сон пришёл быстро.

Арт

Глава 4

Будильник сработал в семь, и я приготовился умирать.

По всем законам физиологии понедельник должен был меня доконать. Три часа сна после ночной беготни с молотком – это приговор, который обжалованию не подлежит. Я полежал с закрытыми глазами, прислушался к себе и ничего не понял.

Организм молчал, не ныл, не требовал кофе внутривенно, не предлагал уволиться. Руки-ноги казались лёгкими, голова – ясной, и даже затянувшаяся рана не болела. Так я себя чувствовал последний раз классе в десятом во время летних каникул. Вечеринки, девушки, бессонные ночи. Хорошее было время!

На кухне уже шумел чайник. Ная сидела на подоконнике, подтянув колени, и смотрела на снег. Когда я вошёл, обернулась с таким довольным видом, будто только меня и ждала.

– Ну, как тебе утро? – спросила она с хитрецой.

– Подозрительно доброе. – Я пошевелил плечами. Ничего не болело. – Странно, почему после охоты я не превратился в ходячий труп?

– Потому что ночью, пока ты спал, я поделилась своей силой. – Она соскользнула с подоконника и налила мне чаю. Такое само по себе уже можно считать событием недели. – Твои три часа сна сошли за девять. Защитник, который засыпает на ходу, – это не защитник, а закуска.

– А тебе самой хватит? Ты же ночью еле держалась, – напомнил я.

– Хватит, монеты помогли. Но не привыкай, Александр. Я делюсь с тобой тем, что нужно мне самой. После охоты ещё могу, а в остальные дни тебе в помощь крепкий чай и сила воли.

– То есть мне теперь выгодно охотиться, чтобы высыпаться? – Я отхлебнул из кружки и оценил изящество расставленной ловушки. – Слушай, а ты неплохо придумала эту… мотивацию.

– Быстро учусь, – скромно согласилась она. – Да, и вот ещё что. В ларце сказали, надвигается циклон. Не знаю, кто такой циклон, но по голосу вестника поняла, существо серьёзное.

– Циклон – это погода, ну, там снег, ветер…

– Снег и ветер, – повторила она с уважением. – У вас даже погоде дают имена? Мудро. Имя – это власть, названное подчиняется. Но всё равно возьми зонт.

Я решил не спрашивать, кому в таком случае подчиняюсь я, названный Александром.

Одеваться пришлось по остаточному принципу. Куртку после ночи с грызнем можно было носить только на охоту, и на работу я достал старую осеннюю ветровку. От ноября она защищала примерно как липовая справка о вакцинации от гриппа. Пока застёгивался, мысленно составил список: нормальная куртка, ботинки с хорошими протекторами вместо этих лыж, перчатки, термобельё. Если уж вести ночную жизнь, то с комфортом.

Список тянул на приличную сумму. Ещё недавно я собирался до весны вообще обойтись без крупных покупок.

Сосед стоял у мусорки без пакета и, похоже, поджидал именно меня. Обычно я встречал его здесь только с мусором.

Выглядел он как всегда – обычный двухметровый орк на пенсии. Старый пуховик нараспашку поверх тельняшки (мороз для Петровича проходил по разряду «свежо»), треники с лампасами, ботинки последнего в мире размера, зелёная кожа, клыки из-под нижней губы и вязаная шапочка, натянутая на самые уши. Людям его личина показывала кряжистого мужика-работягу и, в сущности, почти не врала.

– Здоров, сосед. – Голос звучал тоже обычно, гулко, как в бочку, а вот взгляд жёлтых глаз задержался на мне на пару секунд дольше, чем положено по соседскому тарифу. – Слышь, чего спрошу. Ты ночью ничего не слыхал? В гаражах вроде псина бесилась, выла, под утро всё стихло.

Для таких случаев у меня имелось проверенное офисное правило. Не знаешь, что ответить, – говори правду. Не обязательно же всю.

– Спал как убитый, – выдал я как на духу. – А что, опять собачьи свадьбы? Осень же вроде закончилась раньше положенного.

Говорить с орком о собаках оказалось на удивление легко. Правда, я всё думал о том, кем он был в ином мире. Воином? Кузнецом? Может, у себя на родине он стены кулаками проламывал. А здесь прижился в обычной панельке, выносил мусор и беспокоился о дворовом псе. Сколько таких Петровичей перебралось в наш мир?

– Да не. – Петрович нахмурился, пропустив мою шутку мимо ушей. – Рыжий пропал, голубятник который. Мужики вечером видели его у гаражей, а с утра ищут, нет нигде.

– Жалко, хороший пёс. – Я и сам к нему привык. Сосед будто ждал этих слов и немного успокоился. – Может, ещё найдётся.

– Хороший, – согласился он без особой надежды, помялся и повернул к подъезду. – Ладно, бывай. Подруге привет.

Я остался у мусорки, глядя ему вслед. Пропал дворовый пёс, обычное дело, если не знать про грань. Но Петрович-то знает. Меня уже расспросил, теперь поинтересуется у других, и те заодно припомнят ночной вой. Так и до кого-нибудь повыше слухи дойдут.

К остановке я шёл уже без прежнего испуга. На прохожих поглядывал вскользь, стараясь не задерживать взгляд на чужих ушах. Замечаний с меня уже хватило. У перекрёстка работали знакомые зелёные коротышки, меняли бордюр. Старший, самый ушастый, распекал молодого так, что я едва не улыбнулся. Обычный прораб, только чуть присвистывает. Гоблины с изнанки клали нам асфальт. Интересно, по гоблинским меркам это хорошая работа или дно? Зарплата в рублях, а за личину плати монетами. На жизнь-то много остаётся?

В трамвае чешуйчатая мамаша везла в сад пацанёнка лет пяти. Для остальных пассажиров он был обычным сопливым малышом в шапке с помпоном. У пацанёнка тоже личина, всего-то пять лет, а уже с маской и со счётчиком. Кто платит за детскую? Родители, конечно. Выходит, каждый чешуйчатый ребёнок – это вторая коммуналка. Весёлые, наверное, у них семейные бюджеты. Тут я спохватился, что считаю чужие деньги, и хмыкнул. Восьмой год считаю, никак не отучусь.

А через проход сидел сухонький дед с портфелем на коленях, борода до третьей пуговицы, брови как две снежные ветки. Такому и личина не помогала – вылитый гном, кем он и являлся.

Кого я ни разу не видел ни в трамвае, ни в очередях, так это эльфов. Высокие и слишком красивые общественным транспортом, надо полагать, не пользовались, их место – чёрные седаны с тонировкой и тот берег с соснами. Ну и кабинеты со стеклянными стенами, само собой.

Кондукторша, та самая, с кошачьими зрачками, оторвала мне билет, не взглянув. Я для неё выглядел как простой пассажир, и это, если вдуматься, лучший комплимент моей выдержке.

Ная предупреждала, что не каждый встречный – человек. Я ехал в трамвае и скользил взглядом по лицам. В пятницу я от этих лиц бежал по улице, а теперь разглядывал их с чем-то вроде уважения. Тысячи людей… Ой, нет, не людей, тысячи душ каждый месяц платили за право стоять в этой давке, мёрзнуть на остановках и орать на молодых оболтусов в оранжевых жилетках. На мой взгляд, так себе приз, но они держались за него зубами и клыками.

В офисе понедельник шёл своим чередом, то есть Витёк страдал.

– Нет, ты видел такое⁈ – Он потряс перед моим носом пластиковым контейнером с салатом. – Ленка меня с сегодняшнего дня посадила на правильное питание! Ну почему всё плохое всегда начинается с понедельника, а, Тихоня?

– Потому что в пятницу хочется пожить по-человечески, за выходные набираешься сил и в понедельник начинаешь новую жизнь.

– Философ! – Витёк фыркнул и сощурился. – Кстати о пятницах. Ты в последнее время какой-то не такой: не говоришь с нами, светишься весь, пятницу заигнорил. Встретился с кем-то?

– Отчёт у меня, – сказал я. – По остаткам.

– Вот! – Витёк вытащил из ящика стола вилку и торжественно её поднял. – Раньше ты бы от отчёта посерел весь, а сейчас светишься. Точно женился!

После планёрки я засел за остатки, и работа пошла на удивление быстро, хотя закладывал я на неё два тяжёлых дня. Голова была ясная, цифры сходились строка за строкой. К одиннадцати готова была треть, такого у меня не выходило с лета.

– В пятницу с тебя пиво. – Витёк проплыл мимо со своим салатом и ткнул в мою сторону вилкой. – И не начинай даже. Прогулял – проставься, закон. Я, между прочим, календарь веду: отчётов у тебя до Нового года не предвидится, отмазки кончились, Тихоня.

А в полдень меня выдернула к себе Элина Викторовна.

В стеклянном кабинете, как всегда, царил порядок. Начальница сидела у окна и слушала мой доклад. По остаткам идём по графику, к среде закончу. Кивала. Потом задала два вопроса по делу и один не по делу.

– Вы в порядке, Тихонов? – Она помолчала, разглядывая меня. – Выглядите иначе.

– Высыпаться начал, – сказал я. Наполовину даже не соврал. – Режим, всё такое.

– Режим, – повторила она, будто услышала незнакомое слово. Она оглядела меня с головы до ног, на секунду задержав взгляд на левом рукаве. Под рубашкой там пряталась тонкая розовая полоска шрама. Увидеть её было невозможно. – Похвально. Идите работайте, Тихонов, и… берегите себя. Хорошие исполнители – редкость.

В её кабинете, к слову, я никогда не видел ни единой фотографии семьи, собаки, ну хотя бы моря. Только ноутбук, ежедневник и идеальный порядок. Раньше думал, что она просто любит минимализм, но теперь задумался. А есть ли у неё вообще дом в человеческом смысле этого слова?

Нужно будет узнать у Наи, может, эльфы живут на деревьях и питаются исключительно салатом. Хотя нет, ушастая на моей кухне вовсю уплетала пельмени, вроде в них даже было мясо.

Я вышел из кабинета ровным шагом, сел за стол, открыл таблицу и минуты три тупо пялился в одну графу.

Показалось. Про рукав точно показалось, там смотреть не на что, рубашка как рубашка. А вот «выглядите иначе» уже настораживало, да и взгляд через стеклянную стенку я потом ловил на себе ещё дважды за день. Элина Викторовна, руководитель отдела закупок и эльфийка, явно ко мне присматривалась. Исподтишка, вполглаза, как я сам утром косился на дорожников. Играть роль экспоната мне что-то совсем не нравилось.

Циклон, обещанный утром ларцом, к вечеру наконец прибыл. Снег повалил гуще, ветер толкался на перекрёстках, а люди и нелюди одинаково втянули головы в плечи. После работы я снял в банкомате пять тысяч из отложенных на покупки. Ящик пожужжал и выдал пять бумажек. Ная бы сказала «благословил», и, признаться, её версия с каждым днём нравилась мне всё больше.

Дальше ждала «Пятёрочка». Нужно было собрать дяде Коле продуктовый набор. Ночью сам себе обещал занести ему пельменей, пора выполнять.

В корзину поехали четыре банки хорошей тушёнки, два кирпича хлеба, пачка чая, сахар, сгущёнка в мягком пакетике, сало, конфеты «Ромашка» (это не я, рука сама дёрнулась) и две пачки пельменей. У дяди Коли имелись керосинка и котелок, сварит.

Себе взял тех же пельменей и, раз уж заначка всё равно вскрыта, шиканул, добавив к ним самую жирную белорусскую сметану в стеклянной банке. Гулять так гулять!

– По корзине вижу, Николаичу собираешь? – Зина пробивала мои покупки и улыбалась так широко, что уши грозили выглянуть из личины. – Тушёнка, сгущёнка, чай – его набор, дедовский.

– Долг отдаю, – сказал я почти честно. – Человек хороший.

– Хороший, я тебе тогда свою скидочку добавлю, – согласилась Зина. Сказала точно так же, как утром Петрович. – Ты вот что, ему соль нужна, у него закончилась, вчера жаловался. Возьми пачку на той полке, на неё акция. И подругу свою почаще приводи. Хорошая девочка, сразу видно, худая только. Я ей по карте тоже скидку сделаю, скажи моей сменщице, мол, Зина велела.

Я убрал соль в пакет. Зина, наверное, почувствовала в Нае свою, вот и расщедрилась. Колю тоже знает, даже что у него соль кончилась. В нашем дворе все всё про всех знали, государству такое и не снилось.

Дядя Коля разглядывал пакеты, но руки за ними не тянул. Потом перевёл взгляд на меня и нахмурился.

– С чего это? – спросил он, не спеша принимать мои дары.

– С получки. Вы мне летом тележку одолжили, помните? Когда шкаф перевозил.

– А-а… – Он не помнил, конечно, потому что этого не было, но версия его устроила. Пакеты дядя Коля принял. Долг – не подачка, это по-людски. – Ну, раз тележку… Заходи, чаю налью, у меня труба нынче тёплая, хорошо.

Конфеты он бережно спрятал во внутренний карман телогрейки.

– Это внучке. Приезжает иногда по праздникам. Труба, парень, – главное в жизни, – без какого-либо перехода сообщил он мне, пристраивая тушёнку в ящик с газетами. – У людей вон квартиры, машины, ипотеки, всё равно к теплу жмутся, как я к трубе. Только я по делу, а они всё пытаются что-то кому-то доказать.

Спорить с такой философией было трудно, особенно человеку, у которого дома поселилась остроухая хранительница очага.

От чая я отказался, сославшись на дела, и, уже уходя, услышал в спину:

– Слышь, парень, рыжего не видал? Пёс тут бегал, рыжий такой, наглый. Я ему кости оставлял, уже второй день не идёт.

– Не видал, – соврал я, не оборачиваясь. Врать деду оказалось легче, чем я думал, и от этой лёгкости стало гадко.

По дороге домой заглянул в хозяйственный отдел торгового центра на разведку, брать ничего не собирался. У стеллажа с инструментом висел топорик для рубки мяса, рядом лежала монтировка-гвоздодёр со следами чьих-то пальцев на ценнике. Повертел один, взвесил другую, положил на место. Продавщица даже головы не повернула, у неё таких, как я, за смену человек десять. Постоит мужик у железа, помедитирует и уйдёт к жене.

А выбирать-то особо не из чего, вот в чём беда. Ножом тварь ещё поди достань, а потом объясняй патрулю, зачем ночью таскаешь его по гаражам. Про травмат я когда-то читал на форумах: лицензия, справки, беготня. А у грызня, между прочим, толстый череп, слабым пистолетом его точно не взять.

Бита… Ну какая бита? Мне двадцать семь, а не семнадцать, и опять же у полиции возникнут вопросы. Лом я подержал и вернул; вещь хорошая, честная, только попробуй объясни, зачем менеджер по закупкам таскает лом в рукаве.

На соседнем крюке висел туристический топорик. Тысяча четыреста по ценнику, лёгкий, ручка обрезиненная. И легенда при нём готовая: дача, дрова, шашлыки. Дачи у меня отродясь не водилось, но патруль об этом спрашивать не станет.

– На дачу берёте? – продавщица всё-таки подошла, когда я в третий раз взял его в руки.

– Планирую, – сказал я, и это даже не было враньём. Планы на недвижимость у меня имелись, просто очередь раньше дошла до топора.

Брать пока не стал, решил посоветоваться с Наей. Конечно, не ей махать этим железом, но Хранительница в тварях понимала побольше моего, да и если благословлять, пусть скажет, что ей удобнее, топор или молоток.

Когда я покупал на кассе изоленту, вдруг подумал: неделю назад выбирал между гречкой и рисом, а сейчас…

Ная ждала меня в прихожей. По её лицу я всё понял раньше, чем она открыла рот.

– Вторая, – сказала она. – Пришла час назад. Там же, у железных пещер.

– Там же? – Я положил изоленту на тумбочку. – Опять тот же район.

– Да. – Она говорила спокойно, но не улыбалась. – Грызень, одиночка, мельче твоего первого. Пока кружит у дальнего ряда. Я слежу, если двинется к жилью – скажу. Твоего дядю Колю я бы сегодня без присмотра не оставляла.

– Так, – сказал я и удивился, какой ровный у меня голос. – Ужинаем и ждём. Как двинется – сразу идём. Молоток благослови заранее, а то в прошлый раз, пока ты возилась, у меня уже руки затряслись.

Ная посмотрела на меня долгим взглядом.

– Слушаюсь, защитник. – Кажется, я впервые услышал у неё почтительный тон.

Пока грызень держался у пустыря, можно было поужинать. Ная время от времени замолкала и прислушивалась к чему-то, чего я не слышал, но выходить пока не велела. Я достал кастрюлю и поставил воду для пельменей.

Ная сидела на табуретке в моей футболке и шерстяных носках и болтала ногой. Узкая ступня то и дело выскальзывала из носка, и она возвращала его на место, не глядя. Открыла банку сметаны, понюхала, потом взяла ложку, сняла пробу и вынесла вердикт.

– Достойно. Похожа на сливки с летних пастбищ, дома такие подавали к медовым лепёшкам… – Она замолчала, глядя в одну точку. Я уже выловил пельмени из кастрюли, когда Ная снова заговорила: – Мне клади две ложки, не жадничай.

Такое с ней уже случалось. Вспомнит прошлое и замолчит. Я в эти паузы не лез, поставил перед ней тарелку побольше и придвинул сметану.

За ужином разговорились. Ная спросила, почему живу один и где мои родные, и я рассказал про родителей в райцентре и сестру-студентку, что младше меня на шесть лет и умнее на десять.

Эльфийка пожелала знать, что такое ипотека, выслушала и постановила: «Оброк, только добровольный». Возразить мне было нечего. Потом выясняли, куда обычно девается второй носок из пары (её версия – домовой берёт плату, моя гораздо скучнее) и почему в ларце все влюбляются не в тех (и здесь её теория оказалась стройнее моей).

Было хорошо, вот что странно. Четыре дня назад я жил один, копил на первый взнос и листал по вечерам ленту. Теперь у меня на кухне сидела эльфийка в моих же носках, ела белорусскую сметану с сибирскими пельменями и рассуждала о домовых. А той же ночью нам предстояло идти убивать тварь из-за грани.

После ужина Ная принялась гонять меня по плану, как перед экзаменом. Палец, смоченный в чае, чертил схему на клеёнке: вот ряды, вот дальний конец, вот твоё укрытие. Где встречаешь? В закуте. А если побежит к трубе? Зовёшь на себя. А если их окажется двое?

– Тогда ты отходишь спиной к железу, – сказала она, стирая чайную схему ладонью. – Шумишь, я отвлекаю вторую тварь, геройствовать начнёшь на следующей ступени. Повтори.

– Отхожу, шумлю, не геройствую. – Я собрал тарелки. – У меня в школе военрук и то был мягче.

– Твой военрук не видел, что случается с теми, кто не слушал учителя.

В час ночи Ная сказала, что тварь двинулась от пустыря, и мы вышли. У гаражей собаки опять молчали. Серый кот при нашем приближении шмыгнул под ворота, только жёлтые глаза сверкнули из щели. Живой, и то хорошо.

У знакомого закута мы остановились и прислушались. Я дышал в воротник, чтобы не выдать себя паром. Холод лез через разрывы в куртке, ноги стыли, а я всё думал, успею ли отступить за поддоны, когда она появится.

Ная стояла рядом, прикрыв глаза. Только иногда поворачивала голову в сторону дальнего ряда.

– Идёт, – выдохнула она наконец. – Одна. От пустыря.

Грызень появился с дальнего конца, где фонарей нет вовсе. Я его сперва услышал, потом разглядел. Помельче первого, холка ниже, шкура облезла клочьями, зато наглости на двоих. Первый хоть кружил, принюхивался, а этот шёл вдоль боксов деловым шагом, как сантехник по вызову. Шёл он к трубе, под которой спал тёплый дядя Коля.

Ну уж нет. Сегодня у этого места есть защитник.

Замахиваться широко я больше не собирался, научился с первого раза. Отступил в закут и приложил молотком по железной стенке. Бам! Бам! Грызень обернулся и пошёл на меня рывками, стелясь над колеёй. Ноги требовали пятиться, я им не разрешил. Перехватил рукоять молотка покрепче и замер, выжидая. В голове некстати крутилось, что перчатки надо было брать с прорезиненными пальцами.

Красные глаза уже рядом. Бросок ложный, такой я вчера видел, финт влево тоже видел. А вот к бедру она рванулась всерьёз. Я коротко ударил сверху по переносице, башку мотнуло. Добавил за ухо. Хрустнуло так, что отдалось мне в зубы, тварь заверещала, укатилась по колее и вскочила уже шатаясь. Я шагнул следом и добил, пока она не вспомнила, что вообще-то быстрее меня.

Меня окутали тишина и пар собственного дыхания, частого и прерывистого. Над тварью ни единого облачка.

– Чисто, – сказала Ная из темноты. – Сегодня управился быстрее. Учишься.

– У меня хороший инструктор и плохие альтернативы. – Я вытер боёк о снег.

– Страшно было? – спросила Ная с живым участием.

– Нет, к моему удивлению, – не стал врать я.

– Хорошо. Значит, я не ошиблась в выборе. – Она подошла и посмотрела на осевшую тушу.

На сей раз монет выпало восемь. Тёплые, с морозным узором, кругляши собрались из золотых капель и отвердели. Всплыло уведомление: тварь повержена, добыча восемь, уровень прежний. Ну и ладно, уровни подождут, а вот дядя Коля во второй раз избежал смерти. Я собрал монеты и убрал в карман.

Перед уходом я подошёл к сторожке. Из щелей сочился свет керосинки, изнутри доносился ровный спокойный храп. Дядя Коля спал в тепле и понятия не имел, что за его трубу снова воевали. Пусть так и остаётся.

Дома Ная отсчитала и подвинула мне три монеты.

– Хм, доля-то выросла, – заметил я.

– Заслужил. – Она накрыла свои пять ладонью, и монеты истаяли. – И мне уже не так голодно. Дальше – больше, я обещала.

Три монеты ушли в «Усиление Покрова». Строка перестроилась, показав пять из двадцати пяти. Уже пятая часть. Знакомое тепло разлилось между лопатками.

– Топор купим с первой продажи, – сказала Ная. – И куртку, хватит ходить в рванине, ты всё-таки защитник, а не пугало.

– С какой ещё продажи? – Я моргнул, и строки погасли.

– Монеты можно менять на рубли, – сказала она буднично, будто напомнила вынести мусор. – Есть у моего народа места, где этим занимаются, но об этом завтра, на свежую голову.

Ная села напротив и сложила руки на столе. Я уже собрался идти умываться, но задержался.

– Две ночи, – сказала она. – Две твари, один район, причём твой. Александр, это неправильно. Грызни не подходят к жилью, а эти идут как по наводке. Их кто-то или что-то гонит, но откуда – я не чую. Слишком слаба, да и далеко. Но если завтра придёт третья…

– То это уже не совпадение, а график поставок, – закончил я. – Тогда где-то есть и поставщик.

– Что такое график поставок, я не знаю. – Ная внимательно посмотрела на меня. – Но ты, кажется, понял, о чём я.

– Кто их может гнать? – Мне хотелось услышать хотя бы предположение. – Кто-нибудь из ваших? Или что-то оттуда, из-за грани…

– Не гадай вслух! – Она перебила меня так резко, что я осёкся. – У Хранительниц есть примета. Пока беда сама не назвалась, имени ей не давай. Накличешь.

– Вы в Загранье все такие суеверные? – Я попытался усмехнуться, но, судя по её лицу, шутка не удалась.

– Мы видели, как сбывается то, чем друг друга пугали. – Ная больше не отводила от меня глаз. – Весь наш мир через это прошёл, Александр.

Возразить я уже не пытался. На столе ещё недавно лежали восемь монет, а теперь ничего не осталось. Я посмотрел в тёмное окно. За домом спал дядя Коля, прятался под воротами наглый кот, и собаки по-прежнему молчали. Завтра сюда могла прийти ещё одна тварь, а то и две. И что толку спорить с Наей о приметах?

– Завтра опять идём дежурить. – Я придвинул к столу табурет и сел напротив. – А утром расскажи мне, кто ещё оттуда лезет. Крупнее грызня. Надо же знать, на что деньги откладывать.