Текст книги "Эльфийский маскарад (СИ)"

Автор книги: Евгений Лисицин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– На топор, – напомнила Ная, поднявшись из-за стола. – Копи на топор.

Вот и поговорили.

Арт

Глава 5

Раскладушку привезли во вторник в восьмом часу вечера. Курьер втащил на этаж длинную плоскую коробку, взял подпись и пожелал хорошего отдыха. Если бы он знал, насколько промахнулся с пожеланием!

Собирали мы её вдвоём. Вернее, собирал я, а Ная сидела на диване с инструкцией и руководила.

– Здесь нарисовано, что трубка А входит в паз Б, – сообщала она с интонацией жреца, читающего пророчество. – Но трубка А почему-то не желает этого делать.

– Трубка А сопротивляется потому, что паз Б погнули ещё на складе, – пропыхтел я, выправляя непослушную железку.

– Тогда почему смертный на картинке улыбается? – не поняла эльфийка.

– Потому что ему хорошо заплатили. – Я дожал трубку коленом.

– Седьмой шаг – «Наслаждайтесь отдыхом». – Она поднесла инструкцию поближе к глазам. – Нагло врёт?

С виду раскладушка была вполне приличной. Но стоило мне улечься, как ткань просела гамаком, а трубки заскрипели так, что Ная отложила инструкцию. Я попробовал повернуться на бок. В боевиках с таким звуком ломают заборы.

Эльфийка заглянула под раскладушку и покачала головой.

– У этого ложа дух пораженца, оно не переживёт зиму.

– Ха, вот увидишь, оно переживёт нас всех! – Я демонстративно заложил руки за голову.

– Александр. – Ная подтянула ноги, освобождая место. – Диван широкий, ложись здесь. Сторонись тварей, они кусаются, а я нет.

Я покосился на свободную половину дивана. Лечь рядом с ней было заманчиво, но почему-то неловко.

– Спасибо, я тут. Что я, с какой-то кроватью не справлюсь?

– Судя по этому скрипу, ты настоящий герой, – заметила Ная и выключила ларец.

Я проворочался до полуночи и наконец задремал. В половине первого Ная вдруг села на диване.

– Вставай, их двое.

Приплыли, блин!

Я быстро натянул куртку, потрёпанную первым грызнем, сунул в карман ключи с фонариком. В голове крутились слова Наи, сказанные за пельменями. Если их двое, отходишь, шумишь, не геройствуешь. Хороший план, который мне совершенно не хотелось проверять на деле.

– Слушай внимательно, – говорила Ная, пока мы спускались по тёмной лестнице. – Одного берёшь в закуте, как в прошлый раз. Второго я уведу огоньком к пустырю. С одним ты справляешься, я видела, но к двум сразу не суйся.

– А ты? У тебя из оружия вообще ничего. – Я застегнул куртку до горла.

– У меня есть огонёк, быстрые ноги и громкий голос. – Она поправила капюшон. – Не бойся, не пропаду.

У гаражей опять не было слышно ни одной собаки. Ная остановилась, прислушалась и указала на дальний ряд. Молоток она уже благословила, рукоять грела ладонь сквозь перчатку. Первого грызня мы взяли как по учебнику. Я вызвал его звоном по железу, встретил коротким тычком и добил, пока Ная манила второго огоньком к пустырю. Позавчера после такого я сползал по стенке, сегодня же спокойно вытер боёк о снег и прислушался.

Над головой застучали когти.

Вторая тварь не пошла за огоньком. Вместо этого она забралась на боксы, пробежала по крышам и спрыгнула за моей спиной, между мной и Наей. Эльфийка стояла к нам спиной и ещё водила огоньком перед тёмным проездом, пытаясь выманить грызня. А он уже прыгнул к ней.

– Осторожно! – заорал я, срываясь с места. – Сзади!

Ная обернулась, пламя на её ладони вспыхнуло, осветив несущуюся тень. Грызень оказался крупнее первого. Я рванул следом и сразу понял, что не успею. До Наи ему оставалось два прыжка. Заорав ещё раз, я выхватил из кармана связку ключей, нащупал кнопку фонарика и швырнул всё это в тварь.

Мигающий луч чиркнул ей по глазам, и грызень сбился. Ная метнулась вбок, упала в снег, а я наконец добежал.

Я со всего маху врезал молотком твари под ухо. Удар отдался в плечо, будто я бил по бетону. Мы вместе покатились по колее. Коготь дёрнул меня за ворот куртки, у самой скулы клацнули зубы, мерзко запахло псиной и затопленным погребом. Я навалился сверху и бил коротко, почти без замаха, пока тварь не перестала дёргаться.

В ушах звенело. Я стоял на коленях над оседающей тушей, хватал ртом воздух и никак не мог разжать пальцы на рукояти.

– Ная? – Я не узнал собственный голос, хриплый и сорванный.

– Цела. – Она опустилась рядом на колени и закатала разорванный рукав моей толстовки. На предплечье тянулась длинная царапина. Коготь всё-таки зацепил её, когда она отскочила. – Неглубоко, пустое.

– Пустое⁈ – Меня начало трясти только теперь. – Она бежала прямо к тебе! Твари же должны идти на тепло, на людей. Я самая большая печка в округе, ты сама говорила!

– Говорила. – Ная смотрела на тушу, и что-то в её лице мне очень не понравилось. – А эта выбрала меня.

– Почему? – Я всё ещё не мог отдышаться.

– Потому что я вкуснее, – сказала она без тени улыбки. Я ждал объяснений, но Ная уже поднялась. – Собирай добычу, защитник, и идём домой.

С двух грызней выпало шестнадцать монет, девять с крупного и семь с мелкого. Пока я их собирал, перед глазами всплыла короткая надпись.

Уровень защитника 3.

За двоих в одну ночь? За спасение хранительницы? Покров ничего не объяснял. Я решил считать, что за всё сразу.

Я подобрал ключи с фонариком, отряхнул от снега и нажал на кнопку. Брелок мигнул. Обратно мы шли молча.

Уже у подъезда Ная покосилась на торчавший из моего кармана брелок.

– Ты бросил в неё фонарик.

– Просто быстрое тактическое решение, – ответил я, доставая ключ от подъезда.

– Глупое решение. – Она придержала открытую дверь, пропуская меня. – Но спасибо.

Дома я усадил Наю на табуретку и достал перекись, вату и бинт. Увидев мои приготовления, она попыталась отмахнуться.

– Я хранительница, само зарастёт.

– Не дёргай рукой. – Я осторожно промокнул царапину, и она зашипела сквозь зубы совершенно по-человечески. – Ты живёшь со мной, значит, терпи.

Она стерпела. Сидела смирно, следила, как я отматываю бинт, и даже не пыталась командовать. Только однажды протянула здоровую руку, будто хотела отобрать его, да так и оставила на столе.

– Никто никогда меня не перевязывал, – сказала она наконец. – Хранительницу не латают, она латает.

– Привыкай. Мы с тобой партнёры. – Я приложил к царапине сложенный кусок бинта и начал перевязывать руку.

– Не видела такого пункта в нашем договоре, – заметила Ная, но руку больше не отдёргивала.

– Мелким шрифтом, – сказал я, закрепляя повязку. – В самом низу.

Потом поделили добычу. Пять монет Ная впитала, остальные подвинула мне. На этот раз я не стал вкладывать в Покров всё, что заработал. Выбрал из горки три кругляша, остальные придержал. Система приняла плату, и число в строке изменилось.

Усиление Покрова: 8 из 25.

Оставшиеся восемь монет я сложил столбиком.

– На продажу, – объяснил я. – Ты говорила, есть места.

– Есть. – Ная посмотрела на столбик и кивнула. – Вечером после твоей службы сходим. Я почую, куда идти.

В среду утром я долго не мог разогнуться.

Ная снова поделилась силой после охоты, так что голова была ясная, глаза не слипались. А вот спина за ночь на раскладушке затекла так, что носки я натягивал, кряхтя, как старый дед. Сила силой, объяснила Ная за завтраком, но если спать колесом, не стоит потом жаловаться. К обеду я кое-как разогнулся и решил, что ещё одной такой ночи не выдержу.

Элина Викторовна всё ещё ко мне присматривалась. Остатки я сдал в срок, к одиннадцати, вылизанными до последней позиции. Она приняла отчёт молча, кивнула, но за день я трижды замечал, как она смотрит на меня через стеклянную стенку. Витёк, собираясь на обед, хлопнул меня по плечу.

– Пятница в силе, Тихоня. Между прочим, я уже у Гоги столик забронировал, соскочишь – с тебя два счёта.

– Не соскочу, – пообещал я, не отрываясь от таблицы.

У кулера меня перехватила Элина Викторовна. Набрала воды в стаканчик и задержалась рядом.

– Как ваш режим, Тихонов?

– Работает, Элина Викторовна. – Я изобразил лёгкое недоумение.

– Вижу, – сказала она и ушла к себе, так и не отпив воды. Я проводил её взглядом. Что именно она видела, хотелось бы мне знать.

Вечером мы с Наей отправились на Старый рынок.

Ехали трамваем, и штурманом работала эльфийка. Сидела у окна, прикрыв глаза, и время от времени говорила, что ещё рано выходить.

Я спросил, как она это чует. Ная даже глаз не открыла.

– Торг пахнет мёдом, железом и жадностью, а хороший торг ещё и совестью.

Оставалось надеяться, что нас приведут именно к хорошему торгу.

Последний раз я бывал здесь аж лет пять назад, покупал резиновые сапоги родителям на дачу. А в детстве мама возила меня сюда каждый август за одеждой к школе. До сих пор помню, как стоял на картонке в проходе между контейнерами, втягивал живот и примерял штаны «на вырост». Продавщица держала занавеску из клеёнки, приговаривала, что мальчику самое то. Штаны потом носились три года, из которых впору были от силы один.

Картонка, кстати, никуда не делась. Вон она, родная, у примерочной с той же клеёнкой. Будто её постелили двадцать лет назад и с тех пор не меняли. Облезлая арка «Центральный вещевой» тоже стояла на месте, пахло всё тем же шашлыком. Только теперь среди торговцев и покупателей я различал тех, кого в детстве принимал за обычных людей.

Тётка в пуховике торговала носками, а через проход гоблинша в трёх платках предлагала шали. Стоило тётке отойти, как соседка уже отвечала за неё покупателю. Орки-грузчики катили тележки от ржавой «газели», наколки на серых ручищах были самые обычные, армейские. У точки «Ремонт обуви. Заточка ножей» стояла очередь из двоих людей и деда-гнома. Никто ни от кого не прятался, торговали вперемешку. Я наверняка и сапоги тогда купил у кого-нибудь ушастого, просто не знал об этом.

В следующем ряду продавали травы и мёд. За прилавком, заставленным банками и завешанным пучками, сидела травница с зелёным отливом кожи. Ная выбрала три пучка и назвала их незнакомыми словами.

Травница отвесила травы, добавила от себя ещё один сбор, «деве твоей для рук, на мазь», и взяла с меня триста рублей. На банках под чертой мелом стояли совсем другие цифры.

– Смотри на ценники, – вполголоса сказала Ная.

Я посмотрел. Обычные картонки, носки сотня, шаль восемьсот. Но ниже рублёвой цены шла короткая косая черта, а под ней другая цифра. У шалей двойка. У банок с соленьями у бабки в конце ряда единица.

– Это… – Я ткнул пальцем в косую черту.

– Цена в монетах для своих. – Ная кивнула на соленья. – У этой, кстати, огурцы с наговором, никогда не плесневеют и от простуды помогают. Возьмём банку? Наговор добрый, я проверила.

Из бокового ряда пахло сдобой. В контейнере без вывески работала пекарня. У окошка ждали две гоблинши, дед-гном и орк с бидоном. На противне остывали плоские золотые лепёшки, смазанные по краям мёдом. Ная увидела их и остановилась.

Купили четыре. Одну Ная тут же вынула из пакета, осторожно откусила с краешка и замерла, держа у губ.

– Почти как дома, – сказала она наконец. – Почти.

Я не стал расспрашивать. Пакет с лепёшками она забрала у меня и понесла сама, придерживая снизу, чтобы не поломались.

У крайнего павильона меня окликнул знакомый гоблинёнок. Сегодня он торговал брелоками здесь, за фанерным прилавком, разложив по рядам свою светящуюся ерунду.

– Дядь, фонарик как, живой?

Я достал ключи и мигнул ему фонариком. Пацан приосанился, а я спрятал брелок обратно. Рассказать бы ему, кого эта штука ночью спасла.

На столбе висели объявления, под ними колыхалась бахрома отрывных номерков. Ремонт стиралок, грузоперевозки, «сниму порчу, верну мужа». Одних специалистов по порче я насчитал пятерых. Ная проследила мой взгляд и кивнула на четвёртую бумажку, самую блёклую.

– Вот эта работает.

– С чего ты взяла? – На мой взгляд, бумажка ничем не отличалась от соседних.

– Номерки целые. – Ная уже шла дальше. – Кому надо, тот номер и так знает.

Я всё-таки оглянулся. Ни имени, ни фамилии, только обещание снять порчу и телефон.

У ворот на пластиковом стуле сидел орк в форменном бушлате. Стул под ним держался на честном слове. Охранник решал кроссворд и, когда мы проходили, спросил, не поднимая головы:

– Холодное оружие, шесть букв, на конце «т».

– Кастет, – сказал я раньше, чем успел подумать.

– Годится, – обрадовался охранник.

Он вписал слово, шевеля губами, и глянул на меня с одобрением. Ная рядом фыркнула в воротник.

Нужная лавка пряталась в дальнем ряду, в полуподвале. Над входом висела вывеска «Ломбард „Самородок“. Скупка. Оценка». Мы вошли под звон колокольчика. В витрине под стеклом лежали золотые цепи вперемешку с телефонами, а в углу отдельно стояла гармонь. За прилавком поднял голову кряжистый мужик с бородой лопатой. Личина у него оказалась добротная, но борода, ей-богу, в обоих обликах росла одна и та же.

– Чем могу помочь? – спросил он, вперившись в нас поверх очков.

Я вынул из кармана одну монету, Ная взяла её и молча положила перед гномом узором вверх.

Борис Карлович Бромм, как значилось на табличке, тут же накрыл монету ладонью и зыркнул на дверь. Щёлкнул тумблером под прилавком, после чего жестом пригласил Задняя комнатка оказалась тесной и уютной. Хозяин завесил стены семейными фотографиями. Я разглядывал ветеранов и молодожёнов, потом детей в матросках на фоне ковра и добрался наконец до деда в кольчуге. Его портрет висел выше всех, написан был маслом, и рама у него была побогаче.

– Мой дед, основатель дела, – с гордостью пояснил Борис Карлович и выдвинул нам стулья. – Присаживайтесь, сейчас чаю налью. У нас без него не торгуют.

В углу пыхтел дровяной самовар с медалями на боку. Гном разлил чай по гранёным стаканам в потёртых подстаканниках. Я выложил остальные монеты на конторку рядом со счётами. Костяшки на них затёрлись до блеска, а чуть дальше стояли весы с незнакомыми гирьками. Я ещё прикидывал, в унциях тут считают или в какой-нибудь гномьей мере, а Борис Карлович уже придвинул лампу и достал лупу часовщика.

Монеты он брал по одной и подолгу разглядывал через неё узор. Потом взвешивал каждую на ладони. Одну поднёс ко рту и прикусил, совершенно серьёзно. Я-то думал, так делают только в кино.

– Как вас величать, молодой человек? – Второй кругляш он отложил к проверенным, а третий пока придержал пальцем.

– Александр. – Я всё ещё поглядывал на ту монету, которую он только что прикусил.

– Хорошее имя, крепкое. Оборонное. – Он взял следующую монету. – А я, стало быть, Борис Карлович, для хороших клиентов просто Карлыч.

– Свежак, – сказал он наконец и прищурился на меня. – Морозный узор живой, максимум недельный. Нынче все старьё несут, из кубышек, тусклое, а тут свежак. Интере-е-есный вы клиент, Александр.

Намёк я понял, но рассказывать про гаражи не собирался. Отпил чаю и промолчал. Ная рядом невозмутимо грела ладони о стакан. Борис Карлович ещё немного подождал, потом отложил лупу.

– Полторы тысячи за штуку, – сказал он, пожевав губами.

– Две, – отрубил я. – За свежесть.

Борода дрогнула. Гном покосился на монеты, снова на меня. То ли возмутился, то ли обрадовался, что наконец начался торг.

– Тысяча семьсот, и я забываю спросить, откуда у нового человека…

– Две, – упёрся я, – и вам не придётся ничего забывать.

Я старался держать лицо, хотя внутри всё подобралось. С поставщиками за семь лет чего только не бывало, но с гномом я торговался впервые. Вдруг он и вправду обиделся? Уступать всё равно не собирался, иначе зачем было просить две тысячи.

Ная спокойно пила чай, пока мы молча смотрели друг на друга. Секунд пять прошло, прежде чем Карлыч крякнул и хлопнул ладонью по столу. Я невольно вздрогнул.

– По рукам! Слово – металл. – Он сгрёб монеты к себе. – Шестнадцать тысяч. Заходите ещё, Александр, свежак я всегда беру. Только больше двух десятков за раз не приносите. Возьму-то я и больше, да потом начнут спрашивать, где вы столько добыли. И меня заодно дёргать. А мне это зачем?

Предупреждение я запомнил, а выяснять, кого здесь опасается гном, не стал. Сначала бы получить деньги.

Карлыч повернулся к чёрному сейфу размером с холодильник. На вид эта махина была старше нас обоих, вместе взятых. Гном отсчитал три пятитысячных и тысячу. Я проверил сумму, сложил хрустящие купюры в кошелёк и не удержался от улыбки. После костяных счётов, самовара с медалями и деда в кольчуге бумажные рубли казались здесь чужими. Хотя меня самого шестнадцать тысяч вполне устраивали.

Уже провожая нас, у самой занавески, Карлыч задержал взгляд на Нае и поклонился ей чуть ниже, чем кланяются просто спутнице клиента.

– Барышне моё глубочайшее почтение, – сказал он и открыл дверь.

– Что значит «почтение»? – спросил я уже на улице.

– То и значит. – Ная выглядела определённо довольной. – Вежливый гном, старой школы. Вот что значит порода!

Ответ не объяснял ничего, и её это полностью устраивало.

На рынке мы задержались ещё на час. Раз уж деньги появились, хотелось сразу купить всё, до чего раньше не доходили руки. Куртка, брезентовая «горка» с подстёжкой, обошлась в две с половиной тысячи. У точильщика нашёлся туристический топорик, и дед, приняв деньги, наточил его на совесть, не спрашивая зачем. Нае я купил варежки. Она выбрала с оленями, долго рассматривала узор и выглядела довольной, как ребёнок на ярмарке. А от пуховика отказалась наотрез.

– Дом важнее. Копим на топор.

– Так топор же уже купили. – Я приподнял пакет с покупками.

– Значит, копим на второй.

Бабка завернула банку заговорённых огурцов в газету и отсчитала сдачу почти на ощупь. Всё поглядывала на Наю, будто пыталась что-то вспомнить.

– Светлая у тебя спутница, – сказала она мне вместо «до свидания». – Береги её, такие редко появляются, а уходят быстро.

И сунула Нае в варежку конфету. Я открыл рот, но бабка уже повернулась к следующему покупателю.

Эльфийка поблагодарила её царственным кивком. Я покосился на Наю, потом на бабку. Надо же, сколько она разглядела в моей спутнице за то время, пока заворачивала банку.

Дома я разложил покупки и сел подсчитать расходы. Продано восемь монет, выручка шестнадцать тысяч. На снаряжение и хозяйство ушло шесть с половиной, девять с половиной вернулись в заначку. Все траты на двоих этим не покрыть, но часть денег за раскладушку и еду я отбил. Впервые за неделю после подсчётов захотелось не вздохнуть, а улыбнуться.

Оставалось разобраться, где сегодня спать. Ещё одну ночь на раскладушке я бы не выдержал.

– Ладно, – сказал я, глядя на прислонённую к стене сложенную раскладушку. – Ты была права, она не переживёт зиму, а я на ней тем более.

Ная откинула край одеяла и подвинулась. Она уже переоделась в футболку, шерстяные носки и, как выяснилось, новые варежки.

– Ты собираешься в них спать? – не поверил я.

– Они мне нравятся, – с достоинством ответила эльфийка. – На них олени.

Возразить было нечего. Я выключил свет и полез под одеяло.

Диван у меня и правда был широкий, сам его выбирал два года назад по принципу «чтоб развалиться звездой». Я лёг с краю, оставив между нами место ещё для одного человека. Полежал, прислушиваясь к её дыханию. Ная повернулась, придвинулась ко мне и устроила голову у меня на плече.

Вот тут и выяснилось, что к такому жизнь меня не готовила.

Ная прижималась ко мне всем телом, и с каждой минутой лежать спокойно становилось труднее. От волос пахло снегом и мёдом. Она дышала мне в шею и положила руку на грудь, пощекотав подбородок варежкой. Может, для хранительниц в таких объятиях ничего особенного и не было, но я-то обычный мужик. Уставился в потолок и принялся перебирать складские позиции по алфавиту. Гвозди, гофрокороб, грызень обыкновенный… На последнем вышла заминка, зато немного полегчало.

Повязку она сняла ещё вечером. Подсохшая царапина теперь оказалась рядом с моим шрамом.

Ну, хоть что-то в этой ночи симметрично.

– Спи, защитник, – сонно сказала она мне в плечо. – Ночью хорошо бился, днём хорошо торговался.

– Это одно и то же, – сказал я в потолок. – Просто оружие разное.

Она тихо засмеялась и ещё теснее прижалась ко мне. Спасибо, вот теперь точно усну. Я добрался в своём складском алфавите до матрасов, махнул рукой и ещё долго лежал, слушая её ровное дыхание.

Проснулся я за секунду до будильника и выключил его на первом писке. Рука, на которой спала Ная, затекла до полной потери чувствительности. За ночь девушка перебралась ко мне почти целиком. Прижалась щекой к плечу, закинула на меня ногу. За окном стояла ноябрьская темень, из-под одеяла вылезать не хотелось.

Я осторожно попробовал вытащить руку. Ная заворчала, и я замер. Может, ну её, эту работу? Минут на десять…

– Не возись, – пробормотала она, не открывая глаз. – Спи, до будильника ещё вечность.

– Будильник уже прозвенел, – сообщил я ей в макушку.

– Для смертных, – уточнила хранительница и обняла меня крепче.

Я прикинул, что двадцать минут опоздания вполне спишутся на переполненный трамвай, закрыл глаза и впервые за очень долгое время забил на работу.

У противоположной стены на нас с немым укором смотрела одинокая сложенная раскладушка.

Ничего, переживёт.

Арт

Глава 6

В четверг не случилось ровным счётом ничего, и это должно было меня насторожить.

На работу я опоздал на двадцать минут, ровно настолько, чтобы свалить на трамвай, и мне даже поверили. Логисты за весь день не задвоили ни одной накладной. Склад сошёлся с первого раза, что вообще небывалое дело. Витёк с обеда ходил вокруг моего стола и напоминал про завтрашнего Гоги, будто ребёнок про цирк, а к четырём успел выяснить у Ленки, до скольки его отпускают, вернулся и торжественно доложил всему отделу, что до одиннадцати.

Дома Ная забрала пульт и включила сериал, в котором все любили кого угодно, кроме собственных супругов. От медовых лепёшек с рынка осталось две штуки. Свою она ела по крошечному кусочку и то и дело стряхивала крошки с колен на ладонь.

– Эта дева лжёт, – сообщила она на середине серии.

– С чего ты взяла? – Я оторвался от экрана.

– Слишком спокойно дышит. – Ная отломила ещё кусочек. – А этот глуп, но у него добрый конь.

Конь был хорош, тут не поспоришь. В одиннадцать легли оба на диван, и странно мне от этого уже почти не было.

Высокий стиль Ная теперь доставала, будто парадный сервиз, для торжественных объявлений и для гостей. А ещё утром за завтраком спокойно попросила передать соль и пожаловалась, что мой ларец опять врёт про погоду. Ни «смертный», ни «изволь». Когда она успела освоиться, я так и не заметил. Кажется, где-то между белорусской сметаной и варежками.

Ночь прошла тихо, без тварей и вылазок в темноте. Я проспал полные восемь часов и проснулся за пару минут до будильника, бодрый и почти счастливый. Оставалось пережить один рабочий день.

Ная сидела на подоконнике и хмурилась.

– Что? – Я сел к столу, потирая лицо. – Тишина же, радоваться надо.

– Тишина, – согласилась она, глядя во двор. – Три ночи подряд твари шли, а теперь две ночи никого. Знаешь, когда в лесу замолкает мелкое зверьё, Александр?

– Когда… выспалось? – предположил я.

– Когда приближается кто-то крупный. – Она спрыгнула с подоконника и потянулась за чайником. – Ешь давай, не то опоздаешь.

Я не стал говорить ей насчёт «накаркаешь». Во-первых, это она мне запрещала гадать вслух, а во-вторых, у неё и без гаданий выходило убедительно.

В пятницу народ с утра доживал неделю. Витёк уже дважды напомнил про Гоги и один раз про то, что столик у окна. Я кивал, поддакивал и обсуждал планы на вечер. Попью пива с другом, приду домой. Обычная пятница, если не считать эльфийки, которая меня там ждала, и восьми монет из двадцати пяти на счётчике Покрова.

В половине шестого, когда отдел уже начинал шуршать куртками, у меня на столе зазвонил внутренний телефон. Я вздрогнул, как ошпаренный.

– Тихонов, – сказала трубка голосом Элины Викторовны. – Зайдите.

Отдел проводил меня сочувствующим гулом. Вызов в семнадцать тридцать пятницы по всем офисным приметам означал испорченные выходные, а то и заявление по собственному в понедельник. Знали бы они, какие у меня теперь приметы.

Элина Викторовна стояла у окна. На столе не было ни ноутбука, ни привычных стопок бумаг. Совершенно пустая столешница. Почему-то именно это мне не понравилось больше всего.

Зато на подоконнике появилась вещь, которой я раньше не видел, – фигурка из хрусталя или очень чистого стекла. Гранёная снежинка-переросток на подставке горела холодным огнём в свете потолочных ламп. Я поймал себя на том, что разглядываю её слишком уж внимательно.

«Смотреть сквозь», – одёрнул я себя и отвёл глаза. Просто сувенир, у всех начальников есть подобные.

– Садитесь. – Она не обернулась. – Два вопроса, и пойдёте отдыхать. Выходные вы заслужили.

Я сел и невольно выпрямил спину.

– У вас хорошее зрение, Тихонов? – спросила она, всё ещё глядя в окно.

Я не сразу сообразил, что это вообще ко мне. Ждёшь про остатки, а тебе про зрение. Лицо, кажется, удержал.

– Единица, – сказал чистую правду. – На медосмотре проверяли.

– Единица, – повторила она и наконец повернулась.

На миг я снова увидел её без личины. Острые уши, слабое сияние вокруг фигуры, черты, слишком правильные для человеческого лица. Поспешно опустил взгляд на край стола.

– А живёте вы, если не ошибаюсь, у Старых гаражей? – Тон был прежний, рабочий. – Район спокойный?

Четыре твари за три ночи. Пса сожрали, до дяди Коли в его же сторожке чуть не добрались. Ещё бы понять, почему она об этом спрашивает.

– Спокойный. Даже скучный, – ответил я, продолжая разглядывать край стола. Смотреть ей в глаза пока не хотелось.

– Скучный? Это хорошо. – Элина Викторовна отошла от окна и положила ладонь на пустую столешницу, будто проверяла, не холодная ли. – В понедельник в десять зайдите ко мне. Это не планёрка, и остатки тут ни при чём. Есть разговор.

– О чём, если не секрет? – Я удержал вздох. Ещё все выходные буду гадать, что ей понадобилось.

– В понедельник, Тихонов. – Начальница отвернулась к окну, давая понять, что больше я ничего не добьюсь. – Хороших выходных. – Последние слова прозвучали уже тише, устало.

– Спасибо, вам тоже. – Я поднялся и ещё немного постоял у кресла, но она уже смотрела поверх крыш в сторону реки.

Я тихо закрыл за собой дверь и пошёл через опустевший отдел. В лифте разглядывал своё отражение в затёртой нержавейке, прикидывая, не выдал ли себя. С виду вроде спокойный, а сердце до сих пор колотилось. Про зрение она спросила, про район тоже. Только работа её сегодня почему-то не интересовала. До проходной я добрался обычным шагом, хотя хотелось побыстрее оказаться на улице. Похоже, про мою новую жизнь начальница уже кое-что знала. Паршиво!

У Гоги было тепло, шумно и пахло жареным сулугуни. За стойкой работал гриль, по телевизору без звука крутили старый европейский футбол. Кафе кормило район ещё тогда, когда половины здешних домов не было. Необъятный усатый Гоги знал постоянных гостей по именам, помнил любимые блюда и, подозреваю, заодно вёл счёт их долгам.

Я машинально пригляделся к хозяину. За неделю уже привык проверять едва ли не каждого встречного. Человек. Самый обыкновенный, просто хорошо жарит мясо. Надо же!

Витёк занял столик у окна и встретил меня объятиями и уже заказанным светлым.

– Ну! – Он поднял бокал. – За возвращение Тихони в люди!

Первые полчаса я почти честно отдыхал. Витёк начал с пельменей. Эту историю я слышал уже дважды, в курилке и в лифте, но с каждым разом выброшенных пачек в ней становилось больше, а Ленка вносила в дом свою пароварку всё торжественнее.

– Месячный запас, Тихоня! – Он показал руками, сколько. – Всё в мусорку. Правильное питание у нас теперь.

Я покивал. Пельменей было жалко.

– Но это я так, для разгона. – Друг отодвинул тарелку. – А теперь главное. Тёща заказала теплицу на маркетплейсе и собрала в гостиной, представляешь!

– Зачем в гостиной? – не понял я.

– На даче же дождь! – Витёк развёл руками и задел соседний стул. – Выносили втроём через балкон на верёвках, а сосед-вертолётчик стоял внизу и командовал: «Майна! Майна, я сказал!»

Он показывал всё руками, и я впервые за неделю ржал в голос.

– Другое дело, – прогудел Гоги от гриля. – А то ходишь смурной, кушаешь мало.

Неделю назад у меня ничего, кроме этого, и не было. Контора, пиво по пятницам, дом. И ведь не жаловался. Я смотрел, как Витёк изображает соседа-вертолётчика, и с удивлением понимал, что обратно не хочу. Разве что тихие ночи оставил бы.

После второго бокала я попросил воды. Гоги сам принёс графин, заодно унёс наши пустые тарелки и одобрительно кивнул на мой стакан. Меру знает, правильный мужчина. Знал бы он, почему я сегодня так осторожничаю.

Витёк вдруг сбавил тон, и всё балагурство с него как-то разом сошло.

– Слышь, ты только не съезжай, ладно? – Смотрел он мне при этом куда-то в переносицу, и шутить сразу расхотелось.

– В смысле? – Я поставил стакан.

– В прямом. Другой ты стал с прошлой пятницы, с тринадцатого. Ты тогда ещё опоздал. Ты, Тихоня, и опоздал, прикинь! – Он повертел в пальцах картонную подставку. – Я календарь веду, сам знаешь. А с понедельника вообще как подменили. Спина прямая, на планёрках не потеешь. Сначала думал, жениться собрался, потом решил, что уволиться.

– И что теперь думаешь? – Я посмотрел на него.

– А теперь смотрю, ты просто проснулся. – Витёк пожал плечами. – Так вот, что бы там ни было, ты это не бросай.

Я сидел над стаканом и не знал, что ответить. Обычно Витёк из любого разговора сворачивал на анекдот или подначивал меня, а тут говорил совершенно серьёзно. И разглядел ведь всё, безо всяких правдивых глаз. По осанке и своему дурацкому календарю. Даже дату запомнил, пятницу, тринадцатое. Я тогда и сам на число не посмотрел.

– Спасибо, – сказал честно. – Не брошу.

– Во! – Он довольно хлопнул ладонью по столу и снова взялся за бокал. – За тех, кто нас терпит!

Мы чокнулись, и в этот самый момент над столиком возникла Ная.

Я не заметил, когда она вошла. Ная стояла рядом в своей заурядной личине, в моей толстовке до колен и в варежках с оленями. Я уже хотел подвинуть ей стул, но встретился с ней взглядом и замер. Всё, тихий вечер закончился.

– Прошу простить моё вторжение, – сказала она Витьку со всей своей высокопарной вежливостью. – Мне нужно забрать этого мужа… мужчину. Дело семейное и не терпит отлагательств.

Витёк посмотрел на неё, на меня и расплылся в довольной улыбке.

– Так вот ты какая! – протянул он. – А Тихоня молчит как партизан. Где хоть познакомились?

– По переписке, – выпалил я.

– По чему? – Ная бросила на меня быстрый взгляд. – Ах да, мы много переписывались. Он, кстати, пишет лучше, чем говорит.

– Это точно! – заржал Витёк. – Иди, Тихоня, иди, девушка – святое. Только деньги не забудь оставить, ты проставляешься!

Уже у двери меня догнал трагический шёпот Витька, слышный половине зала.

– Тихоня, я всё видел! В понедельник подробности!

М-да, понедельник обещал стать насыщенным со всех сторон.