Текст книги "Эльфийский маскарад (СИ)"

Автор книги: Евгений Лисицин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Annotation

Я жил, никому не мешал, а теперь вижу гоблинов, эльфов, чудовищ, и ещё дома поселилась красивая эльфийка... Помог, называется, «бабушке»!

Эльфийский маскарад

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эльфийский маскарад

Глава 1

Таблица сверки не сходилась на восемь тысяч триста рублей. Для нашей конторы деньги смешные, а поставщик из Челябинска бился за них вторую неделю и требовал акт. Такая канитель у нас каждый месяц. Задвоится счёт, потеряется между складами коробка фитингов, а разбираться идут к закупщику, потому что закупщик – это я.

Второй час я ползал по строчкам, дошёл до середины октября и вроде бы нащупал место, где эти деньги провалились. Тут на таблицу легла тень.

– Тихонов. – Элина Викторовна остановилась у моего стола, и в отделе как-то сразу стало тише. – Где сверка по «Уралтрубе»?

– Почти готова. – Начальницу у нас боялись всем этажом, а я почему-то нет, за что и ходил в героях чужих сплетен. – Расхождение чуть больше восьми тысяч, ищу, где потерялись.

– Ищите быстрее. Завтра жду строго к девяти и без опозданий. – У стола она задержалась на пару секунд дольше, чем требовалось. – К девяти утра, Тихонов, не к обеду.

Каблуки простучали до стеклянного кабинета. Дверь она прикрыла тихо, и легче от этого никому не стало. Отдел хором выдохнул. Красивая, конечно. Кто бы спорил.

– Живой? – сочувственно спросил Витёк с соседнего стола. – Смотри, Тихоня, доведёт она тебя до язвы.

– Работа прикончит раньше, – ответил я и полез обратно в таблицу.

Дыра нашлась к семи. Логисты провели одну накладную дважды, а исправлять оставили тем, кто заметит. Скрины, письмо на четыре строчки без единого лишнего слова, сверка. Отправил, откинулся на спинку и посмотрел, как цифры сходятся. До копейки. Полминуты чистого удовольствия – и домой.

За окном темнело уже с четырёх. Мокрый снег шёл третий день подряд и не собирался прекращаться.

В трамвае мне досталось место у окна. Стекло дребезжало так, что лоб не прислонишь, а печка снизу жарила в ноги: сверху холодно, снизу горячо, обычное дело. Пахло сырыми куртками. Кто-то в середине вагона вёз шаурму, и об этом знал весь вагон.

«Шестьсот сорок тысяч рублей, – привычно подумал я, в очередной раз проверив банковское приложение. – К весне дотяну до восьмисот, а это уже нормальный первый взнос на однушку у депо, если банк не поднимет ставку и если ничего не случится. Своя квартира в двадцать семь – достижение, осталось дожить до весны и не удавиться от тёмных вечеров. Ненавижу зимы!»

У дома завернул в «Пятёрочку», взял хлеб, две пачки пельменей и кефир на утро, стратегический запас холостяка.

– Опять пельмени, Сашенька? – Зинаида, кассирша, пристально посмотрела на меня поверх очков, как умеют только женщины за сорок, привыкшие командовать кучей младших братьев. – Ох, ты бы хоть курицу взял, бульон себе сварил, одна сухомятка! Совсем себя не бережёшь.

– Берегу, тёть Зин, вот, кефир взял. В нём полезные бифидобактерии.

– Кефир он взял, кормилец! – Она пробила чек и махнула рукой. – Иди уже. На вот ещё один пакет, а то этот тонкий, порвётся.

– Спасибо, тёть Зин. – Я переложил покупки в новый пакет, а старый сунул в карман.

От магазина до подъезда мне оставалось пройти всего-то два двора. У остановки толпился народ с вечерних маршруток, и все аккуратно обруливали что-то на тротуаре, не поворачивая головы. Я тоже собирался проскользнуть мимо.

На коленях в снежной каше стояла старушка и собирала яблоки. Пакет у неё лопнул по шву, и яблоки раскатились по всей луже. Тянулась она за каждым отдельно, долго, а народ обходил её по дуге и не притормаживал. Маленькая, в сером платке. На таких у нас взгляд не задерживается.

– Не моё дело, – сказал я себе и отвернулся. Дома ждали пельмени, а утром надо было явиться к начальнице ровно в девять. Шага два я даже прошёл.

Да чтоб вас всех! Вернулся, присел на корточки и полез вылавливать яблоки из лужи.

– Спасибо, милок, – сказала старушка тихо. – Руки совсем не те стали.

– Бывает. – Я вытащил лишний пакет и сложил в него мокрые яблоки. – Держите.

Поднималась она долго, с кряхтением, и уже на ногах вцепилась в мой рукав. Пальцы у неё были сухие и ледяные, я их почувствовал через куртку.

– Милок, а Старокамская где, не подскажешь? Дом восемь мне надо. Хожу, хожу, всё тут какое-то другое.

Я открыл карту в телефоне. Старокамской улицы в городе не было. Была Закамская, была Старая Гайва, нашёлся даже переулок Камский, целых два, тупиковый и промышленный.

– Может, Закамская? Тут недалеко.

– Старокамская, – повторила она упрямо. – Я там всю жизнь прожила, дом с петухом на крыше.

С петухом? Ну конечно! Дальше понеслось как-то само, не бросать же человека посреди улицы с яблоками. Сначала я довёл её до Заводской, вдруг переименовали, у нас такое любят. Она осмотрела каждый дом и всё качала головой. Не то, тоже не то, труба не там, тут тополя не те. Потом мы прошли дворами за старый ДК, где она остановилась перед торговым центром и долго его рассматривала.

– Терем-то чей? – спросила она наконец.

– Это «Лента», магазин.

– Магази-и-ин? – протянула она с уважением. – Богато живёте.

– А год рождения ваш какой? – спросил я на всякий случай, уже подозревая склероз.

– Давний, милок, – вздохнула она. – Очень давний год.

В девятом часу я позвонил в справочную. Милый голос сообщил, что адресными делами занимается архив и работает он с девяти до шести, а сейчас, если я не заметил, вечер. В полиции ответили не сразу и без энтузиазма.

– Бабушка ваша? – спросил дежурный.

– Не моя. Потерялась, адрес называет несуществующий.

– А от нас вы чего хотите?

– Ну… заберите её, выясните, чья она, откуда.

– Приводите, пишите заявление, до утра посидит в дежурной части. – Дежурный помолчал. – На лавке, у нас тут не санаторий, гражданин.

Я посмотрел на старушку. Она стояла рядом, держалась за мой рукав и виновато молчала, а снег перестал притворяться дождём и повалил крупными хлопьями.

М-да, ничего себе перспектива для бабульки: провести ночь в дежурной части на жёсткой лавке. Обойдутся.

У ларька с кофе я купил ей чай, и она долго грела ладони о стакан, а потом ещё дольше вертела его в руках и разглядывала пластиковую крышечку с дырочкой. Часы показывали начало одиннадцатого, дома ждали пельмени и ранний подъём, в телефоне со вчерашнего дня остался сайт зелёного банка с калькулятором ипотеки, а рядом со мной стояла чужая бабушка, которую все обходили по дуге.

Вообще-то есть один простой выход: лавка под козырьком у «Магнита», звонок в сто двенадцать и домой. Формально всё правильно, я и так уже вожусь с ней третий час. Никто меня не осудит, потому что никто и не узнает. Никто, кроме совести.

– Так, – сказал я. – Пойдёмте ко мне, переночуете, а утром сходим в архив, оттуда в соцзащиту, и петуха вашего на крыше тоже найдём.

– Неудобно, милок, – вздохнула она.

– Неудобно ночевать на лавке в дежурной части. Идёмте! – Я всё представлял её на жёсткой скамье в отделении.

Дома я усадил её на кухне и сварил обе пачки разом; на кастрюлю гостья посмотрела так, что вопрос про голод отпал сам собой, да и я за вечер набегался изрядно. Ела она аккуратно и очень сосредоточенно, не отвлекаясь на разговоры, и незаметно умяла больше половины. Куда в неё столько влезло – загадка природы.

– Как вас звать-то, бабуля? – спросил я, стараясь не отставать.

– А тебя, милок? – ответила она вопросом на вопрос.

– Саша, – представился я, вспомнив о манерах.

– Саша? Хорошее имя, – сказала она с непонятным удовольствием и повторила его про себя, одними губами. На мой вопрос она так и не ответила, улыбнулась и попросила ещё чаю.

Пока она пила третью кружку, я мысленно составил план на завтра: утром написать участковому, после планёрки отпроситься на пару часов и сходить с ней в архив, а в обед позвонить в соцзащиту. Списки – моя слабость, когда жизнь разваливается на непонятные куски, они помогают привести её хоть в какой-то порядок.

Своей гостье постелил на диване, потому что другого спального места у меня просто-напросто не было, а себе бросил в зале туристический коврик.

Вообще-то однушка – честное жильё, сразу видно, что гостей размещать негде и красть у тебя нечего. Телевизор так вообще старше меня, ноутбук казённый, а из ценного только банковское приложение да надежда на весну. Засыпая, я успел подумать, что маньячки-пенсионерки в криминальной хронике мне не попадались и что стоило взять больше кефира.

Проснулся я в третьем часу ночи от света.

Комнату заливало тёплое жёлтое сияние, какого у моих лампочек отродясь не водилось. А ещё тянуло непривычным теплом. Живым, как в деревне у деда, когда он растапливал на ночь печь. Я поднялся с коврика и подошёл к дивану, готовый увидеть пожар, потоп или бабушку с моим ноутбуком под мышкой.

За журнальным столиком у дивана сидела красивая девушка и доедала холодные пельмени прямо из кастрюльки.

Серебряные волосы мягко сияли, рассыпавшись по смуглым плечам и спине. Светлое шёлковое платье подсвечивалось изнутри, босые ноги стояли на холодном полу, где даже в тапках зябко. Она подняла на меня глаза и невозмутимо продолжила жевать.

– Вы кто? – спросил я. Вопрос, конечно, не самый умный, но остальные куда-то скромно удалились. – Где бабушка?

– Я и есть бабушка, – ответила девушка с улыбкой.

Дожевав, она отложила вилку и посмотрела на меня. Я не нашёлся, что сказать. Черты у неё были нечеловечески правильные, а уши заострённые.

– Косплей, – пробормотал себе под нос. – В моей квартире в два часа ночи появилась красивая косплеерша. А бабушку она, надо полагать, съела.

– Ты поднял мои яблоки из грязи, – произнесла она торжественно. – Искал для меня дом, которого нет. Просил за меня тех, кто не помог, напоил горячим чаем, накормил, отдал свою постель, а сам лёг на пол. Ты не отвернулся, Александр. А ещё ты назвал меня красивой.

– Я представлялся Сашей, – зачем-то поправил её. Мозг цеплялся за мелочи, потому что крупное в голову пока не помещалось.

– Саша – это для мира. – Она чуть качнула головой. – Для меня ты Александр.

– Допустим. – Я осторожно, не сводя с неё глаз, опустился на подлокотник старого кресла. – А вы тогда кто? И зачем весь этот… спектакль с яблоками?

– Дары не раздают просто так. Изобразить сочувствие легко, а по-настоящему сопереживают очень немногие. Уже целую луну я хожу по этому городу от двери к двери, от сердца к сердцу. Иные не замечали меня вовсе, иные видели и ускоряли шаг. Кто добрее, совал монету, бумажку и бежал прочь, довольный собой. Я искала того, кто не бросает на середине пути. – Девушка поднялась, и от неё дохнуло сухим жаром, как от открытой духовки. – Ты не бросил меня ни у лужи, ни у чужого дома, ни у ночного порога. За твою доброту, Александр, тебе положена награда.

– Слушайте, я не понимаю…

– Поймёшь, – пообещала она почти ласково. – Прими же плату, Александр. Увидь этот мир настоящим!

Её пальцы легли мне на веки, тёплые и лёгкие. Мир вспыхнул золотым светом, я увидел всё и сразу, а потом меня попросту выключили.

Будильника я не услышал совсем, разбудило меня слабое позвякивание, доносящееся с кухни. Я нашарил телефон. Блин, восемь двадцать! Элина Викторовна ждала меня к девяти! Хотя планёрка в девять тридцать, может, пронесёт. Я буквально взлетел со своего дивана, откинув одеяло, то самое, которое вчера стелил себе на коврике… и на этой детали мозг споткнулся.

Значит, сон? Надо же, какой подробный, немудрено, что я впервые за три года не услышал будильник.

Она сидела на подоконнике, завернувшись в мой любимый клетчатый плед. Те же серебряные волосы, острые уши, босые ступни на батарее и кожа необычного оттенка. Смотрела, как за окном идёт снег, и болтала ложкой в кружке с моим кефиром. На звук шагов тёмная эльфийка обернулась и царственно кивнула, слегка наклонив голову сантиметра на два. Так здороваются с прислугой.

Гм, не сон. Ну ладно, разбираться будем вечером, а сейчас умыться за две минуты, найти чистую рубашку, отряхнуть ботинки… Гостья наблюдала за моими метаниями с подоконника с научным интересом, не забывая про кефир.

– Так, – сказал я, запрыгивая во второй ботинок. – Я на работу, вернусь вечером, и ты мне всё объяснишь. Сиди здесь, дверь никому не открывай.

– Куда же мне идти? – резонно заметила она. – Здесь тепло и есть простокваша.

– Это кефир. И вот ещё что. – Я снял с полки ключи. – Я тебя закрою снаружи, – честно предупредил девушку. – Замок старый, изнутри без ключа не открывается. Не обижайся, я тебя знаю меньше суток.

– Разумно, – одобрила она. – Дом следует беречь. Ступай и поспеши, солнце уже высоко.

Солнце, к слову, и не думало показываться из-за тёмных туч, ноябрь на дворе, но спорить я не стал. Дверь запер на два оборота и подёргал ручку. Держит.

В лифте ехала соседка с третьего с заспанным йорком под мышкой. Обычная соседка, обычный йорк. Я чуть не обнял обоих. Никаких тебе странных косплеерш.

А у мусорки стоял Петрович из пятого подъезда в трениках с вытянутыми коленями, с пакетом, всё как всегда, только теперь ростом в два с лишним метра, с зелёной кожей и выпирающими из-под нижней губы клыками. Ну вылитый орк из игрушек, в которые я обожал рубиться в восьмом классе!

Я споткнулся на ровном месте.

– Здоров, сосед, – прогудел Петрович всегдашним своим голосом и закинул пакет в бак.

– Доброе… утро.

До остановки я бежал трусцой, лавируя между лужами, и чуть не пропустил главное. У перекрёстка трое рабочих в оранжевых жилетах перекладывали плитку, логично ведь ремонтировать дороги в ноябре! Все были мне по пояс, зелёные, ушастые, и переругивались между собой весело и складно. Прохожие обтекали их, уткнувшись в телефоны, никто не оборачивался, ни один человек.

В трамвае всё стало только хуже. Кондукторша, отрывая билет, подняла на меня жёлтые глаза с вертикальными кошачьими зрачками, и я улыбнулся ей так старательно, что заболели щёки. Через два сиденья от меня дремал парень в наушниках, синевато-белый, без единой кровинки в лице. Что у него там торчало из-под губы, я рассматривать не стал, благоразумно уткнулся в телефон. Экран мелко дрожал. А нет, это, оказывается, руки!

Спокойно, я вроде пока не схожу с ума. Нужно разобраться, составить список.

Вариант первый: инсульт, я на самом деле в коме. Вариант второй: отравление, пельмени по акции были подозрительно дешёвые. Вариант третий… сидел у меня дома на подоконнике, пил мой кефир и что-то сделал с моими глазами.

Я выдохнул, поднял взгляд и посмотрел вокруг. Вагон как вагон, человек тридцать сонных пассажиров. Странных только трое: кондукторша, утопленник через два сиденья и тётка у задней двери, у которой на скулах лежала мелкая серая чешуя, а поверх неё утренний макияж. Остальные обычные люди. Все ехали вперемешку, тёрлись плечами, зевали и смотрели в окна, и вот от этого почему-то делалось по-настоящему нехорошо. Чудовище в подворотне – дело хотя бы понятное, а вот нелюдь с проездным в голове не укладывался никак.

К своей остановке я успел составить правила выживания. Правило первое: не пялиться. Правило второе: они не знают, что я вижу, и пока не таращусь на них, считаюсь обычным человеком. Правило третье: дожить до вечера и вытрясти из гостьи инструкцию и желательно в письменном виде. Список получился короткий, зато мой собственный, а со своими правилами жить всегда легче, чем с чужими чудесами.

Офис встретил родным серым ковролином, и я на радостях чуть не расцеловал турникет. Никого зелёного, никого клыкастого, помятые люди с кофе и понедельничными лицами, хотя сегодня пятница. Сверка ушла ещё вчера, а сам я упал на стул в девять ноль три, и этого, кажется, никто не заметил.

Живём!

В девять тридцать началась планёрка. Элина Викторовна вошла в переговорку, и у меня закоченел затылок.

Она светилась. Ровно, холодно, изнутри. Из строгой укладки выглядывали острые уши с тонкими серебряными кольцами в мочках, лицо осталось тем же, только с более правильными чертами, чем у людей, а в глазах горел непонятный огонь.

Про таких женщин пишут «нечеловечески красива», и до нынешнего утра я считал это фигурой речи. Теперь понял, что это не преувеличение. Скулы, губы, линия шеи – всё вычерчено точнее, чем дано людям, и от этой точности что-то тоскливо ныло за грудиной. Я сообразил, что стою и разглядываю начальницу с открытым ртом, и торопливо уставился в блокнот. Правило первое и оно же последнее для тех, кто забыл. А вся переговорка смотрела на неё как обычно, со скукой и лёгким страхом за квартальную премию.

– Начнём, – сказала эльфийка своим прежним голосом и открыла ноутбук.

Дальше я сидел, смотрел в блокнот и записывал. Логисты получили люлей за сорванную поставку, продажники – за возвраты, Витёк – за то, что Витёк. Мир, в котором эльфийка распекала логистов за недовоз профильной трубы, оказался устойчивее, чем мне казалось в трамвае, и это, как ни странно, успокаивало. Ручка в моих пальцах даже не дрожала, чем я гордился отдельно.

– Тихонов, сверку приняла, с «Уралтрубой» разберутся без нас. – Пауза продлилась на секунду дольше, чем надо. Я поднял глаза, начальница смотрела на меня ровно и без всякого выражения. – Остатки по складу ожидаю к среде. Успеваете?

– Успеваю, Элина Викторовна.

– Хорошо.

Совещание покатилось дальше, а я записал в блокнот слово «остатки» четыре раза подряд, чтобы занять руки.

– Показалось, – сказал я себе. – Смотрела как всегда, ничего она по глазам прочитать не может. Наверное.

– Ты чего такой бледный, Тихоня? – спросил Витёк после планёрки. – Разделала она тебя, что ли?

– Пельменями траванулся.

– Говорил же, жениться тебе надо, в нашем возрасте уже нельзя питаться студенческой пищей. – Он похлопал меня по плечу и уплыл к кофемашине, большой и довольный собой.

День я дожил на автомате: таблицы, звонки, потом склад, и всё это фоном к мысли о запертой в моей квартире остроухой гостье. Как она там? И что хуже – если выйдет или если останется? Первые часа два я вдобавок ловил себя на том, что разглядываю каждого встречного, но к обеду научился отводить взгляд. Отчёт к среде никто не отменял, а за отчётом это как-то забывалось.

После работы зашёл в «Пятёрочку», дома, спасибо гостье, было хоть шаром покати. Взял пельмени, хлеб, сыр и банку вишнёвого варенья, сам не понял зачем. А на кассе опять поймал себя на том, что пялюсь.

Зина была зелёная. Не от дурноты – просто зелёная, вся. Некрупная ушастая гоблинка с широкими скулами и носом, который жил отдельной от лица жизнью. Из закатанных рукавов форменной рубашки торчали зелёные предплечья, и смотрел я почему-то именно на них. А поверх этого я по-прежнему видел тётю Зину в очках, которую знал восьмой год. Улыбнулись мне обе, только гоблинка чуть раньше.

– Смурной ты сегодня, Сашенька. – Она пробивала пельмени, не глядя на них. – На работе загоняли?

– Есть немного.

– Варенье – это правильно. – Банку она уложила в пакет отдельно и придержала ладонью. – Выпей чай с вареньем и спать. Не смотри так, будто мир рухнул, обойдётся, дело молодое.

До подъезда я шёл и думал про эти её двадцать лет на одной кассе. Всех в районе по именам знает, драного кота у ворот подкармливает просрочкой, мне вон варенье уложила, как ребёнку. Зелёная и ушастая, ну и что теперь.

Зина в этом новом мире осталась Зиной, а пельмени – пельменями, и разбираться, выходит, можно спокойно. Хватит гадать по дороге. Пусть сядет и объяснит всё по порядку.

Ключ провернулся дважды. Заперто, значит, никто отсюда не выходил. Дома пахло гренками. Гостья обнаружилась на диване в моём пледе с пультом в руке; по старому телевизору шла мыльная опера, и смотрела она её, подавшись вперёд, как смотрят финал чемпионата мира.

– Что ты со мной сделала? – призвал я её к ответу прямо с порога, не разуваясь.

Она подняла палец, мол, подожди. На экране героиня как раз навзрыд рыдала на плече у доктора. Я подошёл и выключил телевизор. Гостья вздохнула с укором, но возмущаться не стала, выпрямилась, сложила руки на коленях, и от сериальной расслабленности не осталось ничего.

– В твоём глаголющем ларце, – объявила она торжественно, – одна женщина сказала: «Есть весть добрая и весть худая». Мне понравился сей порядок.

– Это телевизор. Ладно, давай с доброй.

– Весть добрая: очи твои отныне правдивы. Ты зришь то, что есть, а не то, что тебе показывают. Это мой дар тебе, Александр, и он не отнимается.

– Та-а-ак. – Я сел на подлокотник, а то занывшие ноги отказывались держать. – А худая?

– Худая весть проста. – Она смотрела на меня снизу вверх, маленькая, закутанная в плед, и всё равно от её голоса у меня похолодели пальцы. – Те, кого ты теперь видишь, живут тайно, это всё, что у них осталось. Они ищут людей с правдивыми очами и убивают.

В квартире стало очень тихо, даже холодильник заткнулся.

– Кто «они»? – спросил я. – Петрович, сосед мой, что ли, или кассирша из магазина? А как насчёт моей начальницы?

– Все они народ иномирный и живущий здесь тайно, им больше некуда идти. Остальное завтра, уже ночь, тебе следует выспаться. И не думай о своей… начальнице, – это слово она произнесла с каким-то странным неуловимым выражением.

– Почему тогда я? Почему я их вижу, а остальные нет? – не унимался я.

– Потому что я так решила.

– Исчерпывающе, блин, – вздохнул я и крепко ругнулся.

– Не бранись, всё равно не поможет, – сказала она без нажима. – Запомни главное, Александр. Никому никогда ничем не выдай, что видишь, ни другу, ни матери, ни девице, ни начальнице. Смотри сквозь них, как смотрел вчера, живи, как жил, остальное – моя забота.

Я вытащил телефон и посмотрел на него. Мама сняла бы трубку секунды за три, и что бы я ей сказал? Привет, мам, у меня на диване непонятная эльфийка, начальница, кстати, тоже, а сосед вообще орк? И все хотят убить меня за неправильный взгляд? Ещё вчера я не представлял, что появятся новости, которыми не смогу поделиться даже с мамой. Телефон отправился обратно в карман.

– Хорошо, допустим. – Я потёр обновлённые глаза. – А ты сама кто? Имя у тебя есть?

– Всё потом, завтра. – Она чуть улыбнулась. – Имя пойдёт в оплату за еду. У вас, кажется, так заведено: сначала накорми…

– У нас так не заведено. – Я нахмурился. Не нравилось мне, когда в мой дом приходят непонятные девушки и начинают распоряжаться, словно у себя.

– Значит, заведём. – Она подтянула плед повыше и взяла пульт жестом королевы, принимающей скипетр. – Да, и ещё. Отныне я живу здесь.

Мне очень хотелось возразить ей. Схватить за руку, заставить оторваться от телевизора, выбить все ответы. В груди зрела холодная ярость.

Я тихо выдохнул, стараясь успокоиться. Гнев сейчас точно не советчик. Не хочет говорить? И хрен с ней, до утра потерплю. Сама обещала всё рассказать завтра. Пока присмотрюсь к ней, пойму, с чем имею дело, а там посмотрим.

А посмотреть было на что. Бросив последний взгляд на её острые уши, серебряные волосы и подобранные под плед босые ступни, я пошёл на кухню ставить чайник.

За окном четырьмя этажами ниже сосед выгуливал собаку. Обычный человек, обычная собака.

Наверное.

Арт

Глава 2

Суббота началась с хруста в пояснице и запаха гренок. Туристический коврик за две ночи научил меня одному: в двадцать семь лет спина уже не расходный материал, а ограниченный ресурс. Я полежал, прислушался к шкворчащим звукам на кухне и вспомнил сегодняшнюю ночь. Девушка спала как убитая, её не мучили ни совесть, ни маленький мочевой пузырь.

Будем считать, что она достаточно отдохнула, значит, пора вытрясти из неё ответы.

Гостья обнаружилась у плиты. Гренки она жарила уверенно, с идеально прямой спиной, любая девушка в спортзале позавидовала бы такой осанке. Мой хлеб таял на глазах вместе с остатками сыра и масла. Серебряные волосы она собрала в небрежный узел, но даже так он смотрелся лучше любой парикмахерской укладки.

– Доброе утро, – сказал я и сел за стол. – Ты обещала разговор.

– Обещала потом. – Она сняла гренку и торжественно положила её на тарелку. – Но начнём, пожалуй, сейчас, ибо вопросы распирают тебя, как пар котёл. Спрашивай.

Я ещё ночью, лёжа на коврике, прикинул, что хочу спросить. Когда жизнь превращается в хаос, лучший способ упорядочить его – составить список, а это я умел лучше всего.

– Первое. – Я загнул палец. – Кто они такие: мой сосед, кассирша, начальница и те, хм… кого я встречаю на улице?

– Народ Покрова. Ешь, пока горячие. – Она села напротив и подвинула мне тарелку с гренками. – Давным-давно наш мир пал. Он звался Заграньем и был прекрасен, а потом пришли твари, и он кончился. Те, кто уцелел, бежали сюда, к людям. Орки, гоблины, гномы, эльфы, зверолюды… Народов много, беда одна: идти им некуда, за спиной руины.

– И они прячутся под масками? – сделал я логичный вывод, хрустя гренкой. Вкусно, блин!

– Под личинами. – Она подняла палец, напомнив учительницу. – Личину даёт Покров, укрывает их от ваших глаз. Ты видел кассиршу зелёной? Значит, узрел её без личины, для всех прочих она просто усталая женщина и никто другой.

Я жевал гренки. Страшный рассказ в её исполнении звучал буднично, как сводка погоды. Наверное, для неё это и есть обыденность.

– Личина не бесплатна, – продолжала она. – Покров стар и голоден, за каждую маску он берёт плату маной, силой жизни, если по-вашему, и она отливается в монеты. Когда они заканчиваются, – она провела ладонью перед своим лицом, сверху вниз, и мне почему-то расхотелось доедать, – маска спадает прямо посреди улицы, посреди службы, посреди свадьбы, Покрову всё равно.

– Погоди. – Я отложил вилку. – То есть все они постоянно платят за свою личину, как за съёмную квартиру?

– Не знаю, что такое съёмная квартира, но по глазам вижу, понял верно, – важно заявила незваная гостья. – Не заплатил – выселяют, только выселяют из человеческого лица.

Я вспомнил Зину, её застиранную жилетку и то, как бережно она укладывала в пакет банку варенья. Она проработала в том магазине кучу лет и, выходит, каждый месяц ещё и платила за право стоять на той кассе с человеческим лицом? Весёленькая арифметика!

– И сколько стоит лицо? – задал я следующий вопрос.

– Простая личина потянет монет двадцать за лунный круг. Для богатых родов это пыль, для зелёной за кассой – немалые деньги, – эльфийка сказала это просто, как факт, и от этого стало только гаже. – Потому низовые копят, занимают, бьются за каждую монету. Деньги добываются двумя путями: работой у тех, кто ими богат… и охотой.

– Охотой на кого? – Мне вновь стало неуютно.

– На тварей. – Она посмотрела на меня поверх чашки. – Тех самых, что съели наш прежний мир. Покров изранен, Александр, грань меж вашей землёй и той истончается и рвётся, а сквозь прорехи лезет голодный мрак. Когда тварь убивают, её мана стекается и стынет монетами. Такова цена и такова добыча.

– А много в городе тех, кто носит личины? – Я доел третью гренку. Обычно еда меня радовала, но сейчас было не до неё.

– Не знаю, сложно объять необъятное, – обронила она между двумя глотками чая. – Город у вас особенный, народ сюда стекался издавна. Не каждый, кого ты встречаешь за день, обычный человек. Привыкни к этой мысли дома, чтобы не дёргаться на улице.

Вот теперь пазл начал потихоньку собираться. Пермь была заполнена носящими маски беженцами, и они платили за личины монетами из маны. А ещё существовали дыры в реальности, из которых лезли монстры, уничтожившие тот мир. Твою ж мать!

В другой ситуации я бы, пожалуй, добровольно сдался в психушку, но девушка передо мной казалась слишком реальной, она жарила гренки и источала приятный цветочный аромат. Если галлюцинации зашли настолько далеко, мне уже не помочь.

Другой вариант… она говорит правду, и я вляпался по самые уши.

– А я? Зачем в этой схеме я? Ты сказала, что за правдивые глаза убивают. – Я перешёл к самому неприятному.

– Про «убивают»… – Она отставила чашку, и впервые за утро в её голосе мелькнуло что-то похожее на неловкость. – Ну, вчера я тебя немного припугнула, для первой ночи страх полезнее правды, меньше наделаешь глупостей.

– То есть меня не убьют? – уточнил я на всякий случай.

– Не спеши радоваться. Твои глаза для загранников страшнее ножа: одна болтливая душа может снять тысячи масок, поэтому видящих боятся и сторонятся. Но их ещё и ценят. Видящий редок, как самородок. С ним говорят, с ним торгуются, его берегут, если он, конечно, свой.

– Что-то в этом «если» мне не нравится, – пробормотал я.

– Правильно не нравится. Только чужой народ – не главная твоя беда, Александр. Хуже всего свои. Есть люди при власти, они знают о народе часть правды и собирают видящих, как оружие, в арсенал. Попадёшь в их списки – исчезнешь из всех остальных. От людей прячься в первую очередь. И с народом брататься не спеши: кому открыться и когда, решать будем вместе. Не сегодня.

– Ну класс! От своих прятаться, с чужими договариваться. Вот так влип! – Я откинулся на спинку стула и потёр лицо ладонями.

– Привыкай, вы теперь соседи по тайне. – Она отсалютовала мне чашкой с чаем.

– Ладно, посмотрим. – Я отодвинул пустую тарелку. – Только зачем я тебе?

Она помолчала, взяла со своей тарелки последнюю гренку, посмотрела на неё и положила обратно. Первый раз на моей памяти еда её не заинтересовала.

– Покров – не волшебство из сказки, – сказала она наконец. – Его надо вести, чинить, поддерживать, для того и нужны мы, Хранительницы, семь названных сестёр. Пока старшие держали Покров и грань, остальные учились. Я седьмая, Александр, самая младшая, меня возвели за седмицу до конца, и я толком не успела выучиться. Потом Загранье пало, мои сёстры сгинули с ним, остался Покров да одна я при нём.

Я вдруг сообразил, что передо мной сидит не всемогущая сущность с закидонами, а стажёрка, которую оставили одну на заводе, где нельзя остановить реактор, а как он устроен, не объяснили. И стажёрка эта держится уже очень давно.

– Сколько ты держишь это всё? – вопрос прозвучал тише, чем я рассчитывал.

– Я долго спала. Сил не осталось, и я легла в сон, а Покров работал сам, по старой памяти. А знаешь, что я увидела, когда проснулась? Хозяйство ветшает, личины дорожают, грань рвётся даже там, где держалась веками, а народ мой платит и молчит, потому что спросить не с кого. – Она подняла на меня глаза, и в них проступило сильнейшее смятение. – С кого спросить теперь есть, но одной Хранительнице без сил нужны руки, ноги и сердце, которому можно верить, нужен защитник. Я искала целый месяц и нашла тебя.

– Из всего огромного города ты выбрала меня, простого менеджера по закупкам? – не поверил я.

– Того, кто не бросил старушку в беде, – поправила она. – Твоя специализация тоже пригодится: считать ты умеешь, а Покров, как ты бы выразился, давно ждёт сверки.