Текст книги "Дети ночи (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 34 страниц)

Правда, Юлию он обнимал двумя руками, а теперь у него только одна. Впрочем, есть надежда, что эту проблему хотя бы частично удастся решить.

Наконец, подошёл день, когда ему сообщили, что заказ готов и он пришёл в мастерскую Демострата на примерку.

Кованную железную кисть мастер насадил на гладко оструганную деревяшку. Обшил и железо, и дерево кожей, соорудил ложе для культи с ремнями.

Первые ощущения было неплохи. Жёсткая вываренная кожа с мягкой подкладкой охватила обрубок предплечья плотно. Ничто нигде не болталось. На счастье Луция ему осталось достаточно собственной плоти до локтя, чтобы вся эта конструкция вообще могла держаться. Повезло, да. В том плане, что ушлый варвар мог отхватить руку гораздо выше, у плеча.

Саму «кисть» кузнец не закаливал, отпустил ровно настолько, чтобы усилием здоровой руки можно было немного сгибать железные «пальцы». И вкладывать в сформированную щепоть разные предметы.

– Прекрасно, – проговорил Луций.

– Демострат и сыновья, – усмехнулся довольный мастер, – это тебе не… как вы там говорите? Non penis canis est.

Скрипнула входная дверь. Луций отвлёкся на неё. На пороге мастерской возник здоровенный детина, с ручищами в обхвате как ноги Диогена, а бывший легионер вовсе не был дохляком. Нечёсанные волосы и борода вошедшего топорщились в разные стороны. Одет он был в эксомиду не первой свежести. На плече здоровяк держал большой свёрток кож.

Эксомида – грубая одежда крестьян и рабов, похожа на хитон, но оставляла открытым правое плечо.

Луция поразило его лицо. Верзила скалился то ли злобно, то ли добродушно, не понять. В чёрных волосах серебрились несколько седых прядей, а взгляд какой-то… детский. Иначе и не сказать.

Демострат тоже повернулся к нему.

– Палемон, дружочек! Что ты мне принёс?

Тон мастера немало удивил Луция. Так обращаются к маленьким детям. А тут дядька, на вид лет сорока.

– Ко-о-ж-и-ы-ы, – протянул верзила.

– От Эргокла? Положи их туда.

Здоровяк свалил свёрток кож, как видно, увесистый, в указанный угол.

– Вот спасибо тебе, умница!

Демострат снова повернулся к Диогену, но Луций боковым зрением заметил, что верзила не уходит.

– А де-е-нежку-у-у?

Демострат снова расплылся в улыбке, подошёл к Палемону, вложил в его протянутую ладонь несколько монет. Луций не разглядел, каких.

Всё это время Палемон не прекращал улыбаться. Получив деньги, кивнул, и вышел из мастерской.

– Кто это? – спросил Луций.

– Палемон-то? Да дурачок наш местный. Боги его, беднягу, умом обделили. Видал, какой он?

– Зато силища, как у титана! – вставил подмастерье.

– Это да, – кивнул Демострат, – там убыло, здесь прибыло. Да ты не смотри, почтенный Диоген, что он такой страшный. Парень мухи не обидит. Живёт в порту, у кораблей. Подрабатывает то грузчиком, то агору метёт. Тяжести перетаскать – первее нет помощника. У нас его не обижают, платят. Ему много и не надо. Миску каши в термополии закинул и прёт, что твой бык.

– Парень? На вид он не очень-то молод.

– Так ведь разум, как у ребёнка пятилетнего.

– Он чей-то раб?

– Да не. Вроде свободный. По крайней мере, как он в городе появился, давненько уже, никто его не опознал. Никакой хозяин не объявлялся. А парень до чёрной работы безотказный. Иной раз рабов пятерых надо гонять, да с палкой над ними стоять, а он один всё сделает. За пару ассов. Ну и безобидный, беззлобный.

– Ага, безобидный, – снова встрял подмастерье, – а по осени, когда он весь в крови в город заявился?

Демострат пожал плечами.

– Так ведь никаких трупов не нашлось. Люди не пропадали. Может на него за городом звери напали.

– В Анфеме пара женщин пропала, – возразил подмастерье, – трупы так и не нашли.

– Так это до того было, как он в крови пришёл. Тёмное дело.

– А его допросили? – поинтересовался Диоген.

– Пытались, но дело это гиблое. Сам видишь, как он говорит. Лыбится всё время, и за тобой же и повторяет чаще всего.

Диоген покосился в сторону двери.

– Ну ладно, – хлопнул ладонью по столу мастер, – доволен ли ты работой, почтеннейший?

– Вполне, – ответил Луций.

Он повесил на палец своей новой «руки» за петельку небольшой мешочек и извлёк из него несколько монет, серебряных денариев. Работа вышла недешёвой, но Диоген и впрямь остался доволен. По крайней мере, таковым вышло первое впечатление.

Расплатившись, он покинул мастерскую кожевенника.

Постоял некоторое время на улице, обдумывая идею поехать в Филиппы. Вспомнил, что не обедал и даже не завтракал, а на голодный желудок думалось плохо.

Луций миновал два квартала в сторону агоры и зашёл в терпомолий. Как и во многих подобных заведениях тут было тесновато. Обычно их хозяева не устраивали сидячих мест, чтобы принять разом побольше народу. Расставляли высокие узкие столы. Здесь не собирались компании выпить и сыграть в кости, скоротать время за беседой. Народ забегал быстро слопать миску бобовой каши и опрокинуть в рот чашу вина, смешанного с горячей водой. Однако в этом термополии имелся и стол со скамьями.

На него первым делом Диоген и посмотрел. Тот не пустовал и сидел за ним новый знакомец – скорбный умом верзила Палемон.

Луций подошёл к стойке, в столешнице которой, в круглых отверстиях разогревались большие горшки-долии. В одном молодая рабыня помешивала кашу. Нос подсказал Диогену, что она чечевичная.

– Подай-ка мне вот этого, милая, – обратился бывший легионер к девице, выложив на прилавок асс.

Она протянула ему миску. Луций подмигнул ей и устроился так, чтобы поглядывать на Палемона. Кроме них в термополии обедали ещё два человека, но они Луция не заинтересовали. Обычные работяги, скорее всего вольноотпущенники.

Палемон ел со странным выражением лица. Смотрел в миску и зачерпывал кашу куском хлеба. Облизывал его, не откусывая. И не вертел головой по сторонам, как Луций.

Скрипнула дверь и в термополий зашли ещё два человека. Один из них, коротко стриженный, широкоплечий малый, по виду из восточных варваров, скользнул цепким взглядом по всем присутствующим, похлопывая себя по бедру толстой палкой. Он был весьма мускулист и тем похож на Палемона. Хотя нет. Диоген решил, что дурачок будет посуше, а у вошедшего мышцы, хотя и внушительные, но более оплывшие.

Луций сразу же заподозрил в нём гордеария, «ячменника». А взгляд, как у хищного зверя только подтвердил его подозрения. И сало для гладиатора скорее достоинство, чем недостаток. Железу сложнее добраться до потрохов.

Гордеарии – «питающиеся ячменём», прозвище гладиаторов.

Вторым вошедшим оказался лысый толстяк, просто необъятной толщины. Он сразу же направился к Палемону и подсел к нему за стол.

– Вот ты где, парень. Я уж тебя обыскался.

Палемон продолжал сосредоточенно облизывать хлеб, не обратив на толстяка никакого внимания.

– Ну как, Палемон, надумал?

Тот пропустил эти слова мимо ушей, а со стороны прилавка с долиями раздался смешок. Луций и «ячменник» одновременно посмотрели туда. Рабыни там уже не было, зато нарисовался хозяин заведения.

– Чего веселишься? – недружелюбно спросил «ячменник».

Говор его звучал просто чудовищно и подтвердил предположение Луция, что его обладатель – уроженец Сирии.

– Что вам Палемон надумать должен? – улыбался хозяин.

– Предложение господина, – процедил сириец.

Хозяин снова прыснул.

– Иди ко мне, сынок, – сказал толстяк Палемону, – кормить хорошо буду. Как сыр в масле станешь кататься.

Бородатый «сынок» с седыми прядями, наконец, удостоил его взглядом и медленно проговорил, растягивая слова:

– Ка-а-ак сы-ы-ыр?

– Точно, – кивнул толстяк, – и девочку будешь получать. Хочешь девочку?

Палемон смотрел на него, не мигая.

– Ну что? По рукам?

Палемон не шелохнулся.

– Мы теряем время, господин, – сказал «ячменник», – видишь же, он туп, как полено. И совсем не боец. Подумаешь, здоров, как бык. Толку от этого не будет. Бесполезный кусок мяса.

Толстяк покосился на него, поджав губы. Потом посмотрел на Палемона. Выражение лица у того не изменилось. Всё та же улыбка. И полное отсутствие мысли в глазах.

– Оставь парня в покое, Помпоний, – сказал хозяин, – твой человек дело говорит.

Толстяк вздохнул, пробарабанил пальцами по столешнице и встал.

– Ладно, Урс, пошли отсюда. Похоже, этот вол и верно ни на что не годен.

Они удалились.

Палемон повернулся к своей каше. Доев, встал из-за стола и направился к выходу.

Диоген, торопливо дожевав ещё пару ложек, поспешил за ним. Почему-то ему вдруг стал любопытен этот человек.

Палемон заглянул в неприметную дверь у входа в большой рыночный перистиль и вышел наружу, вооруженный метлой и деревянной лопатой. А ещё тачкой. Её он и покатил на площадь, раздвигая встречный людской поток. Пройдя несколько шагов, остановился. Лопатой подобрал с мостовой воловью лепёшку и закинул в тачку. После чего двинулся дальше.

Диоген, увидев такое, поморщился, почесал отросшую бородку. Интерес его к мусорщику-золотарю, занятому наибанальнейшим сбором дерьма, мгновенно улетучился и бывший легионер, вздохнув, отправился в мансион, обдумывать предстоящее путешествие в Филиппы.

Вся агора была заполнена деревянными прилавками и плетёнными из лозы или полотняными навесами. Где-то в дальнем конце блеяли овцы и повизгивали свиньи. Их пугал запах крови у мясных рядов. Его пытался перебить аромат свежеиспечённого хлеба. Возле бассейна в центре торговали рыбой, ближе к выходу зеленью. За портиками по периметру перистиля прятались входы в несколько таберн. Поблизости от них кучковались пьяницы.

Ругались возчики, чьи телеги не смогли разъехаться на въезде. Надрывали горло зазывалы. Вдоль торговых рядом прогуливались почтенные матроны в сопровождении рабынь. Сновали носильщики.

Солнце перевалило за полдень, и агора мало-помалу начала пустеть, ибо большинство жителей городка и приезжие стремились завершить торговые дела до наступления полуденного зноя.

Однако суеты тут пока что хватало. Народ торговался, спорил, кричал, кто-то веселился. С языка на язык перетекали новости и сплетни. Греческий и латынь, всё вперемешку.

– А вы слыхали, Гектор в Риме сразился в шести боях и во всех победил!

– Да уж, удачно Помпоний его продал.

– Что же он теперь ходит с кислой рожей? Думает, что продешевил?

– … Вот я и говорю, он совсем обнаглел! Тридцать пять денариев! Он возомнил себя ритором?

– Кто? Помпоний? – встрял в разговор двух явно состоятельных мужей какой-то зевака.

– О чём ты, уважаемый? Мы обсуждаем Аргея, учителя грамматики.

– А, простите, почтенные, не расслышал.

– Бывает, – пожал плечами хорошо одетый мужчина и снова повернулся к своему собеседнику, – он за двоих детей берёт такие деньги, надеюсь?

– Какое там! За одного! Поистине, воспитать достойного сына всё дороже и дороже…

– Боги, неслыханная жадность! Но, может, он учит ещё и арифметике?

– Вовсе нет! Только чтение и письмо. И хочет получать, как ритор.

– Э нет, дорогой Кимон, ритор слупил бы с тебя сотню.

– Кошмар. А отрок потом начнёт читать всякие непристойности. Уж лучше уделить внимание счёту, куда полезнее в делах.

– … И тогда царь Децебал бросил в лицо своим палачам…

– … Сезам отборный! Подходи, покупай!

– Сколько хочешь за модий?

– За сто денариев отдам.

– Сколько⁈ Богов побойся, несчастный! Агорей тебя накажет за обман! Тут же красная цена – семьдесят!

Агорей – «рыночный», эпитет Гермеса. Сезам – кунжут. Модий – мера объёма, 8,754 литра.

– Ай, зачем говоришь такую глупость, чтоб ты был здоров, уважаемый! Настоящий индийский сезам ты нигде не найдёшь дешевле!

– … А вы слыхали, люди, Август издал указ собрать всю монету прошлых цезарей, а взамен выдавать новую. Говорят, в Италии уже так и сделали.

– Это ещё зачем?

– Чтобы переплавить и новую отчеканить. Дескать, старая пообтёрлась.

– Я слышал – что по весу новые денарии меньше!

– Какая чушь! Кто говорит такое?

– Архилох. Он врать не станет, я знаю его давно.

– Ужас! Это же грабёж среди бела дня!

– Corruptio destruet statum.

– Vero!

– Истинно так!

– А ведь Домициан, наоборот, утяжелял монету. И этого принцепса принято проклинать.

– Осторожнее, люди, тут кругом уши! Неровен час, обвинят в оскорблении Августа.

– … Уважаемые, а вы заметили, что сезам и перец снова подорожали?

– Omne malum ex Iudaeis!

– Верно-верно! А ещё от христиан!

– Nonne eaedem sunt?

– Да нет же, воду мутят проклятые арабы в Набатее.

– Разве Пальма их не усмирил в прошлом году? «Мулы» из Железного не справляются?

«Железный» – VI легион. Пальма – Авл Корнелий Пальма, наместник в Сирии, с предыдущего, 106-го года подавляет антиримское восстание в Набатее (аннексированной Римом, как Арабия Петрейская).

– Я слышал, наместником назначен Клавдий Север. Не значит ли это, что и Третий Киренаикский подтянется?

– Ну, значит, скоро всё закончится.

– Ах, это всё равно, что гоняться с мечом за комарами.

– Ха, за комарами! По пустыне, да.

– Забавно будет, если порты в Эритрее снова станут безопасными, а цены не упадут.

– С чего бы им упасть, пока торговля в руках у иудеев?

– Вот я и говорю, всё зло от них. Напасть, хуже комаров.

– Истина. Иногда мне кажется, что это не мы их покорили, а они нас.

– Вот именно. И христиане эти. Развелось сектантов…

– Уместно ли эллину говорить «мы» в отношении римлян?

– Puto suus ' melius est ut quietam graecorum.

– … Чтоб ты провалился… – с безопасного расстояния еле слышно прошипел грек, коему посоветовали заткнуться.

Палемон подбирал воловье, овечье и конское дерьмо, складывал его в тачку, мёл мостовую, и время от времени оглядывался по сторонам. Если бы Диоген сейчас продолжал следить за ним, то, верно, немало удивился бы. Лицо здоровяка менялось на глазах. Куда-то делась блаженная улыбка. Взгляд стал сосредоточенным, тяжёлым. Сейчас он напоминал медведя, который унюхал нечто тревожащее, но в то же время интересное, необычное. Палемон хмурился, временами замирал. Он словно пытался расслышать сквозь рыночный шум и гам… нечто.

– Палемон!

Голос был женским. Мусорщик в очередной раз на мгновение замер, и медленно повернулся.

Его окликнула женщина лет тридцати на вид, или даже старше. Одета она была не в римскую столу, а в греческий ионийский пеплос с отворотом-диплодионом, наброшенным на голову и скрывавшим чёрные волосы, собранные в узел-коримб ближе к шее. На бёдра женщина повязала шафрановый треугольный платок-диплакс. В руках держала небольшую корзинку.

– Радуйся, Палемон, – повторила женщина, – вот и свиделись.

– Радуйся, синеглазка, – проговорил здоровяк.

От его недавнего мычания не осталось и следа, а взгляд стал совершенно осмысленным.

Женщина усмехнулась. Глаза её и правда прямо лучились небесной синевой.

– Здесь меня знают, как Софронику.

Палемон не ответил. Они, не отрываясь, смотрели друг на друга, будто изучали. И при этом явно не видели никого и ничего вокруг. Агора же, в свою очередь, словно не замечала их. Никто не возмущался, дескать, «встали тут на дороге», не ворчал. Снующие по своим делам люди просто обтекали их, не обращая внимания.

Из-за плеча женщины выглянула молоденькая девица, весьма легкомысленного вида, «вооружённая» корзинкой побольше, чем у Софроники. Палемон перевёл на неё взгляд, а потом снова посмотрел на Софронику, явно вопросительно.

– Это Миррина, – ответила та на невысказанный вопрос, – моя служанка.

– Она… – проговорил Палемон.

– Просто служанка, – поспешила ответить женщина.

– Ясно.

Они снова замолчали.

– Давно ты здесь? – спросила Софроника.

– В Фессалоникее?

– Здесь, – повторила она с нажимом.

– Давно, – ответил он, – почти сразу после казни. Как… началось. Понимаешь, о чём я?

Она медленно кивнула.

– И… как? Успешно?

– По-всякому бывает.

– Я живу в Филиппах, – сказала женщина, – там у меня книжная лавка. Осталась от мужа.

Палемон еле заметно усмехнулся. Женщина тоже улыбнулась. Странная вышла улыбка. Будто виноватая.

– Ты видишься… с роднёй? – спросил он с некоторой запинкой.

– Нет. Думаю, это сейчас излишне. А ты?

– Я тоже.

– Значит, мы – два отрезанных ломтя?

– Похоже на то.

Они снова надолго замолчали. Палемон заметил, что женщины здесь гуляют явно не одни. Чуть поодаль замер, скрестив руки на груди, и не сводя с него внимательного взгляда, поджарый малый весьма разбойного вида.

– Ты чувствуешь здесь нечто… странное? – спросила Софроника.

– Да, – кивнул Палемон.

– Я не могу понять… – смущённо проговорила женщина, – что это?

– Не знаю. Странное чувство, – признался он.

– Завтра утром я уезжаю домой, – сказала Софроника, – все дела завершила. Сейчас мы живём в мансионе Астифила. Найди меня, если понадоблюсь.

Он снова кивнул. Софроника повернулась и двинулась к выходу. Миррина, которая в течение всего разговора молча хлопала пышными ресницами, одарила Палемона прощальной улыбкой и поспешила за госпожой, перекладывая корзинку из одной руки в другую. Поджарый парень тоже двинулся следом, но помочь девушке даже и не подумал.

Мусорщик некоторое время смотрел им вслед. Затем огляделся по сторонам. Очень сосредоточенно. Он будто к чему-то прислушивался и даже опустил взгляд, словно глаза только мешали.

Наконец, очнувшись от странного оцепенения, он поднял голову и покатил тачку дальше. Миновал ряды зеленщиков, добрался до скотьего рынка. Здесь работы ему прибавилось, но он будто позабыл о ней.

По левую руку скот четвероногий, по правую двуногий. И именно там, справа, скользил взгляд мусорщика.

– Уважаемые! Посмотрите на этого варвара. Глядите, какие мышцы! Настоящий Геракл! Силён, вынослив! К самой тяжёлой работе способен! Пятьсот денариев!

– Дракил, да ты из ума выжил? Какие пятьсот? Столько даже толковый мастер нынче не стоит! А он у тебя, похоже только и годен, что камни таскать. Сотня ему цена, да и то – грабёж!

– Э, зачем обижаешь? Видят боги – и так в убыток продаю! Даже девки всегда стоили дороже!

– Нашёл с кем сравнить! Он же дикий совсем! И даром такого не надо.

– Вовсе нет! Хоть и вида свирепого, но покорен, а для бунта слишком туп. Вол, а не бык. И ребёнок управится!

– Прялку ему надо. Омфала Геракла за прялку усадила!

В толпе раздались смешки.

– Дракил, в том году ты бы ещё нашёл простаков, а теперь его у тебя и за двести никто его не купит. Так что сто пятьдесят.

– Опомнись, почтеннейший, тут перед тобой Аякс, а ты его с мальчишками сравниваешь!

– Атлант! – подсказали из толпы.

– Точно!

– Ха, мальчишки дёшевы, пока с яйцами! Отрежешь – ещё дороже лучшего мастера продашь!

– Слыхал я, что в прежние времена за некоторых евнухов выкладывали целые наследства, – заметил кто-то из зевак.

– Верно. Не так уж давно за этакого верзилу давали две тысячи денариев. Как рухнули цены.

– Риск большой. Вдруг не выживут?

– Из десяти четверо выживут, а ты перепродашь втрое дороже, а то и впятеро, и все убытки покроешь.

– Так это надо сразу много брать. А у тебя Дракил, что, только двое осталось?

– Облава была третьего дня, – поморщился работорговец, – по закону Домициана. Пришлось почти всех за бесценок спихнуть сирийцам.

– Облава? Граждане, да что же это делается? Разве Фессалоникея теперь не вольный город?

– Иринарху, говорят, мало на лапу положили в прошлом месяце, вот он и бесится.

– Что творит мерзавец! – бушевал особо ретивый радетель за вольности civitas libera, коими пользовалась и Фессалоникея.

– Закон соблюдает.

– Так это римский закон!

– Скажи спасибо, что у нас тут не Филиппы.

Палемон, оставив свою «благоухающую» тачку, довольно бесцеремонно отодвинул рассерженного гражданина плечом и протолкался к помосту. Рабов на нём к полудню осталось немного. Трое косматых даков, полдюжины женщин с которых ещё в утренние смотрины сорвали последние лохмотья. И двое мальчиков.

Одному было на вид не больше шести. Он испуганно сжимал ладонь довольно высокого для своего возраста парнишки лет девяти или десяти. Старший смотрел исподлобья и по его весьма осмысленному взгляду Палемон догадался, что мальчик понимает всё, что тут говорят. Это удивило мусорщика, ведь местную гремучую смесь из койне и латыни, разбавленную македонскими и фракийскими словами едва ли могли разобрать и взрослые рабы-даки. Других в последние месяцы на рынках просто не водилось.

Мальчики были русоволосы, худы, но умыты и причёсаны. Хозяин понимал, что грязных никто не купит. Видно, что они давным-давно не ели досыта, тем удивительнее казался взгляд старшего, не обещавший ничего хорошего потенциальным покупателям, среди которых нашлись те, кто заинтересовался младшим.

Торг за малыша вышел кратким. Дракил, как видно, торопился избавиться от детей, дабы не дразнить местного иринарха. На того, как говорили, давил наместник Македонии, проконсул Аррунций Клавдиан. Дескать, надо исполнять закон Домициана. Его и Нерва подтверждал, а Траян и вовсе извлёк на свет позабытый закон Корнелия, грозивший карами всякому врачу, кто решится кастрировать мальчиков. Наказание, однако, распространялось лишь на римских граждан, а как поступать с негражданами в провинциях местные власти решали на своё усмотрение. Клавдиан решил вполне определённо, но политархи вольного города сопротивлялись, ибо доход Фессалоникее евнухи приносили немалый. Особенно сейчас, после войны, когда сюда свезли тысячи детей. Многих здесь и похоронили. Остальных искалечили и морем отправили на все стороны света. По большей части в Рим и Антиохию.

Закон Домициана запрещал кастрацию. «Закон Корнелия об убийцах и венефиках (ведьмах)» издан Суллой в 81 году до н.э. Он был более суров и запрещал среди прочего аборты, кастрацию и обрезание.

Работорговец Дракил и покупатель, по виду варвар из восточных провинций, ударили по рукам. Сириец или каппадокиец, а может вообще парфянин щёлкнул пальцами и один из его звероподобных слуг оторвал младшего мальчика от старшего товарища по несчастью и потащил прочь. Малыш отчаянно заревел. Старший закричал, начал рваться из рук надсмотрщика, биться и, наконец, извернувшись, укусил его за руку. Тот взвыл, отшвырнул мальчика, выхватил из-за пояса плеть, размахнулся. Но не ударил. Не успел. Палемон перехватил его руку. Хрустнули кости, и надсмотрщик заорал пуще прежнего.

Старший мальчик рванулся было бежать, но тут же был пойман работорговцем, а на Палемона ринулся ещё один надсмотрщик. Мусорщик походя уронил его на землю, и тот решил, что пока лучше не вставать. Его товарищ, стоя на коленях, подвывал, укачивая сломанную руку.

Дракил успел огреть мальчика палкой по спине, но второй раз ударить не смог. Палка как-то неуловимо быстро оказалась в руках мусорщика, рука Дракила вывернулась на излом, а сам он согнулся, вопя от боли. Палемон приблизил своё лицо к его уху.

– Не надо. Я мальца покупаю.

– Не продаётся! – Дракил почти визжал.

– Конечно продаётся, – с точки зрения собравшихся зевак Палемон шевельнулся еле заметно, но работорговец заверещал ещё сильнее.

– Стража!

– Не по делу орёшь, – огорчился Палемон, – лучше цену называй.

– Стра-а-а-а…

– Цену, – повторил Палемон.

– Сто… – прохрипел белый, как известь работорговец, но потом его мысль, подстёгнутая болью, провернулась бодрее, – пятьсот…

– По рукам, – спокойно кивнул Палемон и немного ослабил захват.

– Пятьсот денариев, – повторил Дракил, не ожидавший столь лёгкого согласия.

– Я слышал, – мусорщик похлопал работорговца по плечу и отпустил его. Посмотрел на увечного надсмотрщика, перевёл взгляд на другого и посоветовал, – ты не вставай пока. Не надо.

Денег таких у него не было. Мог наскрести несколько ассов.

Толпа возбуждённо зашумела, но препятствовать творимому мусорщиком безобразию никто не решился. Тот наклонился к мальчику, который скорчился на мостовой, в ожидании новых побоев. Поднял его на ноги.

– Малыш. Ничего не бойся. Больше тебя никто не обидит. Сейчас мы уйдём отсюда, я пытаюсь помочь тебе. Ты мне, пожалуйста, не мешай. Договорились?

Мальчик дважды кивнул, шмыгнул носом и размазал слёзы по лицу. Он явно понимал греческий.

Дракил меж тем увидал пару стражей порядка, прибывших на шум. Рослые парни в паннонских шапках-пиллеях, с палками.

«Паннонский пиллей» – войлочная шапка. Самый ранний образец найден в Египте и датируется 100-м годом, а с III века это основной головной убор в римской армии. Усиливалась стальной налобной пластиной.

– Спасите! Грабят!

– Никакого грабежа. Я парня купил, – объяснил стражам Палемон.

Те одновременно кивнули. Они смотрели на всей Фессалоникее известного городского дурачка, разинув рты. Да не они одни. Все зеваки будто оцепенели от творившихся тут чудес.

– Деньги получишь в мансионе Астифила, – повернулся к работорговцу Палемон, – спросишь там госпожу Софронику. Она сполна заплатит. Да поспеши сегодня, завтра она уедет. Пусть твои люди ей купчую на парня передадут.

Дракил, видя, что стража хватать смутьяна не торопится, притих.

– Ну, мы пойдём? – спросил мусорщик у стражников.

– П-проходите, – посторонился один из них.

– Давай, малыш, поспешим, – шепнул Палемон мальчику, – а то сейчас они опомнятся и побегут за иринархом. Хлопот не оберёшься. Надо нам сегодня убраться из города.

Он потянул мальчика за руку. Люди перед ними расступались, испуганно перешёптывались.

Мальчик извернулся в сторону, куда увели его друга.

– А Тару? Как же Тару?

Палемон не ответил.