Текст книги "Дети ночи (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 34 страниц)

– Я отлучусь ненадолго. До Афанасия.

Помпоний проводил его взглядом.

– И что тебе надо? Свалился на мою голову… Львов он тут изображает…

В последние несколько дней ланисте начало казаться, будто зловредный здоровяк натаскивает его людей вовсе не для венаций.

А для чего?

* * *

День давно вступил в свои права. На смену утренней свежести пришла дневная жара, хоть до полудня было ещё далеко. В эту пору в лавке Афанасия наступило затишье. К счастью для хозяина, временное.

Посетители, которые приходили позавтракать и купить свежего хлеба, уже разошлись. А желающие обедать посытнее ещё не объявлялись. Потому Евдоксия резала лук и морковку для похлёбки, а хозяин неторопливо протирал прилавок, сметал хлебные крошки и пыль.

В термополии сейчас сидели только Палемон и Дарса. Мальчик медленно жевал кусок лепёшки, макая её в молоко под пристальным взглядом Палемона.

В последнее время тот не часто бывал здесь в полдень. Обычно уходил рано утром и возвращался под вечер. Теперь его было совсем не узнать, он носил не эксомиду, как бедный землепашец, а купил добротную одежду и себе, и Дарсе. Сам щеголял в гиматии с тонким тканым узором и мальчика нарядил в хитон с меандром по подолу.

– А ты чего в обед пришёл? – спросил Дарса.

– Да что-то показалось… Решил вот глянуть, как тут дела.

– Да нормально. Как вчера. И позавчера. И третьего дня. Всё тут у нас спокойно, – произнёс Дарса удивлённо, – а что показалось-то?

– Человек тут крутился. Не понравился он мне. Вида такого, знаешь, разбойного. С серьгой в ухе.

– Не видел такого, – проговорил Дарса с набитым ртом.

– На улицу выходил? – строго спросил Палемон.

– Нет.

– Врёшь ведь.

– Да я только за котиком. Там тачку катили, а Ксенофонт не видел. Разлёгся посреди улицы. Чуть не задавили его, а я спас.

– Вот ещё вздор-р-р какой! Не было этого! – произнёс чей-то незнакомый голос.

Дарса от неожиданности вздрогнул, огляделся по сторонам, но никого постороннего не увидел.

Палемон нетерпеливо побарабанил пальцами по столу.

– Ты чего так медленно жуёшь? Голодный же.

– Не могу я быстрее, – виновато сказал Дарса, – не получается.

– Это потому, что долго кормили плохо, – заметил из-за прилавка Афанасий, – теперь вот кусок в горло не идёт. Ничего, всё наладится.

– Да ворон он считает.

– Вовсе и нет, – насупился Дарса.

– Ладно, – Палемон поднялся из-за стола, – пойду я, толстяк там изворчался.

– Да ты не беспокойся, – сказала Евдоксия, помешивая похлёбку, – никто тут чужой не крутился. Здесь во всём квартале только наши живут.

Палемон кивнул и удалился.

Дарса посмотрел ему вслед. Он уже знал, что «наши» для Афанасия и Евдоксии – это такие люди, что, входя в дом, поминают рыбу и крестят пальцем лоб. Об иных горожанах и приезжих обитатели инсулы и лавки отзывались нередко неодобрительно. Особенно об изиаках.

Палемон лоб не крестил, но Евдоксия как-то, в разговоре с племянником, назвала постояльца «хорошим парнем». И добавила;

– Ты с ним поговори как-нибудь.

– Да повода нет, – отмахнулся Афанасий.

Потом они дружно посмотрели на Дарсу, а когда он заметил их взгляды, переменили тему.

Палемон ворочал в пекарне мешки с мукой, как пушинки, и воду таскал от ближайшего фонтана. При этом Евдоксия охала, ахала и норовила его плотнее накормить, а когда он отшучивался и сбегал, переносила благодарность на Дарсу. Именно поэтому мальчик так медленно жевал. Закормила она его.

Дарса слышал, как они обсуждали занятие постояльца. Неодобрительно. Ему было стыдно, это же он проболтался, рассказал Афанасию, что Палемон устроился к Гаю Помпонию. Пекарь поначалу будто даже перепугался.

Потом Афанасий и Евдоксия долго ахали и шептались про «поговорить» и «отмолить». Дарса ничего из их слов не понял.

Палемон по-прежнему оставался загадкой для Дарсы. Кто этот загадочный человек, спасший его от рабства? Тот ничего о себе не рассказывал, не делился планами относительно их будущего. Хоть мальчику не было ещё и десяти лет, но он знал, что не бывает таких добряков, готовых помогать чужим людям за просто так. Все искали какой-то выгоды, хотели награды за добрые дела.

Дарса задумался и не заметил, как на соседний табурет прыгнул кот. Он уставился на Дарсу жёлтыми глазищами, почесал задней лапой себе за ухом, потом раскрыл пасть и громко мяукнул.

– Мяу, – сказал Дарса в ответ.

Ксенофонт фыркнул и распушил хвост. Дарса разглядывал его с удовольствием. Здоровенный кот, а шерсть какая густая! Будто пушной зверь, только и они на лето линяют. А этот мог похвалиться роскошной серой шубой, которая лоснилась и блестела на солнце. Ксенофонта мальчик полюбил с первого взгляда, как только они с Палемоном здесь поселились. Афанасий рассказал, что кот заявился сюда жить в тот же день, что и они.

– Он будто не ко мне пришёл, а к тебе. Смотри, всё вокруг тебя крутится, – посмеивался пекарь.

Дарса отломил веточку от миртового куста, что рос во дворе возле имплювия. Пощекотал кота, почесал его за ухом, а потом принялся водить ею у него перед носом. Кот нехотя стучал по ней лапой. А потом схватил ветку зубами, вырвал из рук Дарсы и унёс в угол. Положил на пол и долго смотрел на неё. Потом потеребил лапой.

Имплювий – бассейн для сбора дождевой воды в римском доме.

Дарса хихикнул.

Кот посмотрел на него, фыркнул и куда-то важно удалился.

Мальчика окликнула Евдоксия, попросила помочь перебрать крупу. Занятый этим делом, он начал раздумывать, какая же всё-таки работа у Палемона, что хозяева так распереживались. Тот ему рассказывал только то, что учит людей драться разным оружием. Поглощённый в размышления, он снова услышал незнакомый голос, хотя и не сразу это осознал.

– Боже мой, какое унижение! – пробормотал некто смущённым тоном.

Дарса обернулся, ища того, кто сказал эти слова. Но вокруг никого не было. Евдоксия помешивала бульон в котелке, Афанасий вовсе стоял спиной к нему и пересчитывал монеты. Ксенофонт сидел на полу, раскорячившись пузом кверху и сосредоточенно вылизывал себя под хвостом. Почувствовав взгляд Дарсы, посмотрел на него и мяукнул.

И в тот же миг мальчик вновь услышал голос:

– За что мне это? В чём я виноват?

Дарса снова огляделся.

Вокруг было тихо, никаких посторонних людей рядом не наблюдалось. А голос будто звучал у Дарсы в голове.

Мальчик снова растерянно огляделся.

Показалось?

Афанасий говорил: «Креститься надо, когда кажется».

Дарса осторожно провёл себе пальцем по лбу. Крест-накрест.

– Это ты зря. Так не следует. Это тебе не игрушки.

– Какие игрушки? – шёпотом спросил Дарса.

– Ну, какие у тебя тут.

– Никаких, – оторопело пробормотал Дарса.

– А дома-то были?

– Д-дома?

Перед его мысленным взором нарисовалась любимая деревянная лошадка с гривой и хвостом из пеньки. Да и то – давно уж не игрушка. Скорее, оберег. Был…

Дарса почувствовал ком в горле.

Кот встал, подошёл к его ногам и потёрся.

– Ну будет тебе. Не плачь.

– Ксенофонт, это ты говоришь? – прошептал Дарса.

Кот посмотрел на него и муркнул.

– Ну-у… Не то, чтобы говорю… Но, в некотором смысле – да.

– Ксенофонт! – Евдоксия отвлеклась от готовки и позвала кота, – иди, молочка налью!

Тот снова потёрся о ноги Дарсы. Мальчик подхватил его за передние лапы и усадил себе на колени.

– Ты⁈ Не может быть!

– Нежелание доверять сходу чему-то неведомому, это конечно, хорошее качество, – фыркнул голос, – особенно в столь юном возрасте! Вот, смотри. Я чешу ухо правой задней лапой, потом левой! А теперь поцелую тебя.

Ксенофонт выполнил действия в той же последовательности, как и обещал Дарсе неведомый голос. Кот потянулся и ткнулся мокрым холодным носом в нос мальчика.

– Не может быть… – прошептал тот.

– Ну что ты какой трудный! Вот, кручусь вокруг себя три раза, ловлю свой хвост!

Ксенофонт спрыгнул на пол и всё исполнил.

– Но коты и неговорящие так делают, – пробормотал Дарса.

– Ты считать умеешь? Три! Обещал три раза – сделал три. Что тебе ещё показать?

– Ух ты, волшебный кот! – только и смог вымолвить Дарса.

Ксенофонт снова фыркнул.

– Не совсем волшебный. Вернее, не совсем кот. Хотя, это сложно объяснить неподготовленному слушателю. Я надеюсь, ты не против продолжить наше знакомство?

Дарса только кивнул в ответ, слов у него не нашлось, настолько удивительным было происходящее.

– Тогда, юноша, поступим так. Пойдём в твою комнату, побеседуем наедине. Так, встали, поднялись, идём!

Дарса не успел встать с табурета, а кот тут же запрыгнул ему на руки.

– Сделай одолжение, возьми меня с собой. У нашего доброго хозяина слишком большие расстояния между ступеньками. И полно пыли на лестнице, я от неё чихаю.

– Ксенофонт! Молоко! – снова позвала Евдоксия.

– Миску, миску с молоком не забудь, – настойчиво потребовал голос в голове Дарсы, – я как видишь, не могу её донести, у меня лапки!

Кот устроился на плече у Дарсы, обвил хвостом его шею наподобие воротника. Дарса взял миску с молоком, и медленно, стараясь не расплескать его, направился к выходу.

В дверях он едва не столкнулся с молодым мужчиной, который распахнул двери и переступил порог.

– Вот это шейный платок! Красота! Мне бы в Дакии такой пригодился, – сказал он, указывая на кота.

Этого человека Дарса знал. Диоген, тоже постоялец Афанасия. Он поселился в инсуле через несколько дней после них с Палемоном.

И почему-то, столкнувшись со здоровяком впервые, Диоген как-то странно на него посмотрел. Прямо разинув рот от удивления. Да и потом, спустя несколько дней косился подозрительно. Дарса рассказал об этом Палемону, но тот только плечами пожал. Не обратил внимания.

Этот увечный отставной легионер был весьма общителен, словоохотлив, со всеми перезнакомился. Когда вызнал у Дарсы, что тот из Дакии и был рабом, смутился. Мальчик потом спросил у Афанасия, чего это он, а пекарь объяснил, что руку ветеран потерял как раз в Дакии.

Дарса на него разозлился и теперь избегал. Потому, едва увидев, ускорился, прошмыгнул мимо и стремглав взлетел по лестнице на третий этаж.

– Ну, что юноша, давай тепер-р-рь познакомимся в спокойной обстановке, без свидетелей, – сказал кот.

Говорил он медленно, растягивая некоторые звуки.

– Я Дарса, сын Сирма, – представился мальчик. Он решил, что нечего скрывать своё имя от волшебного кота.

Кот прогнулся, вытянул вперёд передние лапы, задрал кверху пушистую задницу и распушил хвост. Очевидно, это означало церемонный поклон.

– А как тебя зовут? – спросил мальчик.

– Моё настоящее имя слишком значимо, чтобы его произносить. По крайней мере до тех пор, пока мы не познакомимся ближе. Зови меня, как и все в этом доме. Признаться, это даже льстит.

– Почему?

– Ты не слышал о Ксенофонте? – фыркнул кот.

– Нет. Он чем-то знаменит?

– Он не слышал! – кот демонстративно повернулся в профиль, – с кем приходится работать!

– Прости меня, пожалуйста, – смутился Дарса, – я правда не знаю.

– Хорошо, – сменил гнев на милость кот, – сказать по правде, что сей муж, чьё имя я ныне ношу, хотя и знаменит служением Клио, но по сути своей скорее ближе к твоему соседу. Такой же солдафон.

– Какому соседу? – не понял Дарса.

– Этому однорукому легионеру Луцию.

– Ты его знаешь?

– Я знаю всех здешних обитателей. Должен признаться, Луцию я в некоторой степени завидую.

– Почему?

– Видишь ли, моя нынешняя служба несколько… претит моей натуре. Я как-то оказался не готов к вот этому всему.

– К чему? – спросил Дарса, но кот, то ли не расслышал, то ли не пожелал ответить, продолжил разглагольствовать.

– По мне бы тихое спокойное местечко, среди книг, в приятной компании собеседников, способных по достоинству оценить душу скромного философа. Но увы… Видать, тот, кто ещё вчера маршировал в строю дуболомов с тремя мыслями в голове, оказался достойнее. Я несколько разочарован, Дарса.

– Твоя служба… Что это за служба?

– Я, некоторым образом, епископ. Прошу любить и жаловать. Сандалиями не гонять и не наступать на хвост.

– Епископ? Это, вроде бы, тот, кто смотрит? – нахмурился Дарса, припоминая значение слова, не так уж часто слышанного.

– Да. Я приставлен сюда присматривать. Приглядывать.

– Присматривать? За кем?

– За тобой, Дарса. За тобой.

Глава XII
Друзья Рима

Апул, провинция Дакия

– Не бычи на меня, Тит! – защищался пекуарий, пятясь от закипающего Лонгина.

– Децим, я с тобой спокойно разговариваю, – отвечал Тит Флавий, заслуженный ветеран-отставник и всеми уважаемый декурион канабы, – и ты не верещи. Отдай шесть моих свиней и разойдёмся, как в море корабли.

– Не положено!

– Что ты несёшь? Я тебя уже дважды носом ткнул в договор. Вот, вполне ясно сказано – десятая доля.

– Шесть Тит! Здесь сказано шесть от шестидесяти!

– Ну а я о чём? Десятая доля и есть. Или ты, Децим, не умеешь считать?

– Нет тут никаких долей! Ты получаешь шесть свиней, если в легион доставят шестьдесят! А доставили пятьдесят!

Тит вздохнул.

– Ну хорошо. Пусть пять.

– Ничего подобного! По договору легион получает пятьдесят четыре свиньи. Но раз доставили пятьдесят, то легион нужного числа не получил. Стало быть, и ты ничего не получишь!

– Где⁈ Где это написано? – зарычал Тит, поднеся к самому носу пекуария вощёную табличку.

– Отвали от меня! – опасливо отпрыгнул от декуриона хранитель хрюкающего легионного довольствия, а также бекающего, мекающего и гогочущего, – не положено! И так шикарно живёте! Вас там сколько? Хер, да маленько, а целую десятую долю вынь да положь! А тут, между прочим, не только парням в кашу, но ещё и Геркулесу, и Нептуну, и Вулкану!

– А нам не надо Геркулесу, да? И до Нептуналий месяц почти. Новых пригонят.

– Иди к квестору, Тит! С ним препирайся. Можешь ещё с Аполлинарием поругаться. А я человек маленький. Не положено!

Тут к выходу загончика подошли два вчерашних тирона с вёдрами, полными свинского дерьма и Тит Флавий, поморщившись, ретировался.

– Геркулесу, как же… – проворчал он себе под нос, – хвост с ушами. А окорок Аполлинарий будет жрать…

Лонгин сплюнул с досады и побрёл в сторону квестория. Лагерь уже на треть оделся в кирпич и тёсанный камень, а главные здания, принципий, преторий и квесторий были закончены ещё раньше крепостных стен.

Вокруг, как обычно, жизнь била ключом. Маршировали на работы легионеры, командовали центурионы. Меж деревянных бараков распространялся знакомый запах солдатской похлёбки. Особенно необычно пахло возле валетудинария, рядом с ним прямо под открытым небом пара иммунов варили «тинктуру» и головокружительная смесь ароматов – лавр, шафран, перец, финики и греческое сдобренное смолой вино – натурально валила с ног.

Валетудинарий – госпиталь.

Лонгин сглотнул и поморщился. В его воспоминаниях запахи валетудинария никак не получалось связать с этим питьём. Где только парни ингридиенты достали? Чай не тёплые юга. В какой-нибудь там Сирии, у Шестого Железного, с этим нет никаких затруднений, а тут поди найди. Здешнее лето друг императора, мавретанец Лузий Квиет называл «зеленой зимой».

Возле Десятинных ворот мычала и хрюкала не доставшаяся Титу скотина. Он снова горестно вздохнул.

Десятинные ворота, противоположные главным, Преторианским, располагались в задней части лагеря. Возле них размещались бараки или палатки десятой когорты.

Декурионом канабы его избрали единогласно. Здесь, в Апуле, осталось полторы сотни отставников, ожидавших выделения земли. Ещё столько же разъехалось. Некоторые взяли деньгами. Кто-то дал на лапу начальникам, чтобы поспособствовали ускорению сего процесса. Иные за годы службы обзавелись патронами и те похлопотали за своих клиентов.

Патрон имелся и у Тита, да ещё такой, о каком только мечтать можно. Сам пропретор Публий Элий Адриан, ныне наместник в Нижней Паннонии. Возвратившись из успешного похода на север, он позвал Лонгина с собой, и Тит некоторое время колебался. На весы, где он взвешивал «уехать» и «остаться» легло и письмо от старого друга, Квинта Турбона, примипила во Втором Вспомогательном. Легион этот как раз в Паннонии стоял и Квинт звал Лонгина к себе. Аквинк, конечно, не так уж и близко от малой родины декуриона, но всё же и не сравнится с этой дырой.

Примипил – «первое копьё», главный центурион легиона.

Но Тит остался. Из-за Меды. Потому что решил для себя – если увезёт её на чужбину, то никогда не проломит стену отчуждения, недоверия и временами, как ему казалось, тщательно скрываемой ненависти.

Они поселились здесь, в Апуле. Марциал предлагал переехать хотя бы в Колонию Ульпию. Сам он теперь нёс службу там, в резиденции проконсула Децима Скавриана. Время от времени наезжал в Апул.

Лонгин колебался, постепенно склоняясь к идее согласиться с Гаем Целием. Свой дом в канабе он не спешил как следует обживать. Несколько раз спросил жену, хорошо ли ей здесь. Она неизменно отвечала «Да». Прошло полгода с того дня, как она… досталась ему. И до сих пор по большей части говорила лишь «да» и «нет».

Тит первое время не знал, как вести себя, как с ней обращаться. До самого конца зимы они спали раздельно и Лонгин опасался, что ночью она его зарежет. Пришлось набить морды паре насмешников, что, подглядывая за их семейной жизнью, которую не очень-то скроешь в маленьком городке, советовали ему входить к жёнушке в панцире и со щитом. Зубаскалы предлагали себя в качестве контуберналов. Прикроем, мол, со спины. Или, скорее, наоборот – отвлечём волчицу, а ты ей под хвост и задвинешь.

Отделав их по-свойски и выпустив пар, Тит Флавий почувствовал себя увереннее. Оказалось, что он вполне ещё это может – успешно бить морды. Раны, которыми его наградила проклятая тварь, зажили. И даже мелькнула мысль вернуться на службу. Но он её сразу отмёл, ведь, весьма вероятно, пришлось бы расстаться с Медой.

Только ближе к весне он, наконец, решился. Выпил для храбрости, ночью стащил с жены одеяло, задрал её рубаху до пупа и навалился сверху. Она не сопротивлялась. Он был уверен, что станет действовать нежно, но, как видно, едва владел собой, пыхтел и даже глухо рычал. Она прерывисто дышала. В какой-то момент ему показалось, что она отвечает, подаётся навстречу. И от этого у него будто крылья выросли.

Позже, прежде чем блаженно захрапеть, он думал, что, верно нет этой ночью во всей Ойкумене человека счастливее. И, конечно, не видел, как она размазывала по щекам слёзы.

Но отныне они спали вместе. Шли дни. Растаяли снега. Лонгин надеялся, что весна растопит и лёд в сердце жены. Он никогда не повышал на неё голос, обращался неизменно мягко, старался быть внимательным, но она оставалась столь же неразговорчивой, хотя на супружеском ложе стало получше. В одну из ночей, которые он всё чаще записывал в «прекрасные», Тит проснулся от того, что почувствовал, как Меда прижимается к нему всем телом. Она закинула бедро ему на живот и положила голову на грудь. Он лежал, боясь пошевелиться, не веря своему счастью.

Зажурчали ручьи, распустились листочки. Лонгин с головой погрузился в дела канабы. Меда дичилась всё меньше, но в какой-то момент стала необычно задумчива. Снова замкнулась в себе, и отвечала ему, только когда Тит к ней обращался.

А потом вовсе заболела. Так показалось Титу. Меда почти перестала есть, осунулась и побледнела. Когда они сидели вместе за столом, Меда не ела ни мяса, ни похлёбки. Только хлеб щипала мелкими кусочками. Тит допытывался, что с ней, но жена неизменно отвечала – всё хорошо.

Однажды утром она встала с постели ставить хлеб и тут же села обратно. А потом и вовсе прилегла.

– Что с тобой? – спросил Тит.

– Ничего. Голова не хорошо.

– Болит? Кружится?

– Да. Кру-жи-тся, – произнесла она по слогам, – пройдёт.

На латыни она говорила в целом сносно, понятно, хотя и нередко с ошибками. Лонгину было очень интересно, откуда жена знает язык, коматы ведь не знали. Все его расспросы о её семье ни к чему не привели. Она призналась только в том, что у неё был муж, но он погиб. Тит заподозрил, что Меда из семьи знатной только из-за её познаний в латыни. Дом жена вела умело, не хуже простолюдинок.

Как-то в беседе с Марциалом Тит осторожно поинтересовался, что тот об этом думает. Гай Целий совсем не удивился:

– Децебал всю дакийскую знать заставлял учить латынь и даже койне. Если она дочь тарабоста, запросто могли и её учить.

– Женщин-то зачем? – удивился Тит.

Гай Целий пожал плечами.

– Я думаю, отец её не просто из тарабостов, а из ближних царя. Раз такое рвение в исполнении его наказа проявил.

После таких слов Тит долго пребывал в смятённых чувствах. Сам-то из низов.

Он пощупал лоб жены. Горячий, а руки ледяные. Выходит, и правда, что заболела. Что же делать-то?

Лонгин побежал к лекарю.

Перед началом войны Траян щедро пополнил легионы медиками, ополовинив штаты частей, не задействованных в кампании. Кроме того, привлёк немало вольнонаёмных. Когда в Дакии всё закончилось, многие врачи оставили службу или уехали в свои прежние легионы. Отбыл в Аквинк с Адрианом и штопавший Тита Минуций Дентат. Ещё один врач Тринадцатого, грек Филон, сменил службу в легионе на новый городок, в надежде стать единственным и потому самым уважаемым врачом в округе. Теперь он пользовал канабу.

К нему Тит и прибежал, однако дома врача не оказалось. Раб Филона рассказал, что врач должен вернуться завтра.

Вот неудача, Тит задумался, не зная, как поступить дальше, где искать помощи. Тут, у дверей Филона, Лонгин столкнулся с Лицинией, хозяйкой лупанария, выстроенного ещё по осени. Женщина поприветствовала его и спросила:

– Ты что, Тит, заболел, что ли?

– Жена заболела, – буркнул Лонгин не слишком-то приветливо.

Помощи нет, а сейчас ещё эта языком зацепится. Лициния слыла изрядной болтушкой. Большая часть городских сплетен через неё распространялась.

– Ишь ты… Жена… – усмехнулась Лициния.

Лонгину её тон очень не понравился. Все эти бесконечные ухмылки, намёки, поддёвки и подначки окружающих, ещё вчера считавших его убеждённым холостяком, бесили неимоверно. Ему казалось, будто ночью у его дома выстраивается очередь желающих подглядеть в щёлочку. Да что там казалось – он пару раз действительно из дома вышел их гнать, до чего воображение разыгралось. Никого, конечно, там не было, но Тит всё равно не мог успокоиться.

– Чего ухмыляешься? Тебе какое дело до моей жены? – взвился декурион.

– Да никакого. Я может за тебя переживаю. Смотрю издали на твою дикарку – совсем ведь деревянная, а ты извёлся весь.

– Да пошла ты.

– Не, лучше ты сам заходи.

– Куда? – не понял Тит, – зачем?

Сорокалетняя бывалая тётка бесстыдно почесала себя в паху.

– Расслабишься в кои-то веки. Я тебе скидку сделаю.

Тит сплюнул. Решил, что пререкаться с бывшей «волчицей» – уж вовсе недостойно. Потому просто сказал рабу:

– Как только твой хозяин вернётся, первым делом дай мне знать.

– Почему это ты первый! – возмутилась Лициния, – мне совсем худо, так что я первая должна к Филону попасть! Я еле на ногах стою! Всё здоровье потеряла из-за таких, как ты, вояк! И теперь на старости лет не пожить спокойно! Мигренями страдаю! Мне первой к Филону надо! А твоя жена молодая ещё! Что с ней такого может быть?

Тит понял, что, если сейчас просто уйдёт, так эта пышнотелая баба так вперёд и пролезет, не переставая орать о произволе декуриона.

– Господин, что с женой-то твоей? – спросил раб – ты расскажи, я передам хозяину. Он решит к кому первому идти.

Лонгин покосился на Лицинию и процедил:

– Лихорадит её. Бледная, ветром шатает, от еды отказывается.

– Ха! – неожиданно сказала Лициния, – так это не болезнь. Ты сейчас должен Юноне и Весте жертвы поднести. И нечего почтенного Филона дёргать.

– Не болезнь? – опешил декурион, – а что?

– Ты чего, Тит? Совсем дурной? У неё уже сколько времени крови нет?

Лонгин фыркнул.

– Да заняться мне нечем, только за вашими бабскими делами следить.

Лициния покачала головой.

– Ох и темнота ты. Из лесу, что ли, вышел?

– Да чего случилось-то? Говори толком!

– Непраздна она, старый ты дурак! – заявила Лициния и скрестила руки на необъятной груди.

– Что? – опешил Лонгин, попятился, а потом, едва не грохнувшись в грязь, повернулся и побежал к дому, спотыкаясь на каждом шагу.

Меда встала с постели и варила кашу, но Тит сразу увидел, что лучше ей не стало. Он подхватил жену на руки, закружил, расцеловал.

– Убьёшь… – прошептала она, испуганная неожиданной радостью мужа.

– Почему молчала? – спросил он, улыбаясь.

– Боялась… – прошептала она, – что с ребёнком-то будет…

– Дурёха моя, да чего бояться-то? Ведь не рабыни сын! Законный! Римский гражданин он будет! Чего бояться-то?

И тогда Меда впервые за долгие месяцы смущённо улыбнулась.

– А если дочь?

Тит не ответил, снова поцеловал.

Нельзя сказать, будто стена между ними в одночасье рухнула, но всё же первый удар тарана вышел таков, что стало ясно – эта крепость не устоит.

* * *

Лонгин остановился возле квестория и некоторое время раздумывал – зайти поругаться или махнуть рукой?

Или пожаловаться Марциалу? Он как раз третьего дня приехал. Тит представил, с какой миной на лице Весёлый Гай будет слушать «дело о свиньях» и идти к нему расхотелось.

Он двинулся к лагерным воротам. Едва поравнялся с преторием, как навстречу ему попалась вереница всадников. То были эксплораторы, но не его бывшие товарищи-паннонцы. Другие. Однако одного из них Тит узнал. И немало удивился.

– Батюшки! Балабол? Да ты ли это?

– Он самый, – недобро оскалился Гней Прастина, спешиваясь.

Лонгин уставился на него, разинув рот. Балабола он знал легионером, но тот сейчас был облачён в кольчугу ауксиллария, да ещё и приехал верхом.

– Рот-то захлопни, Тит, а то ворона залетит, – усмехнулся Гней и поинтересовался, – давненько не видал тебя. Как сам? Бабу, говорят, завёл?

Декурион не ответил.

– Что с соблибцеб-то деладь, Гдей? – раздался голос ещё одного всадника.

– К Хмурому тащите, – велел Прастина.

Лонгин повернул голову и увидел гундосого Авла Назику. У того за спиной поперёк конского крупа висел вниз головой… ребёнок. Мальчик лет двенадцати.

Носач и ещё один эксплоратор сдёрнули его с лошади. Он не сопротивлялся и вообще не подавал признаков жизни. Его потащили в преторий.

– Вот такие, сука, дела, Тит, – сказал Балабол, сплюнув, – вот так выйдешь за ворота, пёрнуть не успеешь, а у тебя уже стрела в жопе. Вот таким, сука, говном малолетним пущенная.

Он поскрёб заросший щетиной подбородок.

– У тебя, говорят, баба-то из этих? И как, хер не откусила ещё? Ты осторожно ей присовывай, у них там, сука, зубы.

На скулах Лонгина заиграли желваки. Он грустно подумал, что отделать Балабола, как прежних зубоскалов не выйдет. Но пальцы сами собой снова сжались в кулак.

Гней, однако, того и не заметил. Снова сплюнул и вошёл в преторий. Тит остался стоять столбом и оторопело хлопать глазами.

Наружу вышел Назика.

– Вы как здесь оказались? – спросил Тит.

– Да бот, – пожал плечами Носач, – стгеляли.

– Кто?

– Эти, – он кивнул в сторону претория, – лобим, каоче. Оди стгеляют – бы лобим.

– Не, я не об этом.

– А, – догадался Авл, – что эксблогатоы бы тебегь? Так это Атгиан пгидумал. Гдей таб, да себеге, его зак’ыл од одгого богзого хега, бот Атгиан и сказал Хмугому взять дас в нубег. Твагь лобить.

– Тварь ловить? В нумер?

Нумер – отряд, не входивший в легион, алу или отдельную когорту. Служивших в нём называли нумерии.

– Ага.

Теперь всё ясно. Действительно, после возвращения из северного похода Адриан посоветовал Марциалу сформировать нумер из лучших бойцов для поимки ликантропа. Ходили слухи, будто Гней Прастина весьма отличился в бою при Поролиссе. Его и взяли. Ясно теперь, почему он здесь и в таком виде. А командовать нумером поставили Сальвия Бесса. Тит не видел его уже довольно давно. Бесс постоянно мотался по лесам.

– Гдей дубал, его бобысят, – продолжал Авл, – а тут такое. Ди то, ди сё… Бгоде даггадили. А вгоде и дет. Злится.

– Что это за мальчишка?

– Да хег какой-то соблибый. Стгелял. Тгое было. Двогих пгигезали, а этот жибой ещё. Вгоде. Когайодод бы искали. Гога это их. Сбящеддая.

– Не нашли?

– Даддёб ещё, – пообещал Авл.

Он и остальные эксплораторы повели лошадей к коновязи, а Лонгин, наконец, увидел Бесса. Сальвий, теперь декурион, шёл пешком и вёл коня в поводу. Подчинённых вперёд пропустил, а сам задержался по какому-то делу у Преторианских ворот.

– Привет, Тит, – приветствовал он старого друга и бывшего командира бесцветным голосом.

Они обнялись. Лонгин сразу отметил, что Бесс совершенно вымотан.

– Тяжко, Марк?

Сальвий вздохнул.

– Знаешь, Тит, мне давно уже кажется, что это не кончится никогда. Они продолжают стрелять нам в спины. Тут почти не осталось мужчин, так подростки стреляют. В этот раз трое. Двоих мы там и бросили, на съедение волкам. Одного притащили, может Хмурый из него что-то вытрясет.

– А что гора?

Сальвий сплюнул.

– Это призрак какой-то. Я двум проводникам из коматов перерезал горло. Ну, не сам. Балаболу велел. Он такое с радостью исполняет.

– Зачем? – спросил Тит, догадываясь, каким будет ответ.

– Кругами водили. Пытались мы сами искать. И вот вроде есть тропа и хорошая такая, видно, что не козья. Ходят по ней и верхом ездят. Идёшь и вдруг к началу возвращаешься.

– А про тварь что узнать удалось?

– Толком ничего. В окрестных деревнях никто ничего сказать не может. Смотрят исподлобья и молчат. Пытались с пристрастием допрашивать. Без толку. А в той деревне, возле кастелла, ты уж знаешь – никого не нашли. Вот оттуда ему кто-то помог, но все ушли.

– На Когайонон?

– Да, – кивнул Бесс, – я уверен. Больше некуда. Мы тут за эти полгода каждый куст обшарили.

Мимо них пробежал запыхавшийся легионер, нырнул в преторий. Очень скоро вышел обратно. Вместе с Марциалом и Балаболом.

– Тит, – приветствовал Лонгина кивком Гай Целий, – ты чего здесь? По делу?

– Ну… есть кое-какое, – признался Лонгин, – не срочное.

– Тогда потом. Пошли к воротам, глянем. Ты тоже, Марк.

– Что там?

– Докладывают – какие-то варвары. Конные. Много. Марк, они же на хвосте у тебя приехали. Ты не заметил?

Сальвий устало помотал головой. Последние несколько миль до крепости он только и делал, что мечтал об отдыхе и ничего не замечал вокруг.

– Конные? – удивился Лонгин, – они ещё и конные тут ездят? Неужто не всех перебили? Я было подумал, что мужчин совсем не осталось, раз вы взялись за детей.

– Не «вы», а «мы», Тит, – поправил Марциал, – ты по сегодняшнего мелкого лучника? Таких хватает. Пока. Но скоро они закончатся.

Сальвий скептически хмыкнул.

Гай Целий двинулся к Преторианским воротам. Тит и Бесс шли рядом.

– Как только ты найдёшь эту их священную гору? – спросил Лонгин.

– Ты проболтался? – Гай Целий, покосился на Сальвия.

– Нет, не он, – вступился за товарища Лонгин.

– Значит, Носач. Да, ищем. Как и тварь, которая едва не свела тебя с Хароном. Ниточки, знаешь ли, на эту самую гору ведут.

– Ниточки? – удивился Лонгин.

– Тонкие, да. Но есть. Прикинь, я не так давно совершенно случайно узнал, что тот борзый рубака, про которого рассказывал Адриан, тоже с сей горы приехал.