Текст книги "Дети ночи (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 34 страниц)

Глава X
Умные книги

Жизнь в провинции куда приятнее, чем в огромных городах. Те, полисы, что в своё время были столицами великих держав, не идут ни в какое сравнение с уютными и зажиточными Филиппами. Взять, к примеру, Эфес, в котором Диоген жил в годы юности. Там вечная толчея, огромные толпы народа снуют по улицам. Среди них полно искателей лёгкой наживы, попросту проходимцев.

Некоторые выдают себя за прорицателей, оракулов никому не известных богов, жрецов неведомых культов. Сочиняют туманные пророчества, которые можно толковать так, что они подходят на все случаи жизни, и потом гребут лопатой деньги с доверчивых простаков.

Хуже иных бед в большом городе – приезжие варвары. Глядят на храмы и статуи, разинув рты, оскорбляют достойных граждан своим видом, дикарской одеждой и нечёсанными бородами. К женщинам относятся без почтения, норовят оскорбить, ибо не знают, как отличить добропорядочную матрону от «волчицы».

Но и жизнь в глухой деревне Диогена не привлекала. Совсем не хотелось оказаться в такой дыре, где тогу надевают только собираясь на похороны соседа. Вокруг сплошь неграмотные пастухи, потому разговоры ведутся лишь о погоде и приплоде скота. А крестьянин, который владеет упряжкой мулов, мнит себя богатым хозяином жизни.

Только Луций успешно доказал сам себе неудобство больших городов, как тут же озадачился вопросом: «А Рим?»

Вот на это он ничего ответить не смог, ибо там не бывал. Но не просто же так, когда говорят «Город», всякому понятно, о каком речь. Видать, столичная жизнь всё же особенная.

Диоген мысленно, а иногда вслух, вёл диалоги сам с собой, называя их риторическим упражнениями. Надеялся отточить мастерство и вскоре поразить слушателей, которые обязательно оценят его таланты. Лучше бы, конечно, разбирать судебные дела, но на огорчение Луция он их доселе не касался никоим образом. Как тут станешь великим оратором? Вот и приходилось придумывать состязания из головы.

Однако, на своё счастье, в библиотеке он нашёл несколько сочинений Цицерона и увлёкся речью в защиту Клуенция. Она была сшита в виде новомодного кодекса в мягком переплёте из козьей кожи. Эта книга второй день лежала на его столе, а на ближней полке за спиной несколько свитков из дела против Верреса.

Афанасий, хозяин инсулы, где он обосновался, весьма воодушевился, оценив лёгкость, с которой Луций согласился на условия оплаты. Однако, всё же немного покривился и покусал губу. Диоген не понял причины сего недовольства, но не стал допытываться. К тому же и домочадцам пекаря, и соседям Софроники он, вроде бы, пришёлся по душе. Все сразу оценили его подвешенный язык и начитанность. С ним было приятно поговорить о том, о сём, он знал и повидал многое. И охотно делился знаниями о вещах, как возвышенных, так и приземлённых. Служба в легионе избавила его от многих иллюзий и наделила немалым опытом в разных сферах, хотя товарищи так до самой отставки Луция и считали его белой вороной.

К своей работе он быстро привык. Даже не ожидал, как резво у него пойдёт торговля книгами. Никто не попрекал его этим занятием. Несколько дней подряд в лавку Софроники люди заходили просто поглазеть на нового управляющего, перекинуться с ним парой слов. Смотрели странно, но он быстро выяснил причину. Не тушевался, обращался доброжелательно и быстро располагал людей к себе. Он даже сумел продать паре таких случайных зевак свитки с собранием скабрезных стихов Валерия Катулла.

У Миррины Луций выяснил, что его предшественник был не таков. Замкнут, рассеян и погружён в свои мысли. Она сказала, что говорить с Метробием было трудно, да и не о чем. А вот с Луцием – другое дело. Диоген с первого дня заметил симпатию девушки к своей персоне.

Утро он начал в хорошем настроении. Первые три дня тщательно запоминал списки того, что имелось в лавке. Это было очень трудным делом, поскольку в процессе он несколько раз начинал читать какую-то книгу и тонул в ней. Так случилось, например, с записками Цезаря о Галльской войне. И если вот только что Луций предавался мечтам, о том, как станет вторым Цицероном, а ещё лучше Квинтом Гортензием, то теперь задумался о сочинении Notae de Bello Dacico. И уже слышал, как наяву, восторженные отзывы:

«Читал? Поистине восхитительно! Подумать только, простой легионер, а какой слог! Не хуже, чем у Божественного Юлия!»

От грёз Диогена отвлёк покупатель. В лавку вошёл юноша лет семнадцати на вид, в добротной тунике и плаще, но какой-то нескладный. С тощей шеей и взлохмаченными волосами. Он неловко потоптался на пороге, а потом переступил его и уселся в кресло, на которое любезно указал Диоген.

– Я хотел бы купить книгу. Ну, как бы, в подарок. Как бы, для девушки. Чтобы ей понравилось. Ну и, чтобы она всё поняла. Посоветуй мне.

Диоген смотрел на парня озадаченно. Надо же. На вид отпрыск состоятельного семейства. Родился на земле Эллады, отсюда пошли и философия и риторика. А он двух слов связать не может. Что за постыдное косноязычие! Тем более странно, что он решил подарить молодой женщине именно книгу, а не дорогие духи.

Неужели не понимает, как надо себя вести с женщинами? Если его избранница гетера, то лучшим подарком послужит звонкое серебро или украшение, на него купленное. Драгоценности пробуждают страсть в женщинах гораздо легче, чем стихи. А если вздыхает о деве из хорошей семьи, то свиток со стихами тем более не подойдёт.

– Послушай меня, – Диоген обратился к парню таким тоном, будто разговаривал с любимым младшим братом, – чтобы понравится прекрасной девушке, следует поступать иначе. Послушай:

'Лжива богиня надежд, но без нее не прожить.

Если принес ты подарок – тебя уже может и бросить

Женщина: взятое – с ней, и не упущена дань.

Если же ты не принес – будет ждать и надеяться будет'.

– Чё? – вытаращился на него юноша.

Диоген вздохнул с видом опытного волчары:

– Если ты просто предмету своих воздыханий подарок отправишь, Анакреонта стихи или Сафо, страсть они в юной душе пробудят. Но не к тебе. А к мужчинам другим. Надо тебе самому стать желанным для дев и выучиться, как изящно вести себя в обществе милом! Короче говоря, тебе стоит прочитать Овидия!

С этими словами Диоген поднялся и выбрал на полке свиток в расписном футляре. Немного размотав его, прочитал наугад:

'Будь уверен в одном: нет женщин, тебе недоступных!

Ты только сеть распахни – каждая будет твоей!'

– Овидий? – переспросил юноша, – ну он же этот, как бы… Короче.

– Тебя что-то смущает?

– Ну, он, короче, непристоен, вроде. Мой наставник говорит, что такое нельзя читать благородным юношам.

– Конечно можно! Ты же хочешь нравиться женщинам? Только не дари ей свиток, а сам прочитай и действуй, как советует Назон.

Парень рассеянно отсчитал деньги и удалился почти бегом. Видимо, торопился просвещаться.

Диоген усмехнулся и записал на табличке название проданного сочинения и цену. Сгрёб сестерции в ящичек под столом.

Довольно долго никто не заходил. Диоген достал свиток из пятой книги Bello Gallico, начал разматывать. Он остановился на рассказе о доблестях неких центурионов, Луция Ворена и Тита Пуллиона, но никак не мог найти это место. Подумал, что Софроника не так уж и ошибается, отдавая предпочтение кодексам. Ведь там можно было сделать закладку.

Искусственной рукой он с каждым днём орудовал всё ловчее. Вкладывал в «пальцы» край папируса, прижимал и разворачивал свиток так, что тот не рвался, не мялся и не выскакивал из зажима. Даже Софроника впечатлилась искусством мастера.

Скрипнула дверь, вошёл новый посетитель. Да такой, что Диоген вздрогнул, будто школьник, застигнутый наставником за рисованием непристойных картинок.

Вошедший мужчина был высокого роста, седовласый, но с военной выправкой. Сразу видно – ему уместнее рядиться не в тогу, а в полудамент.

Полудамент – римский военный плащ, который носили старшие командиры.

Диоген против воли вытянулся по струнке, судорожно вспоминая, в порядке ли его одежда и оружие.

– Приветствую. Я Калвентий Басс, – представился незнакомец.

Имя иринарха было уже знакомо Диогену, за несколько дней жизни в Филиппах он успел услышать о нём пару-тройку занятных историй.

Луций почтительно ответил на приветствие и назвал себя.

Калвентий скользнул взглядом по искусственной руке Диогена, прищурился:

– Ветеран?

– Так точно!

– Пятый Македонский?

– Нет, Первый легион Минервы! – бодро ответил Диоген.

Ему и в голову не пришло удивиться догадке Басса. К тому же весьма польстило обращение «ветеран».

– Отлично, отлично, – сказал Калвентий и присел в кресло.

Он не стал долго тянуть и сразу перешёл к делу:

– Хотел с тобой познакомиться, – пояснил Калвентий, – ты человек новый, я поясню. Одной из своих главных обязанностей, вернее, долгом, считаю помощь отставным легионерам. Дабы достойные сыны отечества могли занять почётное место в городе и после окончания службы.

Речь у иринарха вышла довольно искренней. Не похоже, чтобы подобные слова произносили из одного лишь чувства долга.

– Потому я хотел бы поближе с тобой сойтись и содействовать, если случиться в том нужда. Город у нас хороший, я вот в своё время тоже решил в Филиппах остановиться. Всё есть, чтобы приличному человеку свою жизнь устроить.

– Да, город мне понравился, – согласился Диоген, – я вообще думал сначала осмотреться, хотел бы в будущем заняться подобным делом, как здесь. Только не на чужой службе, а на себя трудиться.

Он обвёл рукой лавку. По правде сказать, эта мысль у него только сегодня оформилась в определённое желание. Риторика, судебные речи, это хорошо, но и такая торговля ему скорее нравилась.

– Хочу вот опыта набраться, да и связи приобрести, – Диогена потянуло на откровенность, – книгами торговать увлекательно, да и неплохие деньги приносит.

– Но в книгах надо хорошо разбираться, невежда в таком деле успехов не добьётся, – задумчиво сказал Калвентий, разглядывая многочисленные папирусные свитки.

– Так точно! Думаю, справлюсь. Где наша не пропадала.

– Это верно. Про твой легион я наслышан. Он, вроде, из тех, что более других в Дакии повоевали? И командует им родственник цезаря?

– Так точно, претор Адриан. Ну, то есть, он сейчас уже пропретор, наместник в Паннонии.

– Бравые парни, которые взяли Красную Скалу и Сармизегетузу, добьются успехов в любом деле, – отвесил комплимент иринарх.

Диоген заулыбался, прямо расцвёл.

– А скажи мне, сынок, не замечал ли ты чего-нибудь подозрительного в лавке? Может, какие-то люди приходили, которые на обычных горожан не похожи? – осторожно спросил Калвентий.

– Нет, ничего такого не было. Хотя я тут всего несколько дней, но подозрительного не заметил.

– Ты, полагаю, знаешь, что случилось с твоим предшественником?

– Наслышан. Хотя не уверен, что мне известны все подробности. Бедняга, – посочувствовал Луций Метробию.

– Подробностей, увы, пока никто не знает. И про пропавшую книгу тебе известно?

Диоген кивнул.

– Книга и правда дорогая и ценная?

– Я сам, конечно, не видел, но Софроника такое говорила, да.

– О чём эта книга?

– Мне точно не известно, – признался Диоген, – но госпожа Софроника собиралась отослать копию Плутарху из Херонеи. Он, вроде как пишет жизнеописание Марка Красса, триумвира, и эта книга могла бы стать ему подспорьем.

Калвентий кивнул и откинулся на спинку кресла. Скользнул взглядом по кодексу на столе с речью Цицерона. Заинтересовался.

– Позволишь взглянуть?

Диоген протянул ему книгу, всем своим видом показывая, что преподносит величайшую ценность. Басс усмехнулся. Прочитал вслух заглавие:

– «В защиту Авла Клуенция Габита».

Раскрыл наугад и прочитал первое, что попалось на глаза:

– «Что это за невероятный, необычный, небывалый способ отравления – давать яд в хлебе? Разве это было легче сделать, чем поднести его в кубке? Разве яд, скрытый в куске хлеба, мог проникнуть в тело легче, чем в случае, если бы он был весь растворен в питье? Разве съеденный яд мог быстрее, чем выпитый, проникнуть в жилы и все члены тела?»

Калвентий поднял взгляд на Диогена.

– А эта книга о чём?

– О, она весьма интересна. Это речь Марка Туллия Цицерона в защиту человека, по закону Корнелия обвинённого в отравлении.

– Закон об убийцах и венефиках?

– Да, он самый.

– И что? Защита была успешна?

– Тут об этом не сказано, – честно признался Диоген, – но ход дела очень увлекательный. Там множественные отравления, суды тянулись несколько лет, и сопровождались кривотолками о подкупе судей. И обвинитель, и обвиняемый подозревались в попытках убийства друг друга ядами.

Калвентий хмыкнул. Диоген добавил смущенно:

– Я ещё не дочитал до конца. Подозреваю, Марк Туллий раскроет там колдовство.

– Даже так?

Иринарх почесал колючий подбородок. Помолчал. Он будто хотел о чём-то спросить Луция, но… стеснялся, что ли. Хотя столь сурового серьёзного мужа сложно было в таком заподозрить. Наконец, всё же решился:

– Скажи-ка, Луций. Вот ты служил в Первом легионе, а он воевал в Дакии. А не слышал ли ты неких разговоров… о всяких там ликантропах?

Луций удивился и чуть было не сказал «нет», ибо прекрасно помнил запреты Марциала и обещания всяческих кар. Но ведь были…

– Д-да, – ответил он всё же неуверенно.

– Слышал? Действительно? – Калвентий даже привстал, – значит, это правда? Тиберий не врал?

– Об этом много говорили в лагере, в Апуле, – признался Луций, – в самом конце войны, перед выступлением против недобитых варваров. Я потерял в том деле руку.

Сказал он это голосом вовсе не скорбным, а даже как будто с некоей гордостью. Он не раз вспоминал злополучную последнюю битву Дакийской войны. Холодный заснеженный лес, варваров, которые рубились так, будто уже попрощались с миром живых и хотели лишь забрать врагов с собой, в царство смерти. И страшную боль, от которой он едва не умер, когда один из них отрубил ему часть руки. Воспоминания, в общем-то, безрадостные. Но сейчас он чувствовал, что увечье возвысило его в глазах иринарха.

– В деле с ликантропом?

– Нет, в битве с варварами.

– А что ты знаешь о звере?

– Ну… – замялся Луций, – по правде, немного. Он перебил немало наших. Один раз даже прямо в лагере. Но я не видел, его быстро изгнали, дело было ночью. Потом мы выступили с «быками» на север и чем всё кончилось, я не знаю.

– И что же, действительно, это был получеловек-полуволк?

– Я не видел. Но кто видел, говорили, что это страшная зубастая тварь. Здоровенная. Ходили слухи, что её невольно призвал из оркова царства тот декурион, что привёз цезарю голову Децебала.

– Тиберий Максим? Он сейчас здесь живёт, в Филиппах. Мой помощник в деле Метробия.

Настала очередь удивляться Луцию.

– Я не то, чтобы знаком с ним, – сказал Диоген, – видел в прошлые Сатурналии. Не уверен, что он меня вспомнит.

Калвентий вздохнул.

– Н-да. Ликантропы, эмпусы… Как всё стало сложно. Нет, чтобы по старинке резать людей, за деньги. И мотивы простые, и что делать с такими душегубами понятно, да и ловить не так уж сложно. А с этими как?

Он вновь посмотрел на книгу, которую всё ещё держал в руках.

– И венефики-отравители… Ладно. Пожалуй пойду.

Басс шагнул к двери. Остановился.

– Слушай, а продай-ка мне эту книгу про отравителей.

– Она пока всего одна, – смутился Диоген, – и редкая. Госпожа Софроника желает, чтобы такие перед продажей переписывали.

– Ну так перепиши. Я её куплю, обещаю.

Диоген воссиял. Определённо, у него открылся новый талант. Вот бы его превратить в талант полновесный.

Талант – античная мера веса, около 26 килограмм.

Калвентий попрощался с Луцием, условился с ним встретиться, если узнает что-то новое. И удалился.

Не успел Диоген вернуться к чтению, как перед входом в лавку восьмёрка рабов опустила на мостовую роскошные носилки. В них приехал молодой мужчина, одетый богато, совсем не по эллинской моде. Он вошёл внутрь, поглядел на Диогена, будто муху увидел, и сказал небрежным тоном:

– Ты новый раб Софроники? Я оставлю подарок для твоей хозяйки. Смотри, отдай его только в её руки, в целости передай! Я потом всё проверю и спрошу, если что не так!

Ну, вот, началось. То самое, о чём его предупреждала Софроника.

– Уважаемый! – новоиспечённый книготорговец ответил громко, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, – я человек новый, потому сам представлюсь. Моё имя – Луций Корнелий Диоген, я римский гражданин и отставной легионер. И уж, конечно, не раб. А теперь, пожалуйста, назови своё имя!

Незнакомец поначалу не сказал ничего, слов не нашлось. Он ошалело посмотрел на Луция, будто статуя заговорила с ним человеческим голосом.

– Я Гай Юлий Антиной, – ответил он, справившись с удивлением.

Тон, впрочем, так и остался высокомерным.

Антиной положил на стол нечто, завёрнутое в вышитую ткань и сказал Диогену:

– Отдай это… – он скривил губы в усмешке, – своей хозяйке. Гражданин.

Он вышел наружу. Луция хотя и разозлил пренебрежительный тон молодого человека, но любопытства не убавил. Диоген выглянул за дверь, посмотреть, что это за чудо его посетило.

Красавчик важно сел в лектику, рабы подняли её и удалились.

Диоген уже хотел вернуться в лавку, но тут заметил, что и за визитёром, и за ним самим наблюдали ещё двое молодых людей, одетых в белоснежные тоги. Один из них был довольно толст, на его пухлых пальцах блестело по перстню. Другой выделялся меньше.

– Смотри-ка опять Антиной в лавку Софронике заходил. Домой она его не зовёт, так он сам сюда таскается, – сказал толстяк, – как собачка.

Его приятель ответил:

– Не пойму, чего он за ней увивается. Она же старуха совсем. Шутка ли, за тридцать уж. Пора внуков нянчить. Был бы он беден, а она, наоборот, богата, я бы ещё понял.

– Да уж, с его-то деньгами клеиться к саге…

Правая рука Диогена сжалась в кулак. На скулах заиграли желваки. Богатенькие мальчики это заметили.

– Смотри, смотри! Недоволен! – хохотнул толстяк.

– Сейчас загавкает! Пошли-ка, Агелай, тут злая собака!

Они удалились.

Диоген вернулся в лавку. Остаток рабочего дня прошёл для него спокойно. Зашли ещё два человека, посмотрели кое-какие свитки, но ничего не купили. После полудня уже никто не пришёл. Диоген остался в одиночестве.

Он продолжил разбирать книги. Большим спросом пользовались любовные истории, описания дальних странствий и приключений. Такими было заполнено несколько шкафов. Диоген зашёл во внутреннее помещение лавки и начал увлеченно рыться в свитках.

Пока перебирал их, заметил, что в шкафах развелась паутина. Верно говорила Софроника, от неё спасу нет.

Один из папирусов выскользнул из футляра. Диоген подобрал его и хотел уже поставить на место, но не удержался и чуть развернул.

И обмер.

То было сочинение о двух влюблённых, которые преодолели множество препятствий на пути к счастливой жизни. Называлось «Габроком и Антия». Написана книга была несколько коряво, но лет шесть или семь назад Луций считал её гениальнейшим творением.

Ну ещё бы. Именно он сию книгу и написал.

Цель тогда преследовал простую – развлечь Юлию. Дорогие подарки он делать не мог, но решил подарить нечто удивительное. Своей цели книга достигла, Юлия поняла, на что так изящно намекает Диоген, сочиняя про преодоление препятствий меж любящими сердцами.

Ему стало стыдно. Сейчас он понимал, что история вышла редкостной ахинеей, и не стоила чернил и папируса, на неё потраченных.

Эта книга вроде бы осталась в библиотеке у Цельса после поспешного бегства из Эфеса. Как она оказалась в лавке Софроники?

Книга была подписана, как «сочинение неизвестного автора из Эфеса».

Луций растерянно рассматривал её и уже хотел сунуть за пазуху, но тут неожиданно обнаружилась сова. Когда она влетела в лавку? Он не заметил.

Клефтис уселась напротив Диогена, склонила голову и заухала. Луций почувствовал себя неуютно, будто его человек застал за непотребством, а не птица.

– Это вообще-то моя книга, – сказал он недовольным тоном, – но раз ты настаиваешь, так уж и быть, поставлю на место.

Глава XI
Быть котом непросто

– Вот, смотрите. Я делаю шаг вперёд-вправо, обвожу его щит и колю подмышку. Что он сделает, Тетраит?

Коротко стриженный каппадокиец, прозвище которого означало «Четырёхкратная честь» и было получено за четыре победы в один день, кончиком деревянного меча лениво почесал свое заросшее щетиной горло и ответил:

– Просто повернёт щит, чтобы прикрыть бок.

– Верно, а вот так вы этому помешаете, – Ферокс прижал своим щитом правую кромку скутума лопоухого тирона к его телу, – ясно?

– Да, наставник.

– Пруденций, поработай с ним. Палемон, чем ты там занят? Покажи им, как опустить щит. Тетраит и вы двое, за мной, – скомандовал доктор.

Палемон, занимавшийся с гопломахами и ретиариями, отвлёкся от своих подопечных, щёлкнул пальцами:

– Книва, ко мне!

К помощнику доктора приблизился молодой германец, обучавшийся, как мирмиллон.

– Целер, работаешь с ним.

Знакомец Палемона по путешествию из Фессалоникеи, вооруженный, как «фракиец» кривым мечом и почти квадратным щитом-пармулой встал перед германцем.

– Сначала медленно.

– Медленный Целер! – хохотнул из-за спин тиронов гопломах Персей, не отвлекаясь от «маятника».

Целер – «быстрый».

– Поговори мне ещё! – раздался грозный голос Палемона, – тебе отдых не давали!

– Книва, щит выше!

Молодой германец повиновался, принял стойку. Тренировочный скутум, весивший аж полталанта, заметно тяжелее легионерских щитов, прикрывал его от колена до подбородка.

«Фракиец» шагнул вперёд и ударил нижней кромкой пармулы в верхнюю часть умбона на щите противника, увлекая его вниз. Книва скутум не удержал, открыл плечи и Целер мигом обозначил укол в шею.

– Такое провернуть может только «фракиец» против мирмиллона, – объяснял Палемон четверым стоявшим перед ним тиронам, – секуторы и мирмиллоны между собой н арене не встречаются.

– Почему? – спросил один из молодых.

– Римлянам не нравится это зрелище, – объяснил Палемон, – очень уж похоже на гражданскую войну.

– У провокаторов тоже такие большие щиты, – заметил другой тирон, попавший в школу пораньше остальных и косивший под знатока.

– У провокаторов нет умбонов, – возразил Палемон и спросил, – как мирмиллон может держать «фракийца» на расстоянии?

Молодые пожали плечами.

– Книва! Руку со щитом вперёд, щит горизонтально! – распорядился помощник доктора.

Германец повиновался.

– Вот так и стой. Это называется наложение щита.

Палемон тоже взял скутум и повторил позу германца, не давая Целеру приблизиться, смещаясь влево-вправо. Как «фракиец» ни танцевал перед ним, подойти для укола не смог. Тогда он попытался пройти низом, намереваясь подрезать выставленную вперёд левую ногу наставника. Но каким бы стремительным не был рывок Целера, Палемон оказался быстрее. Его скутум рухнул вниз, прикрывая ногу, а меч скользнул по шее гладиатора.

– Вот так. Мирмиллон, секутор и провокатор нижней кромкой щита могут ломать колени и голени. И по ступне можно ударить. Ещё раз.

Они вернулись в прежнюю стойку и вновь Палемон удерживал «фракийца» на расстоянии, вытянув вперёд щит.

Тем временем рука молодого германца, которому никто не велел менять позу, заметно затряслась. А вот скутум Палемона оставался неподвижен весьма продолжительное время, будто держал его не человек, а бронзовая статуя.

Книва скорчил рожу и уронил щит.

– Дохляк, – прокомментировал Палемон, – ну, чего уставились? Все делаем это упражнение! Руку на уровень плеч! Щит горизонтально!

Тироны повиновались.

– Вот так, – Палемон прохаживался вдоль строя, – а теперь усложняем. Выпад левой ногой! И вернуться. И выпад. И раз! И два!

Неподалёку Урс работал сразу двумя щитами, будто крыльями махал.

– Сменили руку! И раз! И два!

– Тройка! – командовал подле столбов Ферокс, – в голову! Сбили вниз! Подмышку! И снова! Одним движением! Не замирать! В голову, сбили, и подмышку! Быстрее! Раз, два, три!

– А теперь, – распорядился Палемон, – щит над головой и вокруг двора кругом! Тридцать кругов и сменить руку! Вперёд!

Отправив тиронов в забег, Палемон вернулся к занятию, от которого его оторвал Ферокс. Несколько гопломахов и ретиариев выполняли «маятник» – перехватив копьё возле тупого конца, совершали махи руками влево-вправо так, чтобы наконечник оставался в одном и том же положении. Работали они в парах. Противник у каждого выполнял обратное упражнение – описывал своим копьём подкову вокруг наконечника напарника. Древки не должны были соприкасаться. Каждое соударение Палемон обещал покарать десятью кругами по двору со щитом над головой. И не с маленькой пармулой, как рассчитывали гопломахи.

Продолжалось это довольно долго, многие парни уже вовсю скрипели зубами.

– Достаточно.

Гладиаторы шумно выдохнули и опёрлись о копья.

– Сил нет?

Гладиаторы закивали.

– Врёте, не устали. Вы просто жопы ленивые, не понимаете, что леность в школе дорого встанет на арене. Берите пример со слонов.

– С каких слонов? – спросил один из гопломахов.

– С обычных, у которых хобот и уши вот такие. Не видали?

– Ну-у… Слоны, они такие… Большие, – неуверенно протянул другой гладиатор.

– И умные, – добавил Палемон, – а ещё ответственные. Слыхал я байку, как нескольких слонов обучали танцевать под кимвалы. А одного наругали, у него плохо получалось. Так он так расстроился, что всю ночь тренировался.

– Правда? – разинул рот от удивления молодой ретиарий.

Палемон усмехнулся. Не ответил. Он сходил к стойке с оружием и вернулся с необычным предметом – скиссором. Тот представлял собой бронзовый цилиндр, куда по локоть просовывалась рука, и оканчивался широким стальным полумесяцем. Редкое, необычное развлечение гораздых на выдумки римлян. Оружие димахера, когда его большей забавы ради выставляли против ретиария. Здоровенная ручища Палемона пролезла внутрь не без труда.

Димахер – гладиатор, вооруженный двумя мечами.

– Вот эта штука, парни, хороша будет против льва.

– Это как? – спросил германец Ретемер.

– Ты же лесной житель, – прищурился Палемон, – а значит охотник. Неужто не догадаешься?

– У нас не водятся львы.

– Зато по арене бродят чуть ли не стадами, – усмехнулся Персей, самый способный из нынешних «мальчиков» Помпония, рудиарий, получивший свободу за доблесть, но вернувшийся на арену в качестве вольнонаёмного ауктората, поскольку иной жизни давно для себя не мыслил.

– Медведи? – спросил Палемон, – волки?

Ретемер пожал плечами.

– Эх ты. Лев, когда прыгнет – подставляешь ему руку со скиссором. Суёшь прямо в пасть, пусть зубы обломает. Ну а сам другой рукой колешь.

– Не знаю, как эти ваши львы, – возразил Ретемер, – но медведь так полоснёт когтищами, мало не покажется. И никакая железяка не спасёт. Зубами он уже труп рвать будет. Чтобы поесть.

– Верно, – поддакнул другой гладиатор, – ну сунешь ты эту штуку льву в пасть, а когти же никуда не денутся. Он лапой башку снести может. А коли примешь его тушу на грудь, так и задавит попросту.

– С другой стороны, – возразил третий, – жить захочешь – не так раскорячишься.

– Сейчас венаторам ни щита, ни шлема, ни маники не дают, – заметил Персей, – одно копьё и вперёд с голой жопой.

– Ну жопу-то прикроют, – хохотнул кто-то, – срама-то они не любят.

– Да по-всякому бывает. При Домициане вон, девок с сиськами голыми выпускали, народ радовать.

– Брехня. Заматывали их.

– Сейчас-то не так, – сказал чёрный, как головёшка эфиоп Карбон.

– При нынешнем цезаре не так, а кто знает, как потом будет?

– Ты доживи сначала до этого «потом».

– Палемон, ты что, решил из нас венаторов сделать? – спросил Персей с явным неудовольствием, – я на такое не подписывался.

– А ты слышал, как одного храброго ретиария Калигула наградил? – прищурился Палемон.

– Нет.

– Тот во время оппугнации одолел двух секуторов, один из которых был любимчиком цезаря. Так тот пожаловал ему свободу, нарёк Геркулесом и повелел всюду носить львиную шкуру. А на арену выпустили льва. Вот мол, и шкура твоя, снимай.

– И что? – спросил Ретемер.

– И всё, – буркнул Палемон, – догадайся сам, что дальше было. Парень после драки, выдохся уже весь.

Гладиаторы потупились.

– Сейчас-то не так, – повторил Карбон неуверенно, – нынешний-то цезарь, говорят, наилучший.

– Ретемер, ну-ка встань против меня.

Германец взял наизготовку копьё. Щита и кинжала у него сейчас не было.

– Вот. Ты – венатор. А я лев.

Послышались смешки. Персей не веселился, поджал губы.

Палемон припал к земле и глухо зарычал. И впрямь будто зверем стал. Льва, правда, на мили слыхать. Здоровяк потише оказался.

Ретемер тоже не смеялся, он со всей серьёзностью смотрел глаза в глаза противнику.

Палемон прыгнул, сбивая в сторону копьё, и нанёс удар в голову сбоку, растопыренными пальцами, согнутыми, будто когти.

Германец из-под «лапы» увернулся, они покатились по песку.

– Неплохо, – Палемон встал и помог подняться гопломаху, – мы ещё отработаем это.

– Зачем? – упрямо повторил вопрос Персей.

– Я же сказал – пригодится.

Он отряхнул песок с туники, потянулся и с усмешкой пробормотал:

– Котом-переростком, однако, быть непросто. Никогда не думал, что придётся изображать этого блохастого.

Боковым зрением Палемон заметил на балконе Помпония. Толстяк поманил его. Помощник доктора направился к господину. Прошёл мимо Ферокса, который собрал вокруг себя тиронов и вещал:

– При обводе сбоку резать хорошо вот здесь.

Деревянный меч коснулся подколенной ямки гладиатора, служившего «болваном», вместо деревянного столба-палуса.

– … и вот здесь, под жопой. Тут крупные жилы. Быстро кровью истечёт.

Рудий ткнулся в край сублигакула.

Сублигакул– набедренная повязка гладиаторов.

Палемон вошёл в дом и поднялся на второй этаж.

– Ты чем это занят? – поинтересовался ланиста.

– Разве не видишь? Работаю.

– Я вижу, что ты моих лучших мальчиков пытаешься обучать венации. То есть, на текущий момент лучших, – оговорился ланиста.

– Ну да. И что?

– Палемон, ты дурак? – раздражённо спросил Помпоний, – я никогда не выставлю своих гладиаторов на венацию. Это дно, ты что, не понимаешь? Пусть зверей травят люди Креонта. У него там всякий сброд. А я в своих вкладываю слишком много сил. И денег.

– Цезари любят травлю зверей, – возразил Палемон, – если тебе сделают предложение, от которого ты не сможешь отказаться? Ходят слухи, что в Рим свезли тысячи львов и медведей. Может один из них вот прямо сейчас доедает твоего Гектора. Ты в договоре-то указал, чтобы без венаций?

– Такого не будет никогда, – Помпоний перегнулся через перила и сплюнул, – никогда, слышишь! Там тоже не дураки, чтобы лучших гнобить. Сброда хватает.

– Помпоний, давай ты не будешь мне мешать? Мы договорились – на Нептуналиях посмотрим, как они выступят.

Наставник и ланиста сцепились взглядами. На лице здоровяка появилась тень улыбки. «Мясник» отвернулся и снова сплюнул.

Палемон покосился на солнце. Оно приближалось к зениту.

С самого утра его что-то беспокоило. Нечто необъяснимое, но и совсем не похожее на то чувство в Фессалоникее, когда он нашёл Дарсу. Будто взгляд в спину.