Текст книги "Дети ночи (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 34 страниц)

Слово «маг» пришло в греческий язык (а потом в латынь) из Персии. Собственное греческое обозначение колдуна-мужчины – «гоэс». Колдунов, занимавшихся зельями, также называли фармаками, женщин-ведьм – сагами и венефиками.

– Не кажется ли тебе, что это немного невежливо? – недовольным тоном проговорил Публий, – ты, похоже, действительно знаешь обо мне многое, а сам отказываешься представиться подобающим образом.

– Имя имеет власть, – прищурился Луций, – тебе ли не знать, гоэс Нигидий.

– Вот именно поэтому, – подался вперёд Публий, – я бы хотел узнать твоё имя, почтенный Луций. Тебе известно, что Фигулом меня зовут лишь немногие друзья, но сам представляешься ничего не говорящим мне прозвищем. Мужам пристало приветствовать друг друга, сцепляя безоружные руки. А уж коль скоро ты наслышан о власти имён, то справедливо с моей стороны узнать твоё.

Когномен Прим означает – «первый».

Луций усмехнулся.

– Что ж. Действительно справедливо, – он помолчал немного, будто что-то прикидывая, и, наконец, соизволил назваться, – зови меня Ферон.

– Луций Ферон Прим? – уточнил Публий.

– Именно так.

– Никогда прежде не слышал. Плебейский род?

– Это имеет значение?

– В общем, нет, – пожал плечами Публий.

Он заметил на груди Луция небольшое украшение. Павлин, составленный из крохотных изумрудов и сапфиров в тонких золотых оправках, распустил свой роскошный хвост.

Дорогущая безделушка. И вот так запросто носит её? Всего лишь пару десятков лет назад Тарс был одним из рассадников самой гнусной людской мерзости – киликийских пиратов. С тех пор, конечно, стараниями Помпея и, в немалой степени, Цицерона, здесь стало куда чище и безопаснее, но всё же вот так нагло похваляться богатством… При этом Публий не заметил, чтобы собеседника поджидали сопровождающие, рабы или клиенты, желательно с палками.

– Так о чём бы ты хотел побеседовать, почтенный Ферон?

– О жизни, – ответил Луций, – и о твоих трудах.

– Ты читал их?

– Разумеется. Все, которые ты удосужился опубликовать.

– Вот как? – Нигидий опёрся спиной о стену и сложил руки на груди, – и что скажешь?

Луций усмехнулся.

– Ты поистине великий эрудит, Нигидий, и во многом превзошёл Теренция Варрона. Но в голове у тебя каша.

Публий снова поморщился.

– Кто ты по роду занятий, Ферон, чтобы судить об этом? Софист?

– В каком-то смысле я могу зваться и так. Испробовал, знаешь ли, немало занятий. Пожалуй, перечисление затянется.

– И станешь утверждать, будто достиг высот в каждом из них? – снисходительно улыбнулся Нигидий, который тут же сделал вывод, что собеседник, если и неплохо, и разнообразно образован, то явно нахватался по верхам, а значит в любом диспуте будет неизбежно разгромлен.

– Это весьма интересный вопрос, но, боюсь правдивость моего ответа у тебя не получится проверить.

Луций заметил взгляд Публия, устремлённый на павлина, коснулся украшения пальцем и сказал:

– Я поднимаю с земли то, что никому не интересно. То, что лишь немногие способны оценить по достоинству. И, огранив эти камни, я превращаю их в сокровище.

– Так ты ювелир?

Ферон кивнул.

– Должен заметить, что это достойное ремесло весьма далеко от моих занятий, – сказал Публий, – и я не представляю ювелира в качестве судьи философа.

– Это лишь одно из моих увлечений, – улыбнулся Луций, – что же до твоих работ… Ну сам посуди, что может, кроме улыбки, вызвать твоё выведение слова «брат» из выражения «практически другой я»?

Нигидий увлекался этимологией и выводил слово «frater» из «fere alter».

Публий совсем скривился. Ему всё стало ясно. Очередной воинственный невежда. Перевидал он их немало. Интерес к разговору изгнанник немедленно утратил и подумал, как бы избавиться от неприятного прилипалы. День, похоже, испорчен. Даже если Ферон сейчас же уйдёт, попробуй сосредоточься теперь.

Прим, однако, и не думал останавливаться, и не ждал, что Нигидий ответит.

– Впрочем, я должен заметить, что каша у тебя в голове ячменная, коя, как известно, способствует быстрому росту мышц. Ты этакий увалень разума, Нигидий, здоровяк ума. Метафорически выражаясь, как любят, поэты, если бы ты оказался на арене, то легко задавил бы многих. Однако опытный боец, будь он слабее тебя, но искуснее в обращении с мечом, не оставит тебе шансов.

– Чего ты добиваешься, Ферон? – недовольно проворчал Публий, – и куда клонишь подобными сравнениями?

– Я мог бы выступить для тебя этаким доктором, – ответил Луций, – отточить твоё мастерство. Огранить.

Доктор – тренер гладиаторов.

– Даже так? С какой-то стати ты уверен, будто мастерство в работе с красивыми камешками делает тебя философом? Или ты собрат-пифагореец, проникший в тайны Мироздания дальше меня? У тебя есть ученики, школа? Назовись, может быть я что-то слышал.

– Едва ли, дорогой Нигидий. Едва ли. И, полагаю, сейчас важнее то, что слышал я.

Публий встал, собираясь уходить. На лице его было написано нескрываемое раздражение.

– Обо мне? Что я астролог и маг? Любая собака в Риме это слышала.

Он направился к выходу, не потрудившись даже вежливо попрощаться.

– Ты впустую тратишь моё время, у меня его и так немного.

– Даже меньше, чем ты думаешь, – тихо проговорил Ферон.

Публий остановился и обернулся.

– Вернись, достойнейший, – попросил Ферон, – присядь.

Публий против своей воли послушался, правда садиться не стал.

– Тебя бы утешило прорицание о том, что любимчик Нинсианны, коего ты столь ненавидишь, не переживёт тебя и на год?

Нинсианна – изначально шумерская богиня, персонификация планеты Венера; позднее слилась с Иштар, которую греки и римляне знали, как Астарту, Афродиту и Венеру.

– О ком ты? – раздражённо спросил Нигидий.

– Об этом вашем Цезаре, конечно же. Тут дело решённое.

Публий поджал губы. Не ответил.

– Ты не составлял гороскоп ни ему, ни себе?

– А ты, как видно, знаешь мой, – прошипел Нигидий, – значит всё же и впрямь мой собрат по ремеслу? Или, справедливее, гоэс Ферон?

– Да, я знаю, что ты скоро умрёшь, Нигидий. По иронии судьбы в месяц, который твои восторженные сограждане назовут именем Цезаря. И даже знаю, что послужит причиной твоей смерти. А твой обидчик и впрямь не переживёт следующих мартовских ид. Правда, до них ещё довольно долго. Он успеет наворотить немало. Эту вашу Республику тряхнёт до основания. Почти, как первый Эпафродит. Кто кровищи больше пролил, это считать, не пересчитать. Нинсианна изрядно заигралась. Самозабвенно, я бы сказал.

Эпафродит – «любимец Афродиты» – Луций Корнелий Сулла.

Публий потёр ладонью грудь. На ней будто огромная гранитная плита лежала.

– Кто ты? Чего ты хочешь? – повысил голос изгнанник.

– Эти вопросы обычно задаю я, – ответил Прим. Лицо его стало серьёзным.

«Об этом вашем Цезаре. Эту вашу Республику».

– Ты никакой не римлянин.

– Поверь, Публий, это не имеет значения, – Ферон приглашающе похлопал ладонью по скамье и повторил ранее сказанное, – сейчас важно то, что слышал я.

– Что? – спросил Нигидий, совершенно сбитый с толку.

– А слышал я сегодня утром, как ты рассуждал об Александре.

– Рассуждал об Алек… – Нигидий приземлился на скамью, – но ведь я не… Я не говорил этого вслух…

«Или говорил?»

– Кто ты, Ферон? Маг?

«Ну конечно, маг, раз угадывает мысли. А может… Даймон? Или…»

Собеседник помотал головой.

– Весьма занятное рассуждение. Что было бы, если бы не… Ты, несмотря на свой могучий ум, даже вообразить не сумеешь, какие грандиозные планы едва не пошли прахом при Гранике или здесь, в водах Кидна. Перестарались с мальчиком. Своеволен, неуправляем. Безумен. Но ведь выгорело! Глупцы, слепцы, не распознали собственный конец, но как же я им благодарен, Нигидий! Какие открылись возможности…

Публий, слушая эти загадочные излияния, похожие на бред сумасшедшего, сидел, ни жив, ни мёртв. Его заворожил голос Прима. Лжеримлянин вещал, не глядя на собеседника. На лице ювелира появилась мечтательная улыбка.

– Кто ты? – вновь прошептал Публий.

Ферон прервал свою пространную речь и посмотрел на Нигидия так, будто впервые увидел.

– Я поднимаю павшее на землю. Тому, что по природе вещей должно быть предано забвению, я не не даю сгинуть в небытие. Чего ты хочешь, Нигидий?

Публий почувствовал, будто у него кружится голова.

– Ты чувствуешь приближение смерти, Нигидий. Она уже сидит внутри, грызёт тебя. Вам недолго осталось, ей и тебе. Ты знаешь это и потому так спешишь. Потому ты сейчас так зол – я отнимаю твоё драгоценное время. Теперь оно поистине не имеет цены. Ты изгнан на задворки Ойкумены и боишься, что неизбежный конец не просто скоро настигнет тебя, но ты встретишь его здесь в одиночестве, всеми забытый. Где никакой Марк Туллий не соберёт бережно твои свитки, не окружит их вниманием, и не раздаст десятку переписчиков, дабы преумножить и сберечь для потомков. Которые, без сомнения, оценят по достоинству великого Нигидия Фигула. Что будут помнить люди? Твои трактаты о богах? О звёздах? О гадании и толковании снов? Или «Комментарии к грамматике» аж в двадцати девяти книгах?

Нигидий не отвечал. У него дрожали губы, и вся кровь от лица отхлынула.

– Они запомнят лишь забавный анекдотон о том, что некий сенатор Нигидий предсказал величие Августа.

– Кого? – спросил Публий, но быстро догадался – величие он предсказывал только одному человеку, – ты говоришь про молодого Октавия?

– Совсем скоро его будут звать несколько иначе, – усмехнулся Прим.

– К чему все эти речи? Ты можешь сохранить мои труды? – подался вперёд Нигидий. Голос его дрогнул.

– Я могу сохранить тебя, – ответил Луций Ферон, – для завершения нынешних трудов и сотворения новых. Ты сможешь заглянуть в глубину природы вещей, Нигидий, на что смертным не хватает жизни. Боги одарили Нестора тремя жизнями. Тебе я могу дать больше. Гораздо больше.

– Боги одарили. Так ты… бог? И даруешь мне бессмертие? – прошептал Публий.

Он провёл ладонью по лицу.

– Чушь какая… Нелепица… Ты следил за мной? Там, у водопада? А я, верно, расслабился, размяк и рассуждал вслух.

– Ты мне не веришь?

– В твои слова поверить невозможно. Мне всё более очевидно – ты безумен, одержим опасной манией.

– Он не может поверить! – всплеснул руками Ферон, – всю жизнь стремился проникнуть в тонкие миры, а теперь ведёшь себя подобно тем смешным эллинам, что додумались до отрицания богов!

Публий прикусил губу. Ему казалось, что он спит. Это дурацкий сон. Его вдруг испугало выражение лица Луция. Совершенно серьёзное. Собеседник не шутил. Нигидий вспомнил, что с сумасшедшими нужно держать ухо востро. Что у них на уме – предсказать невозможно. А ну как сейчас оскорбится и в горло вцепится?

– Ну, допустим, – проговорил он невнятно, – ты и впрямь способен одарить меня сей невероятной благодатью. Но цена?

– Вот! – поднял палец Прим, – вот теперь я вижу перед собой практичного человека, сидевшего в курульном кресле и вершившего суд.

В 58 году до н.э. Нигидий был избран претором. Основная деятельность претора – судебная. Специальные люди всюду носили за ним раскладное кресло – священный атрибут высших магистратов.

– И какова она?

– Невысока, – небрежно ответил Луций, – всего лишь служба, от которой ты не сможешь отказаться. Время от времени. В сравнении с вечностью она ничтожна и куда менее обременительна, чем та же претура. Разве что следует знать – мои камни не торчат у всех на виду. Лежат себе по тёмным сундукам. Сверкать им назначено нечасто. Но ты вовсе не будешь скован по рукам и ногам, напротив – возможности откроются поистине безграничные.

– Камни? – пробормотал Нигидий, – их много?

– Достаточно. Тебе не обязательно знать. А станет в том нужда – узнаешь.

Публий прикусил губу и осторожно спросил:

– А есть ли такие кто… отказался от сей великой чести?

Ферон не ответил. Отстранился. Некоторое время молчал, испепеляя притихшего астролога взглядом. Тот украдкой стрелял глазами по сторонам, в надежде на появление какого-нибудь раба из числа местных служителей.

Ферон, наконец, прервал молчание и произнёс холодно:

– Забавная байка о загадочном маге, Фигул. И всё. В твоём случае это самое «всё» не позже квинтилия.

У Нигидия задрожали пальцы, его бросило в холодный пот. Он едва чувствовал ноги.

«Сон. Это просто дурацкий сон».

Он попытался пошутить, чтобы хоть как-то успокоить путанные мысли. Они неслись галопом.

– Ты потребуешь заключить договор? Как у Нумы Помпилия с Юпитером? «Я даю, чтобы ты дал?» Я должен принести в жертву двухлетнего барашка, содрать с него шкуру и написать на ней слова страшной клятвы у алтаря Санка? Или может быть жертвой будет чёрный козёл? Или писать будем на папирусе кровью, потом сожжём и пепел размешаем в вине?

Санк – римский бог клятв времён архаики. Во времена Поздней Республики о нём редко вспоминали.

– Где ты набрался этих глупостей, Нигидий? – спокойно спросил Ферон, – ты не царь Нума, чтобы играть с Юпитером в луковицы, волосы и рыбёшек.

«А ты Юпитер?»

– Я не могу… – прошипел Нигидий сквозь сжатые зубы, – так сразу… Дай мне время подумать…

Ферон поднялся.

– Квинтилий. Байка.

Нигидий вновь медленно провёл ладонью по лицу, стирая липкий пот. Его трясло. Необъяснимый обволакивающий, лишающий воли страх не давал ему мыслить здраво, рационально. Заговорить безумца, усыпить его бдительность и уйти. В прежние времена он сделал бы это с лёгкостью. Много лет назад ему уже доводилось, взвешивая каждое слово общаться с людьми, в высшей степени опасными. И тогда он действовал хладнокровно, а нужные слова сами собой рождались на языке. Немало способствовала тому и дружба со златоустом Марком Туллием.

Нигидий участвовал вместе с Цицероном в раскрытии заговора против Республики, устроенного Луцием Сергием Катилиной.

Куда же всё делось сейчас?

«Квинтилий. И всё».

«Я слышал, как ты рассуждал об Александре».

О его болезни не знает никто. Вообще никто. Этот Луций Ферон действительно гоэс. По меньшей мере. Уж точно не рыночный пройдоха, что норовят предсказать судьбу за пару ассов.

Дрожь в пальцах и не думала униматься.

«Цена невысока».

Ну а в самом деле? Что он теряет? Семьи нет, дни почти сочтены, а там, за гранью – забвение.

Нечего терять.

– Да.

Короткое слово, а еле выговорил. Он посмотрел на Луция и повторил твёрже:

– Да. Я согласен.

А потом спросил:

– Как… это будет?

Ферон ответил не сразу.

– Когда-то здесь, на этом самом месте, стояло великое царство. Большие там жили затейники по части обрядов и договоров. Вам, римлянам, до них далеко, хоть вы и превзошли в этом деле всех, кого сами застали. А по сути, и тогда всё было совсем просто, и сейчас не сложнее. Я даю тебе вечную жизнь, Нигидий Фигул. Мне нелегко одарить тебя этим, так помоги мне.

– Как?

– Мне не нужны ни ягнята, ни козлы, ни быки, хотя бы даже и гекатомба. Отдай себя. Без остатка.

Его взгляд пронизывал насквозь. Не укрыться.

– Я даю… – прошептал Публий, – я даю, чтобы ты дал…

Ферон некоторое время молчал. А потом произнёс будничным тоном:

– Да исполнится.

Пространство вокруг странным образом поплыло, будто раздвигалось. Окружавшие стены растаяли и за ними не оказалось никакого города. Нигидий помотал головой, отгоняя наваждение, ущипнул себя, но морок никуда не делся.

Он стоял по колено в воде, посреди необъятного моря. По небосводу разлилась огненная река, окрасив волны золотом и кровью. Прямо перед ним зажглись призрачные ступени и из ниоткуда на них возникла женщина. Обнаженная, прекрасная. Её кожа странно переливалась, будто чешуя.

Женщина сделала шаг и… словно вышла сама из себя. Она медленно спускалась по ступеням, а позади остался призрак. Двойник. По крайней мере поначалу он был таковым, но потом Публию показалось, будто он различил в неясном мерцании рога и огромные кожистые крылья.

Вокруг кружились тени, размытые тёмные силуэты рогатых змей.

«Это сон. Просто дурацкий сон».

Публий крепко зажмурился, а когда открыл глаза – не было вокруг ни странного моря, ни призраков. Он сидел в той самой экседре, в библиотеке. Один-одинёшенек. Ферона и след простыл. Будто и не было никогда.

«Просто сон».

– Радуйся, Публий.

Он вздрогнул, повернулся на голос. Женский, мелодичный, приятный.

Это была она. Так женщина на ступенях.

– Кто ты?

Он с трудом узнал свой голос.

– Имя имеет власть. Ты знаешь это?

– Мне ли не знать… – пробормотал Нигидий.

– Чего ты хочешь? – спросила она с улыбкой.

– Мне уже задавали этот вопрос, – прошептал он, едва слыша себя.

– Да. И я – твоё желание.

– Я не желал тебя.

Она приблизилась. Как, он даже не понял. Будто растворилась в воздухе и вновь обрела плоть спустя мгновение.

– Я – твой сон, Публий. Засыпай. Моё имя – Керастэ. Теперь мы всегда будем вместе. Ты и я. Навсегда.

Керастэ – рогатая змея.

Его веки медленно наливались свинцом. Он не мог встать, не чувствовал ног. Да и если бы не так, всё равно бы не встал – вся его воля скована незримыми, необъяснимыми путами.

Женщина улыбалась, обнажив зубы. Что-то происходило с ними. Что-то страшное. Клыки удлинялись и заострялись на глазах. Публий следил за этим бесстрастно, не в силах ни удивляться, ни пугаться.

Наконец, его глаза закрылись и почти сразу вслед за этим шею пронзила боль. Она длилась всего мгновение, а потом Нигидий почувствовал, как во всём теле закипела кровь. Стремительно начали холодеть пальцы, а голову будто сдавил тугой колпак.

Разверзлась бездна и Публий полетел куда-то вниз, но страха не было, ибо невыносимая тяжесть в груди стремительно растворялась, исчезала без следа.

И это было чудеснее близости с женщиной.

Глава I
Благополучный городок

Июльские календы в консульство Луция Лициния Суры и Квинта Сосия Сенециона, Филиппы, провинция Македония

1 июля 107 года н.э.

Полная луна балансировала на самом краю черепичной крыши. Казалось, грязный желтовато-розовый диск вот-вот упадëт. Да и право слово – сейчас он был бесконечно далëк от придуманного Сафо образа женщины на сияющей серебристой колеснице, что ведëт за собой звëзды. Тут скорее уместно предположить шутку вечно пьяного медника Порфирия. Не иначе тот вырезал из листа меди диск, отбил его коряво, неровно, да запустил с крыши. А значит, он сейчас грохнется на мостовую, переполошив засыпающий город. Взорвутся лаем собаки, брызнут во все стороны перепуганные коты, сбежится на шум ночная стража. И будет это весьма некстати.

Теплая летняя ночь, словно мягкое одеяло, окутала город, погружая его в сладкий сон. Меж пушистых ветвей сосен лилась монотонная песня цикад, вдохновлённая Аполлоном. На одну половину жителей города, что происходили от тасосских и македонских колонистов, она действовала умиротворяюще. А другую, потомков ветеранов Двадцать Восьмого легиона Марка Антония, неизменно раздражала. Так уж повелось – римляне трескотню цикад не любят, эллины же боготворят.

Метробия по части отношения к сим «певицам полей, живым лирам», как звал их поэт Анакреонт, нельзя было причислить ни к первым, ни ко вторым. Разум его обычно был постоянно занят вещами, кои он почитал куда более важными и возвышенными, нежели стрёкот крылышек каких-то там древесных букашек. А нынешней ночью ему стократ было не до них. Но вот почему-то именно сейчас песня цикад звучала в его голове громче хора в театре и заслоняла собой все прочие звуки, отгоняла любые мысли.

Метробий осторожно притворил дверь, огляделся по сторонам. Сердце его билось так часто, что он всерьёз опасался, как бы оно не проломило грудь.

То, что молодой человек сейчас совершал, противилось его естеству категорически. Иные домашние рабы бывают столь наглы, а положение своё числят неизменным до такой степени, что крадут хозяйское добро направо и налево, совершенно не опасаясь последствий. Однако Метробий с малолетства был воспитан в примерном послушании, к тому же с совсем юного возраста счастливо погрузился в мир книг, недоступный многим свободнорожденным. А в этом мире преобладали поучения и наставления премудрых мужей, что пеклись о нравственности подрастающего поколения. Обычно тщетно.

Потому кожаный цилиндрический футляр, который Метробий прижимал к груди, казался ему раскалённой железной крицей.

Луна всё же соскользнула с края крыши, но не упала, зацепилась за крашенное тёмной вайдой покрывало, что Нюкта-Ночь набросила за небосвод. Половина улицы уже утонула в чернильных сумерках, на другой ещё можно различить мостовую, но Метробий туда не пошёл. Ощупывая рукой стену, он осторожно пробирался в темноте. И рад бы быстрее идти, поскорее избавиться от жгущего руки футляра, да так скорее лоб расшибёшь.

Тихо. Только пара котов на соседской крыше придумали выяснить отношения.

Метробий напряжённо вслушивался в ночь. Ему казалось, что вот-вот зацокают шляпки гвоздей на подошвах тяжёлых солдатских калиг «бодрствующих» и его, конечно же, немедленно разоблачат. Если бы боги наделили его хладнокровием, он бы в два счёта отбрехался от ночной стражи и доказал, что ничего предосудительного не совершает. Но он отчётливо сознавал, что на деле будет заикаться и невразумительно блеять, потому любой заподозрит его в преступлении. Как выражался один из приятелей Метробия, раб господина Антиноя: «Прихватит за задницу».

Молодой человек покрепче сжал зубы, дабы не отбивали замысловатую дробь и завернул за угол. Здесь было чуточку светлее. Метробий прошёл совсем немного, как вдруг замедлился. Испуганно прищурившись, он различил впереди неясный силуэт, человеческую фигуру.

Она неспешно приближалась. Ноги пронесли Метробия ещё с полдюжины шагов, прежде чем он остановился.

К нему, грациозно покачивая бёдрами, шла женщина.

Совершенно голая.

Первой мыслью было – он видит одну из «волчиц» из лупанария весёлой толстухи Филомелы по прозвищу Клепсидра. Но как-то поздновато завлекать проезжих.

Метробий стоял столбом и хлопал глазами, продолжая прижимать к груди футляр.

Женщина улыбнулась. Или, скорее, оскалилась, глядя исподлобья.

– Радуйся, красавчик!

Метробий готов был поклясться, что произнесла она это свистящим шёпотом, вот только он почему-то смог услышать его за три десятка шагов.

Молодой человек попятился. Женщина всё так же неспешно приближалась. Она игриво высунула язык, потом приоткрыла рот.

Метробия прошиб холодный пот. Голову его железным обручем сжала тьма. Зрение внезапно обострилось так, как будто смотрел он в маленькую дырочку в заборе, ничего не видя вокруг себя, кроме белеющих в темноте зубов, которые сейчас легко мог пересчитать, хотя в ясный солнечный день на таком расстоянии не различил бы их вовсе.

Клыки женщины вытягивались на глазах.

Метробий, пятясь, споткнулся и задницей грохнулся на мостовую. Футляр выскользнул из рук и покатился по камням. Крышка отлетела в сторону.

– Давай полижемся? Ты, верно, сладкий.

Молодой человек вскочил и, позабыв про футляр, бросился бежать. Позади раздался негромкий смех.

Пробежал Метробий совсем немного. Неведомая сила сбила его с ног, обвила, облекла, будто опока восковую модель, предназначенную к отливке. Он ощутил, как к телу прижалась женская грудь, довольно большая, упругая и необычно высокая для такого размера.

Она была не теплее меха с водой, вынутого из студёного ручья.

И эта мысль стала последней для Метробия. Резкая боль рванула шею, и он полетел в глубокий колодец, стены которого сжимались с каждым мгновением всё больше, выдавливая из несчастного молодого человека жизнь.

Оглохшее, ослепшее сознание всхлипнуло последний раз, и послушный раб по имени Метробий перестал существовать.

Упырица-эмпуса выпустила обмякшее тело, и оно распласталось на мостовой. Женщина медленно опустилась на четвереньки, уставилась на тускло блестевшие в лунном свете гладкие камни. Замерла.

Из тени появилась ещё одна еле различимая фигура и спокойный голос уверенного в себе мужчины недовольным тоном произнёс:

– Дорогая, ты все сильнее уподобляешься конченному пропойце. Капля на дне кувшина – последний вздох. Это нектар и амброзия. Язык наилучшего любовника не доставил бы тебе и сотой доли наслаждения. А ты хлещешь в три горла, будто изжарилась в пустыне и еле доползла до тухлой лужи.

Эмпуса медленно повернула голову на голос. Глаза её закатились, а на измазанном кровью лице застыла странная маска – невыразимый словами восторг, разочарование, злость, всё одновременно. Не видя, он смотрела сквозь мужчину.

Тот вздохнул. Случайному свидетелю показалось бы, что наиграно.

Мужчина нагнулся и, не подбирая с мостовой футляр, вытащил из него наполовину выпавший свиток. Развернул.

В окружавшей их тьме решительно невозможно было разобрать ни строчки, но повисшая пауза ясно говорила – мужчина читал.

– Хм… Занятно.

Вновь зашуршал папирус – явно его развернули ещё сильнее.

– Поразительно… Невероятно!

Он присел на корточки рядом с эмпусой, что так и стояла на четвереньках, и ныне явно находилась где-то вне ткани бытия.

– Вот это нежданный улов, дорогая! Ты не представляешь! Прогулка себя стократно оправдала! Подумать только – такая дыра и какое хранила сокровище… И ведь случайно… Бывают ли такие случайности?

Он встал.

– Пожалуй, это будет лучшее развлечение за последние… лет пять. А то и десять.

Эмпуса наклонила голову набок, как делают собаки, внимающие хозяину. Взгляд её при этом так и не стал вновь осмысленным.

– Пойдём. Нужно уходить.

Она не шевелилась.

Он легонько пнул её

– Очнись, дура! Уходим! Я не хочу оставлять за спиной ещё несколько трупов.

Упырица не без труда поднялась и шатающейся походкой пьяницы двинулась прочь. Вслед за ней растворилась во тьме и мужская фигура.

* * *

– Гостилий! Открывай!

– Кто там буянит? – недовольно проворчал пожилой дочерна загорелый раб-привратник, – подите к воронам, мерзавцы! Придумают же барабанить в такую рань…

Стук в дверь прекратился.

– Это ты, Эфиоп? Здесь Калвентий Басс. Отворяй скорее, да буди своего господина! И поживее! Дело тут безотлагательное!

– Какое ещё?

– Не твоего ума оно.

– Вот ещё, – фыркнул старик, – тогда и будить не стану. Вдруг оно выеденного яйца не стоит, кого потом господин накажет, что выспаться не дал? Он вчера с господином Фронтоном у почтенного Артемидора знатно погулял, сегодня отсыпаться изволит.

– Ах ты негодный раб! Получишь ты нынче палок, к саге не ходить! Открывай, да буди господина! Убийство у нас!

Эфиоп, услышав такое, поспешил дверь открыть и внутрь дома вошёл, вернее ворвался Луций Калвентий Басс, по-военному подтянутый совершенно седой пятидесятипятилетний ветеран, бывший центурион Одиннадцатого легиона, а ныне член совета декурионов в Филиппах, иринарх и жрец Геркулеса.

Советы декурионов в провинциальных городах совсем необязательно состояли из бывших военных, тем более служивших декурионами в коннице.

Иринарх – «хранитель мира», глава охраны правопорядка в эллинистических городах Римской империи.

– Убийство, – повторил он привратнику, – пусть Гостилий поторопится.

Эфиоп засеменил в глубь дома, всё ещё ворча, что угораздило же какого-то дурня нелёгкая прижмуриться в такую рань, когда приличным людям полагается спать. К «приличным», разумеется, относилось большое начальство, ибо даже люди низкорожденные, но свободные давно уже встали и занялись делами, не особенно отставая от своих рабов.

Басс остался ожидать в атрии, куда некоторое время спустя выполз заспанный хозяин дома, Публий Гостилий Филадельф, мужчина тридцати семи лет, выглядевший несколько старше своего возраста из-за посеребрённых сединой висков и мешков под глазами. Он широко зевнул и лениво приветствовал декуриона.

– Что случилось, Луций?

– Убийство, – мрачно повторил декурион.

– И что? Пускай Инсумений разбирает.

Басс всплеснул руками.

– Да вы совсем стыд потеряли, мерзавцы! Был я у него, он меня к тебе послал!

– Это на каком основании? – сдвинул брови Гостилий, – а сам что?

– Скорбит телесно. Животом занемог. Видать, полдома засрал уже.

– А не врёт? Мы вчера одно и тоже с ним у Артемидора ели.

– Не знаю, я не проверял.

– Понятно, – вздохнул Гостилий, – у нас тут почтенным господам принято верить на слово.

– Публий, – недобро прищурился декурион, – если и ты сейчас будешь упираться, я всё расскажу Скаеве, он поднимет такой вой – не отмоешься потом. Оно тебе надо?

Филадельф вздохнул, повернулся к привратнику и грустно сказал:

– Свистни там на кухне. Пусть воды поднесут. Всё, что в спальне было я выпил уже.

Он повернулся к декуриону:

– Дай хоть позавтракать.

– Ты вчера плотно поужинал, – злобно прошипел тот, – даже чересчур. Пошли уже, началась твоя магистратура. Не того ли добивался, эдил Гостилий?

Филадельф снова вздохнул и крикнул в глубину дома:

– Эй, подайте тогу!

* * *

Дом Гостилия располагался неподалёку от театра, на первой террасе, которая возвышалась над Эгнатиевой дорогой, что рассекала Филиппы на две части с запада на восток. Эдил и декурион спустились по лестнице к дороге и некоторое время шли по ней. За квартал до форума Басс потащил Гостилия в южную часть города и вскоре они достигли перекрёстка, возле которого над распластанным на мостовой телом стояли трое вигилов, «бодрствующих» из ночной стражи, и толпилось десятка два зевак.

Эгнатиева дорога – стратегическая римская дорога в Иллирии и Македонии, шла от Диррахия до Византия.

Филадельф ещё издали отметил, что лица у всех собравшихся донельзя испуганные. Такие злодейства в благополучных и богатых Филиппах были чем-то из ряда вон выходящим. Чай не Рим, где не протолкнуться от бедноты, порождающей воров и душегубов. Хотя, благодаря Эгнатиевой дороге, в Филиппах круглогодично останавливалось множество проезжего и прохожего люда, после учреждения в Риме Августом службы «бодрствующих», колония его имени постаралась от столицы в этом деле не отстать. Так что здесь по ночам было вполне спокойно и безопасно. Благодаря куда меньшим размерам, в этом деле Филиппы превзошли Рим.

«Колония его имени» – после победы над Антонием Октавиан переименовал колонию ветеранов Антония Victrix Philippensium в Colonia Augusta Iulia Philippensis.

Подойдя ближе, Гостилий понял, что перепугало горожан не редкое злодейство само по себе, а нечто куда более загадочное.

– Кто это? – спросил он, – что-то не узнаю.

– Это Метробий, – сказал Басс, – раб Софроники.

– А, припоминаю. Довольно безобидный малый. И вроде не таскался с деньгами.

– Ну да, – кивнул Калвентий, – всё больше со свитками или табличками. Но его и не грабили.

Он присел на корточки рядом с телом.

– Смотри, Публий, что скажешь?

Декурион указал на шею покойника. Филадельф нахмурился. Шея несчастного разорвана зубами, явно звериными.

– У нас тут завелась бешеная псина?

– Сказал бы я, что похоже на то, – мрачно усмехнулся Басс, – если бы не одно «но».

– Какое?

– Где кровь, Гостилий?

Филадельф приблизился. Хотел было тоже присесть рядом с трупом, дабы осмотреть поближе, но брезгливо поморщился и просто наклонился над ним, немного подобрав тогу. Однако он совершенно напрасно опасался испачкать её – лужица крови возле головы убитого действительно оказалась совсем небольшой, с ладонь в поперечнике.