Текст книги "Дети ночи (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

– Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских, потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных.

Он утешал и укреплял дух единоверцев, а сам не мог отделаться от мысли, что навряд ли ныне именно они в большей опасности, нежели те, кто остался в доме Софроники. Пока Палемон находился в её комнате, закрыв дверь, Афанасий расспросил Тзира, что это за женщина, которую они принесли и почему-то облекли в путы.

То, что старый воин кратко ему поведал, совсем лишило Афанасия покоя. Утешая единоверцев, он себя бранил, ибо сознавал – речи его стали путанными, рассеянными. Не мог отделаться от мысли, что не здесь ныне сейчас ему должно быть, а там, рядом с Палемоном, Дарсой, Мирриной и Тзиром. Ибо именно туда явятся духи злобы поднебесные. В том, что произойдёт сие, он не сомневался.

Утро, однако, всё расставило по своим местам. Господь ясно указал – оказался Афанасий на своём месте, там, где и следовало. Ибо едва забрезжил рассвет и настало время ставить хлеб в печи, в термополий вошёл Диоген.

Сердце пекаря забилось часто. Он вытер перепачканные мукой руки о фартук и сказал, не таясь:

– Вот и ты! Слава тебе, Господи, живой! Уж как мы перепугались-то! Куда же ты сбежал? – тут пекарь спохватился, – ведь, поди, не знаешь ещё? Спасли мы Миррину! С Божьей помощью!

Он хотел, совсем позабыв об осторожности, воздать хвалу силе молитвы, но осёкся. Луций повёл себя странно. Остановился на пороге, поморщился и приложил ладонь ко лбу, словно одолевала его сильнейшая головная боль.

– Да-да… Я рад… Я ненадолго. Только сказать. Афанасий, передай Палемону, пусть он выйдет прямо сейчас через Неапольские ворота. У первой гермы его будут ждать.

– Кто? – удивился Афанасий.

– Он поймёт, – ответил Луций и добавил, – не нужно брать оружия и никого с собой тащить. Пусть приходит один.

Сказав это, Диоген вышел прочь.

Афанасий выскочил за дверь и увидел, как Диоген быстро удаляется по улице. Как раз в сторону Неапольских ворот. Пекарь дважды окликнул Луция, но тот не остановился и не обернулся.

Афанасий снял фартук и поспешил к дому Софроники. Число солдат на улицах вроде даже и не уменьшилось.

Палемон, выслушав пекаря, поблагодарил его и велел возвращаться. А сам заглянул в дом, коротко сказал несколько слов Тзиру (и, как показалось Афанасию, кому-то ещё), после чего вышел и отправился на встречу.

В нескольких стадиях от города находилась развилка. По левую руку продолжалась до Византия Эгнатиева дорога, а направо сворачивал тракт до Неаполя, тоже весьма наезженный, ибо вёл в порт.

Здесь стояла герма, каменный столб с бородатой головой Гермеса, а рядом с ней, на обочине – реда. Возле неё, привалившись к ней спиной, ждал человек.

Алатрион.

Палемон осмотрелся. Иных угроз не обнаружил. Чуть поодаль, на пригорке, сидел мальчишка-пастух, возраста Дарсы. Свистел на флейте, а рядом паслись овечки.

Мусорщик приблизился. Алатрион тоже. Палемон теперь видел ясно – это та самая загадочная сущность, угроза, которую он учуял, но не смог в должной мере оценить тогда, когда они с Дарсой и Софроникой ехали из Фессалоникеи.

Стрикс. Бессмертное существо, напитанное силой. Разной. Палемон различал заёмную, что породила могущественную ночную тварь, забрав жизнь человека, а также иную, открытую им с Софроникой сознанием Гермионы. И вот эта, иная, позволяла стриксу безвозбранно находиться под солнцем.

Эмпусы, ламии, были Мусорщику знакомы. Он знал, как тяжело справиться с ними. Даже ему. Людям и вовсе не по зубам. Эта тварь – куда сильнее. Схватиться с ним – всё одно, что с парой взрослых ликантропов одновременно.

Терея одолеть ему помогли гладиаторы, отвлекли на себя. Бергея, мальчишку, по сути, он утихомирил с немалым трудом. Но сдаваться Палемон не собирался.

Алатрион тоже оценил противника по достоинству.

– Я знаю, кто ты, – сказал стрикс, – жаль, что мы встретились вот так. При иных обстоятельствах я задал бы тебе множество вопросов, и ты нашёл бы меня самым благодарным слушателем. Но, как видно, не судьба. У тебя есть то, что нужно мне. Отдай по-хорошему. И никто больше пострадает.

– Предлагаю сделку, – ответил Палемон, – ты возвратишь парня, а я отдам твою женщину.

Алатрион усмехнулся.

– Нет. Ты не понял. Мне нет до неё дела. Меня интересует только мальчик. Но увы, я не могу обменять одного брата на другого. Они нужны мне оба. Потому моё предложение неизменно. Отдай младшего и в городе никто не пострадает.

Палемон покачал головой.

– Только через мой труп. Может, прямо сейчас станцуем?

– Это, конечно, хлопотно, – скривился Алатрион, – но, если ты откажешься, в городе не останется никого в здравом уме. Подумай, сколько народу тебе придётся милосердно убить.

– Пупок не развяжется? – процедил Палемон.

– О, не переживай. С этим делом затруднений не будет. У парня очень вкусная кровь. Бодрит, знаешь ли, неимоверно.

На скулах Палемона играли желваки. Он подумывал вцепиться в горло твари прямо сейчас, но медлил. Смутно чувствовал – они тут не одни. И это не мальчишка-пастух. Кто-то ещё. Засада?

Алатрион повернулся и зашагал к реде.

– Долго не думай. До полудня тебе время даю.

Он открыл дверцу.

– И вот ещё. Чтобы лучше думалось. О моих возможностях.

Он сел в повозку, а из неё вышли два дюжих молодца. Реда тронулась, а они направились к Палемону, на ходу вытаскивая мечи.

Он узнал этих парней. За минувшие два месяца мельком видел пару раз. Телохранители местного богача Клавдиана Артемидора.

Повозка удалялась, а парни без лишних слов напали на безоружного Палемона. Тот возился с ними не долго, они скорее мешали друг другу. Мусорщик помог одному проткнуть товарища, а потом обезоружил и свернул шею. Просто надавать тумаков и отпустить их с миром у него не получилось, ибо парни наскакивали, не жалея себя, как одержимые. Да, собственно, таковыми и были. Стрикс не соврал.

Палемон посмотрел на пригорок, где сидел пастушонок. Тот улепётывал со всех ног.

* * *

Когда Палемон вошёл в город, стража немедленно закрыла ворота. Среди бела дня, будто к Филиппам подступили вражьи полчища. Палемон понял – то же самое сейчас случилось и с Кренидскими воротами. Из города не выбраться. Днём через стену незаметно не перелезешь.

Может отвести Дарсу к Афанасию? Палемону начало казаться, что у христиан куда больше шансов защитить мальчика, чем у него.

– Тзир, вам с Дарсой надо сегодня же бежать. Ступайте к Афанасию, попросите спрятать. Они поднаторели в укрывательстве людей. Помогут. Я тут отвлеку всю движуху на себя. Обо мне не думайте. Ночью бегите на гору ближе к акрополю и там, с северной стороны спускайтесь. Там меньше шансов, что искать будут.

Скрета выглянул за дверь и сказал:

– Поздно. Посмотри.

На улице возле дома стояло человек тридцать. Многие с оружием. Они ничего не предпринимали, но ясно – мимо незаметно не проскочить. Палемон вылез на крышу, осмотрелся со всех сторон. Тухло.

– До ночи надо продержаться. Из дома не выходить. А там попробуйте по крышам уйти.

Он понимал, что все эти идеи – отсидеться, уйти по крышам, на гору, через стену – глупость на глупости. Но выхода не видел. Мышеловка захлопнулась.

Алатрион слово не сдержал, поторопился.

Народу на улице заметно прибавилось ещё до полудня. Людей возглавили Калвентий Басс и Гостилий Филадельф.

Иринарх вышел вперёд и крикнул:

– Палемон, выходи!

– Это ещё зачем? – ответил Мусорщик, стоя на крыше.

– Тут люди донесли, что ты вчера похитил девушку! И намереваешься принести её в жертву подземным богам!

– Чушь собачья! Никого я не похищал!

– Есть свидетели! Дай осмотреть дом. Если не найдём, стало быть – чист.

– Нет, Калвентий, внутрь вы не войдёте.

– Стало быть – виновен! – крикнул иринарх.

– Нет! Идите прочь! Вас обманули!

– Будем дверь ломать! – крикнул Филадельф.

– Калвентий, я ведь просто так не дамся! Река крови прольётся, ты меня в деле видел. Оно тебе надо?

– Тьфу, ты! – в сердцах сплюнул иринарх и повернулся к своим людям, – тащите бревно, ребята! Не слушайте его. Копьями закидаем, щитами задавим со всех сторон! Чай не ликантроп!

Палемон скрипнул зубами. Сердце бешено колотилось, мысли неслись галопом.

– Стой, Калвентий! Хорошо. Будет вам девушка.

Он спустился вниз.

Когда дверь на улицу открылась, толпа подалась назад. Палемон вышел не один, как и обещал. Тащил завёрнутую в плащ женскую фигуру.

– Отпусти её, – велел Калвентий.

– Слушайте все! – крикнул Палемон, – та, кого вы пришли спасать – вовсе не несчастная девица! Это не человек, а тварь кровожадная! Эмпуса, которую ты искал, Калвентий!

Толпа ахнула. Палемон сдёрнул плащ с Гермионы и толкнул её на колени. Эмпуса была связана, но эти путы недолго бы её удержали.

Ночью.

Но не днём. В полдень.

В ослепительно-синем небе сияло солнце.

Кожа Гермионы начала краснеть на глазах и задымилась. Толпа ахнула снова и подалась ещё на шаг назад.

Эмпуса закричала. Это был жуткий, нечеловеческий вой. Её кожа вспенилась чудовищными волдырями, они росли на глазах и лопались.

Палемон ожидал, что люди бросятся врассыпную, но почти все продолжали смотреть. Большинство стучало зубами и не двигалось с места.

Гермиона горела заживо. Без дров, без смолы. Без огня. Она рухнула на мостовую и билась в конвульсиях. Кожа почернела, в воздухе витал пепел. Непередаваемый словами визг сводил с ума.

Но люди продолжали смотреть.

До конца.

Пока на камнях не осталась лишь горстка пепла.

Воцарилась гробовая тишина.

Калвентий поднял взгляд на Палемона. Казалось, он не знал, что сказать.

– Чёрное колдовство! – раздался вдруг вопль из толпы, – это колдун, гоэс! Бейте его!

Палемон стиснул зубы и не двинулся с места.

– Ты обвиняешься в убийстве римских граждан, – проговорил иринарх, – совершил ты сие злодеяние сегодня утром на дороге возле города. Есть свидетель. Отдай себя в руки правосудия, или будешь взят силой.

Палемон в отчаянии закрыл глаза.

«Подумай, сколько народу тебе придётся милосердно убить».

Нужно выиграть время. Хоть чуточку. До ночи. Пусть они займутся им, отвлекутся, а Тзир и Дарса смогут уйти.

Он понимал, что надежда эта призрачная, но иной не было. Ему не совладать со всем городом. Особенно когда его жители не будут себя щадить, как те двое.

– Отдаю себя в твои руки.

Глава XXXIV
Люди, боги и я

Усадьба эта принадлежала Клавдиану Артемидору, как и все земли в округе, докуда хватало глаз. Но сам Артемидор тут практически никогда не появлялся, ибо это была не комфортабельная субурбана для сельского отдыха состоятельных господ, а вилла рустика. Здесь содержался скот и жили многочисленные рабы, те, что возделывали поля.

Впрочем, то, что Артемидор владеет половиной здешней хоры бросалось в глаза сразу, ибо даже его рустика, одна из многих, была отстроена и изнутри обставлена не хуже, чем иные зажиточные городские дома.

Диоген постучал в ворота. Ему открыл раб и, не сказав ни слова, посторонился. Луций вошёл внутрь и сразу направился в таблиний. По пути ему попадались и другие рабы. Никто на него не обратил внимания, словно он был им всем давно знаком.

Вместо вилика-управляющего в таблинии за столом сидел Алатрион. Что-то писал.

– Я сдержал слово, – сказал Диоген.

Алатрион поднял на него глаза.

– Это могло бы представить тебя с наилучшей стороны, Луций. Мне безумно жаль принижать твои достоинства, но у тебя не было никаких возможностей не сдержать слово.

Диоген скрипнул зубами. Он не ощущал принуждения и пребывал в полнейшей уверенности, что действует исключительно добровольно. Если, конечно, так справедливо утверждать в отношении заключённой сделки – его служба в обмен на жизнь Миррины.

Вся эта беготня по лесу оказалась устроена для того, чтобы оценить поведение и возможности защитника мальчишки, но принесла Алатриону куда больше выгод. Его новое приобретение, даже при поверхностной оценке заставило врача ощутить нарастающее воодушевление, а уж когда он заглянул глубже, в самые сокровенные закоулки души Луция…

Начитанный, образованный, любознательный молодой человек – настоящий подарок! Самоцвет в куче перегноя. Алатрион ещё не знал, вернётся ли в Антиохию по завершению дела. Может, лучше снова уехать в Александрию. Перед ним опять были открыты все дороги. Но искать ученика там, в этих великих городах, не очень практично. Без сомнения – выбор куда больше, но и лишние связи, родственные, дружеские, всякие – ни к чему. Он не надеялся встретить подходящего человека в здешней дыре, а поди ж ты…

Разумеется, придётся его некоторое время подержать на поводке, но при этом Алатрион вовсе не собирался превращать Луция в самоходную куклу, как он поступил со всеми обитателями виллы Артемидора.

По приезде из Фессалоникеи он расположился, конечно же, не в заброшенном полусгнившем сарае старателей. В глухом лесу. Ему была не чужда тяга к удобствам, потому он и занял виллу. Кроме того, требовалась оффицина для Ликимния.

Оффицина – мастерская, лаборатория, рабочее помещение. Оффицина ароматария – лаборатория аптекаря.

В Филиппах он занимался изысканиями три нундины. Местоположение мальчишки выяснил быстро, но оказалось, что его охраняют. И сущности защитников весьма серьёзны. Ему не по зубам. По крайней мере, первое впечатление было таково. Пришлось действовать тоньше.

Оценив противников, он стал избегать появляться в городе лично, хотя ныне мог ходить по улицам среди бела дня, но опасался, что Софроника и Палемон его учуют. С Гермионой он делиться приготовленным элексиром даже не собирался, хотя не раз ей говорил, что работает над улучшением commodo vitae для них обоих. Просто не знал, сколько драгоценной субстанции потребуется, вот и принял её всю.

Впрочем, Гермионе он позволил выпить одного из оборотней и его кровь также наделила её некоторой нечувствительностью к солнцу. Правда, временной и слабой. Пришлось присовокупить изготовленные Ликимнием мази для лица и кистей рук. Хватало их ненадолго.

И вот теперь он был как никогда близок к успеху. Один из мальчишек в его руках. Разбирать Бергея на кусочки, подобно Страммиле, Алатрион не мог. Знал – расплата за такое самоуправство будет ужасной. Ранее готов был заплатить и эту цену. Вообще любую. Но всё сложилось наилучшим образом благодаря двум меховым громилам, искавшим мальчишек.

Нынешний трофей – для госпожи. Выпить его до дна Алатрион теперь не решался, но пригубить… Почему нет?

Диоген стал свидетелем того, как стрикс оторвался от шеи Бергея. Кровь капала с клыков, рот перепачкан. Парень не сопротивлялся, он был без сознания.

Луций смотрел на это спокойно и сам себе поражался, что жуткое зрелище его совсем не трогает. Ни одной мысли в груди.

– В голове, – сказал стрикс, – мысли человека рождаются в голове.

– Ты их читаешь? – спросил Диоген.

– Легче, чем ты кодексы с закладками, – усмехнулся стрикс.

Где-то в самом отдалённом уголке сознания маленький, жалкий, несчастный Луций Диоген кричал сейчас от ужаса, но никто его не слышал. Дверь заперта, не вырваться.

Человек, стоявший перед Алтарионом, оставался спокойным. Ему так приказали.

Сам Луций этого ещё не осознавал.

– Я сдержал слово. Отпусти меня.

– Разве тебе кто-то такое обещал? – удивился стрикс.

– Мы не оговаривали других условий, – сказал Диоген.

– И ты полагаешь, будто можешь уйти?

– Да.

– Попробуй, – спокойно предложил Алатрион.

Звучало, как издёвка. Диоген искал подвох. В чём? На него нападут здешние рабы и надсмотрщики? Он сжал кулак. Шагнул к двери. Алатрион не препятствовал ему.

Луций подошёл ко входной двери виллы, взялся за ручку.

Ему не хотелось уходить.

Не так.

Ему совершенно не хотелось уходить. Он испытывал необъяснимое и необоримое желание остаться. И не мог себе в этом отказать.

Луций вернулся в таблиний.

– Ты ещё здесь? – усмехнулся Алатрион.

Диоген сжал зубы. Он не понимал, что происходит.

В руках Алатриона появился нож. Он положил его на стол.

– Возьми и вскрой себе вены.

Диоген подошел к столу, вложил нож в левую искусственную руку, согнув тугие, но всё же податливые железные пальцы так, чтобы они охватили рукоять. Примерился к венам на правом запястье. Надавил. Получалось неловко. Да и нож был тупой.

Луций разозлился, сосредоточенно поправил нож, надавил сильнее. Появилась капля крови.

– Достаточно, – сказал Алатрион, – я могу сделать с тобой что пожелаю. Ты сам это сделаешь. Скажу – повесишься. Велю – тупой пилой отпилишь вторую руку. Как и все на этой вилле, Луций. Но ты всё же отличаешься от них.

– Чем? – спросил Диоген спокойным тоном.

– Вот! – Алатрион поднял вверх палец, – очень правильный вопрос! Как раз тем, что ты способен задавать вопросы. Ты полностью в моей власти, но сохраняешь свою личность. Для меня это куда сложнее, чем контролировать даже пару десятков людей. Цени, Луций. Мне важно, чтобы ты звал меня не господином, но учителем.

– Да, учитель, – кивнул Диоген.

– Пока что ты неискренен, – улыбнулся Алатрион, – я слишком много позволяю тебе. Поводок весьма длинен. Ты даже можешь ненавидеть меня. Какое-то время. Но я уверен, твоё отношение изменится.

– С какой стати? – спросил Диоген.

Где-то там, во тьме, он рвался и бился о запертую дверь. Кричал, срывая голос.

Но кто слышит кричащих под водой?

Речь Луция оставалась совершенно спокойной, а глаза сухими, хотя он рыдал от отчаяния.

– Изменится, – снова пообещал Алатрион, – ты – моя награда за это дело. Я открою для тебя бездонные пределы знания. Я слышу все твои потаённые мысли, я смотрю твоими глазами, Луций. И при этом мне не нужно зеркала, чтобы увидеть твоё лицо там, в гостях у Плутарха. Восхищённо-глупое, я бы сказал. Совсем скоро сей знаток истории, как ему кажется, и ревнитель морали, перестанет представлять для тебя хоть какой-то auctoritas. Знаниями ты превзойдёшь его. И не только его. Ты ведь хотел учиться у риторов и философов? О тех знаниях, что я способен преподать тебе, они не в силах и мечтать.

Auctoritas – авторитет, влияние, образец для подражания, гарантия.

– Едва ли этого достаточно для обожания.

– Посмотрим.

Луций огляделся в таблинии. В поисках чего-нибудь тяжёлого. Потом ему захотелось разлить масло из лампы и поджечь. Но быстро расхотелось.

Он посмотрел на Алатриона. Тот улыбался.

«Играет. Для него это игра».

– Мы все пытаемся нащупать пределы своей свободы, – ответил стрикс на невысказанный вопрос, – и ты, и я.

– Зачем ты пил кровь этого юноши? Ты хочешь его убить?

– Ни в коем случае. Увы, он мне не принадлежит. Разве что – чуть-чуть. Но про «не пить совсем» она ничего не говорила. А эта кровь… Она прекрасна, Луций. Она не идёт ни в какое сравнение с тёмной рекой того урмиту, что подарил мне солнце. Эта божественная влага – настоящий ихор. В некотором роде. Он сам по себе открывает возможности, о каких я не мог и мечтать. Прежде не так-то просто было надеть поводки на домочадцев Салмонея. Или местных бедолаг. Но теперь… Как насчёт города, Луций? Попробуем?

Ихор – кровь богов.

Он вдруг помрачнел. Процедил как-то невпопад:

– Ах ты, ублюдок…

– Что? – спросил Диоген, жадно ловя любой, малейший признак ослабления поводка.

Алатрион встал. Прошёлся по комнате, скорчив злющую рожу, сжимая и разжимая кулаки.

– Недооценил… Думал, до последнего станет цепляться за эту соломинку…

– О чём ты?

– Девочка мертва, – мрачно проговорил Алатрион, – совсем. Окончательно.

«Девочка? Миррина?»

Нет. Диоген готов был поклясться, что тоже сейчас слышит некие несказанные слова. Имя. Другое.

Алатрион вновь сел за стол и позвал негромко:

– Ликимний.

Странное чувство. Он ведь по большому счёту даже влечения к ней почти не испытывал. Да, недурна собой. Владение ею, безграничное, доставляло удовольствие, глупо отрицать. Но она была нужна лишь для одного и предназначение своё исполнила.

Но она была его собственностью! Его творением, птенцом!

Они поплатятся.

Так как насчёт города?

Вошёл Ликимний. Диоген совсем не удивился, что тот услышал негромкий зов, хотя фармакопол находился на другом конце дома.

– Следи за парнем. Он скоро очухается, может начать чудить. Будь внимателен.

Горбун склонил голову.

«А что, этому бедняге, из которого ты ещё и, поди, целый кувшин крови высосал, нельзя вот так просто велеть уснуть и не дёргаться в путах? Его тебе приходится связывать?»

– Ты слишком громко кричишь, Луций, – сказал Алатрион, повернувшись к Диогену, – но мы с тобой отточим и эти навыки, обещаю. Но после. Сейчас нужно забрать, наконец, младшего. Эта возня слишком затянулась, пора заканчивать. А напоследок кое-кого наказать. Ты будешь сопровождать меня.

* * *

Такого ужаса Тиберий не испытывал, наверное, никогда в жизни. Даже в кастелле бревков. Ему будто голову стальным обручем сжали, он оглох, едва не ослеп, в глазах мерцало что-то ядовито-жëлтое. Обливаясь холодным потом, Тиберий куда-то бежал, орал. Его несла толпа, а ноги едва держали. Уже на выходе из театра он вспомнил про Руфиллу. Она осталась там, на верхних рядах. Некоторое время он прижимался к стене парода, пытаясь удержаться под напором обезумевшей толпы. Мысли путались. Его сейчас будто варвары конями рвали на части.

Бежать? Спасать свою драгоценную шкуру? Или выручать жену?

Он так ни на что не решился. Да и как прорваться сквозь обезумевшую толпу? Невозможно. Кому-то пару раз съездил по роже, получил в ответ. Но с места его не сдвинули. Он буквально слился с этой стеной, не оторвать.

Ему повезло. Руфиллу тоже вынесла толпа. Живую. Тиберий выл, выкликая имя жены. Она услышала. Бледная, насмерть перепуганная, в разорванной на спине столе – кто-то за неë цеплялся. Они коротко обнялись, а потом бежали.

В памяти не отложилось, как добрались до дома. Перед глазами всë тряслось, мельтешило.

Дома Тиберий запер входную дверь. Но засова ему было мало, он подтащил к ней тяжëлый стол и лихорадочно думал, чем бы его завалить.

– Тиберий, – всхлипнула Руфилла, – давай уедем? На мельницу?

– Как ты уедешь сейчас? – огрызнулся он, – там тварь эта! Пешком побежишь?

У них не то, что лошади, даже ослика не было. Только возчика нанимать. Какие в этом хаосе возчики?

Тиберий велел жене закрыться на втором этаже, а сам засел в таблинии. Стучал зубами, положив перед собой на стол спату. А чтобы сердце унять – выпил. Потом ещё. И ещë. К вечеру нажрался до невменяемого состояния. Как Руфилла выскользнула из дома, он не видел.

Зато заметил, как вернулась. Под утро. Легла в постель.

– Ты где была? – проговорил он заплетающимся языком.

– На таинстве.

– С этими своими изиачками? Что вы там делали?

– Тебе нельзя о том знать. Иди в гостевую комнату спать.

– Это ещё почему?

Он пожирал глазами грудь жены под тонким покрывалом. Вздымалась она весьма волнительно.

Чем они там занимаются, эти бабы? Он давно уже изводил себя, выдумывая всякие омерзительные развраты и оргии на мистериях Исиды. Может отдаются рабам или, ещё хуже – гладиаторам? А то и вообще – ослам. С этих изиачек станется.

Винные пары требовали немедленно восстановить мужскую власть, низвергнуть влияние этой бабьей сходки. Тиберий отшвырнул покрывало, навалился на жену, раздвигая ей ноги. Но не тут-то было. Руфилла хрупкостью не отличалась. Дама в теле. Тиберия она отпихнула, столкнула на пол.

– Нельзя! Богиня запретила нам мужей к себе подпускать! Сорок дней! Поститься велела! Город осквернила злая сила, очистительные таинства нужны!

Тиберий зарычал и ринулся на приступ. Ему почти удалось развернуть Руфиллу задницей, но она дотянулась до кувшина на столе возле кровати и разбила его о голову мужа. А потом вытащила оглушенного из спальни. И подперла дверь кроватью.

Рука у неë была тяжëлая.

Очухавшись, Тиберий попытался встать, но оступился и скатился по лестнице, чудом не свернув себе шею. Его трясло от злости.

Вот же сука! Как она посмела⁈

«Когда стану дуумвиром, разгоню к воронам этих катамитов с раскрашенными глазами, не позволю портить наших баб! Настоящие римские боги для настоящих римлян!»

И Руфиллу он всë равно сейчас нагнёт. И никакие исиды ему не указ. Женщина должна чтить своего мужа и господина.

Только надо ещë выпить. Чтобы не двоились ступеньки. А то непонятно, куда наступать.

Шатаясь, он вернулся в таблиний и за один присест высосал половину ойнхойи. Другую разлил, кувшин разбил и растянулся на полу, провалившись в глубокий сон.

Проснулся он почти в полдень. Его вырвало. Вот и получился тот самый «грязный пол», о котором жёнушка мечтала. Тиберий позвал рабов и Руфиллу. Никто не откликнулся.

Голова гудела. По ней будто не разок кувшином с водой зарядили, а непрерывно молотом били. Пол с потолком постоянно менялись местами.

И какой-то необъяснимый зуд покоя не давал.

Встань. Иди. Сделай.

Этот призыв не был облечëн в слова. Возбуждение, сплетëнное с зовом откуда-то извне. Он тоже – без слов. А может это вовсе не призыв.

Тиберия одолел жуткий сушняк. Сейчас бывший декурион ощущал себя путником в пустыне, измученным жаждой. Он видел оазис. Голубое озеро в тени буйной зелени.

Глядя на него, невозможно стоять на месте. Даже если нет сил.

Иди.

Нужно идти.

Тебе будут мешать.

Они не хотят, чтобы ты утолил жажду.

Это плохие люди.

Убей их.

Тиберий встал, вынул спату из ножен и вышел из дома. На кувшин с водой на столе, оставленный заботливой женой, не обратил внимания.

* * *

Палемон очень надеялся, что его запрут и оставят одного. Видел – железные прутья решëтки – помеха преодолимая. Он бы их разогнул.

Но Калвентий не ушëл. Сел на стул напротив. А возле двери встал стражник с копьëм.

– Ну и что ты намерен тут высидеть? – раздражëнно спросил Палемон.

Иринарх не ответил. Он вообще ничего не стал спрашивать. И взгляд у него какой-то странный. Палемон подумал, что вот такой, наверное, видели у него самого в Фессалоникее, когда он играл роль городского дурачка.

Он не знал, что лучше – тянуть время до ночи или вырваться сейчас, пока их тут двое. Сдался-то в надежде, что стрикс ослабит хватку и отпустит город. Ибо иначе толпа разорвала бы его прямо у дома Софроники, не считаясь с тем, сколько голов бы он проломил.

Но и в этом случае нельзя тут долго торчать. Ведь если стрикс поймёт, что защитник мальчика удалён и угрозы ему не представляет – сразу и явится.

Палемон чувствовал – так и будет. И он уже идёт. Решение сдаться было глупым.

Калвентий не реагировал на разговоры. И Палемон принялся прямо на его глазах разгибать прутья решётки. Вздулись мышцы. Толстые, но не калёные, мягкие прутья начали подаваться.

Стражник напрягся. Приблизился. Взял копьё наизготовку. намереваясь колоть между прутьями.

– Не безобразничай, Палемон, – сказал иринарх, – а то сейчас позову ещё людей, и они тебя очень огорчат.

Узник и ухом не повёл, продолжая налегать на прутья.

И тут в крипту ворвался человек. Калвентий посмотрел в его сторону, это был Харитон из «Бодрствующих».

– Господин иринарх! Там! Там… – он лихорадочно махал руками.

– Что? – раздражённо бросил Калвентий.

– Посмотри сам! – позвал Харитон.

– Следи за ним! – резко сказал стражнику иринарх, – не угомонится – подколи, только не до смерти! В бедро или плечо.

Он выбежал из крипты. Палемон понял, что сейчас будет. Послышался глухой удар. В подвале появился Афанасий. Увидев его боковым зрением, стражник ткнул копьём через решётку, но узник отклонился и переломил древко о прутья. А потом просунул руку, сграбастал бедолагу за тунику, рванул на себя. Тот приложился лбом и сполз на пол.

– Ключи у Калвентия!

– У меня уже! – Афанасий подскочил к двери клетки. Щёлкнул засов.

– Что там? – спросил Палемон.

– Жуть какая-то! Будто не люди на улицах, а… непонятно кто!

Пекарь подхватил оба обломка копья. Они выбрались из крипты. Калвентий лежал у входа на мостовой. Палемон снял с него перевязь с мечом. Афанасий перекрестил лоб.

– Прости, Господи…

– Бежим!

И тут на них обратили внимание.

Все.

Горожане. Обыватели. Лавочники и ремесленники. Одна за другой открывались двери, и они выходили из домов. Смотрели. В руках ножи, топоры. Кто-то вооружился тяжёлой сковородой или даже табуреткой.

Среди них появились и вигилы с палками и копьями. И все эти люди молча перегородили улицу.

А от Неаполитанских ворот неспешно шли два человека. У одного чёрные полы плаща развевались, как огромные чёрные крылья. Второй следовал за ним, как серая тень.

– Влипли… – прошептал Харитон.

– Господи! – Афанасий скрестил обломки копья перед собой, – помоги!

– Не надо! – громко сказал Палемон, обращаясь к смотревшим исподлобья людям, – пропустите нас!

Толпа бросилась на них.

* * *

– Малыш! Выходи! – раздался громкий голос на улице.

Дарса вздрогнул.

– Не слушай его! – воскликнул Ксенофонт, – он не может войти в дом сам! Будет выманивать! Не слушай!

Тзир вдруг потёр пальцами виски, поморщился. Посмотрел на Дарсу. Встал и схватил его за руку.

– Пойдём.

Дарса заревел и попытался вырваться. Безрезультатно.

Миррина схватила его за другую руку и потянула прочь от Тзира. Тот ударил её наотмашь, и девушка отлетела в сторону, ударилась о стол, обрушив на себя какие-то горшки. Хорошо хоть, не с кипятком.

В следующее мгновение Ксенофонт с громким воинственным мявом бросился на спину Тзиру. Вцепился когтями. Дядька охнул и, взвыв от боли, оторвал от себя кота и отшвырнул прочь.

Дарса хотел удрать вглубь дома, но был снова пойман. Мальчик вспомнил, как Палемон учил его освобождаться от захватов и попытался провернуть это с Тзиром. Безуспешно. Куда ему против опытного воина.

– Дарса, ты сможешь! – раздался в голове голос Ксенофонта – давай ещё!

Мальчик, сердце которого бешено колотилось, снова вывернул руку, преодолевая сопротивление большого пальца дядьки и, неожиданно, у него получилось. Он ударил Тзира кулаком в живот и тот охнул, будто схлопотал от взрослого. На его лице появилось выражение сильнейшего удивления, но лишь на мгновение, поскольку пушистый философ, повторив свой боевой клич, метнулся прямо в лицо дядьке, растопырив когти. Тот едва успел закрыться, сберегая глаза, но упал и ударился затылком. Отключился. А кот зачем-то прыгнул ему на грудь. Но не для того, чтобы кусать и царапать. Припал передними лапами и задрал хвост трубой.

И тут толстая кухарка Трифена уронила жаровню. Рассыпались раскалённые угли, а она разбила об пол амфору с маслом. Оно вспыхнуло. Трифена взяла в руки вертел, сорвала занавеску, которая закрывала нишу с полками и подожгла её.

На шум прибежал привратник Гениох, принялся затаптывать огонь, но кухарка, не сказав ни слова, ткнула его вертелом в живот. Насквозь. После чего вышла из кухни, волоча за собой пылающую занавеску, и направилась в таблиний Софроники, а когда загорелось и там, поднялась по лестнице на второй этаж.

Дарса беспомощно следил за ней.