Текст книги "Дети ночи (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 34 страниц)

В театре воцарилась гробовая тишина.

Хатт выпутался из сети. Маркоманн помог ему встать и оба германца поднялись (вернее, вползли) на помост.

– А-а-а-а! – возопил Гай Помпоний, а следом за ним и весь театр.

Солировал в этом тысячеголосом хоре волчий вой Секста Креонта.

Палемон, не отрывавший напряжённый взгляд от кончиков мечей своих подопечных, расслабленно выпрямился, сложил руки на груди и улыбнулся.

Глава XIX
О волках и вакханалиях

На следующий день, когда завтрак уже закончился, а обед ещё не думал начинаться, Палемон постучал в дверь дома иринарха. Представился. Домашние рабы покосились на него подозрительно, но ответили, что хозяин отправился в термы. Но и потом застать его не удастся, ибо он приглашён на симпосион. Палемон рассудил, что мытьё не повредит и тоже двинул в сторону бань.

Эта мысль в то утро пришла в голову не ему одному.

Диоген вошёл в аподитерий, огляделся. Народу ещё немного, человек пять. Он сел на лавку и принялся расшнуровывать ремешки на сандалиях-солеях. Одной рукой получалось неловко. Кое-как справился.

Аподитерий – раздевалка в термах, римских банях.

– Диоген! – окликнул его знакомый голос.

Девичий.

Луций аж подпрыгнул.

В прежние благонравные времена, в небогатых городках и маленьких банях, где не было раздельных помещений для мужчин и женщин, утром посещали термы только дамы. Сейчас всё поменялось даже в Риме, а в Ахайе, Македонии, Вифинии и Азии, то есть там, где доводилось бывать Луцию до того, как он встал под «Орла», стыдливость квиритов, ныне по мнению иных моралистов безнадёжно развращённая, и вовсе не ночевала. Впрочем, раздевалки во многих термах, и в Филиппах тоже, были всё же раздельными и обнаружить здесь Миррину он никак не ожидал.

– Ты… как здесь? Тебе нельзя.

– Ой, да ладно. Это матронам нельзя. Я пока рабыня, а рабов господа не замечают.

Пока рабыня? Что она имеет в виду?

– Ещё как замечают!

– Ой, не нуди! Вот, я тебе одежду принесла. Потом вот это наденешь. И вот это.

– Это что, гиматий? Почему он такой… вызывающий?

– Он просто яркий. Будешь самый красивый. Нельзя же на симпосион идти в обносках.

– Я нормально одеваюсь, – обиделся Луций.

Миррина слушать не стала и сложила на полку одежду. Всё-то у неё получалось всегда аккуратно.

– Тунику снимай, заберу стирать.

– Потом заберёшь, – Диоген покраснел. Ему показалось, что весь аподитерий только на них и смотрит.

Миррина фыркнула.

– И вот ещё тебе гребень. Обязательно причешись. Говорят, тонсор тут дерёт безбожно, лучше с ним не связывайся.

Тонсор – банный цирюльник.

– Дерёт? – пробормотал Луций.

– Во всех смыслах, – произнесла Миррина с таким серьёзным видом, что Диоген едва не рассмеялся, – хотя, я бы тебя подстригла. Давай помогу снять деревяшку.

– Я сам!

– Сам… – проворчала девушка, – неудобно же.

– Миррина, я каждый день сам снимаю и оде…

– Ой, не нуди! – перебила она его до умиления сердитым голосом, и таки расстегнула ремни на искусственной руке.

После чего Диоген уже не выдержал и выпроводил её из раздевалки. Встал спиной ко входу и неловко стянул тунику через голову. Обернулся.

Дверь осталась приоткрыта и за ней виднелся любопытный глаз. Луций покраснел ещё больше. Глаз исчез. Послышались лёгкие удаляющиеся шаги.

– Если нагая со мною затеет борьбу за одежду, буду я рад сочинять целые тьмы «Илиад», – смущённо пробормотал Луций строки Валерия Катулла.

– Нынешние дамы терпеть не могут бань, где нет мужчин, – усмехнулся один из свидетелей их разговора.

Диоген возмущённо повернулся к нему, собираясь заявить, что Миррина не такова, но сказать ничего не успел, потому что сосед того мужчины, молодой человек, на вид ровесник Луция или несколько младше, выдал:

– Этим же женщинам жарко бывает и в тонкой накидке, нежность их жжёт и тонкий платок из шёлковой ткани.

Луций нахмурился и забыл всю свою отповедь. Это снова оказался один из тех насмешников, что он видел уже дважды.

– Ты, уважаемый, знаток Ювенала? Читал «Сатиры»?

– Кое-что, – уклончиво ответил тот.

– Но, должен бы знать, что сразу за этим строками становится ясно, кого осуждает Ювенал. Эта девушка не такова.

Его собеседник усмехнулся. Спросил:

– Ты ведь Диоген, грамматик Софроники?

– Верно. Раз уж знаешь меня, представься и ты.

– Моё имя Эвримах, – ответил молодой человек, – так вот, насчёт того, что там дальше следует. И твоей хозяйки, кстати…

– Она мне не хозяйка, – резко ответил Диоген, – я свободный человек и римский гражданин!

Эвримах едва заметно дёрнул щекой.

– Да, мы наслышаны.

«Мы?»

– Речь не о тебе, а о Софронике. Как там сказано? «Разве может быть стыд у этакой женщины в шлеме, любящей силу, презревшей свой пол».

– Причём здесь это?

– А ты не знал? – усмехнулся Эвримах, – ни разу не видел, как Софроника уезжает по делам и копьё в свою повозку складывает? Меот как-то приносил ей подарок, так видел – она в перистиле с этим копьём упражнялась! И весьма недурно, Меот в этом деле понимает. Так вот, знаешь ли, каковы господа – таковы и рабы.

Диоген пропустил последние слова мимо ушей.

– Кто такой Меот?

– Раб Антиноя. Оставь его, он не стоит расспросов.

«Вот как? Значит, этот самый Антиной присылает Софронике подарки уже не в первый раз?»

Это заинтересовало Луция куда больше, нежели копьё.

– На дорогах может быть небезопасно, как одинокой вдове защитить себя, если дела требуют поездок?

– Кто же спорит. Но состоятельная вдова способна нанять внушительную охрану. А Софроника, как ты мог вчера убедиться, деньги взвешивает. Немногим в этом городе по средствам поставить трагедию, да ещё и не с одним-двумя актёрами, а с четырьмя. И хором!

Non numerat, sed ponderat pecuniam – «не считает, а взвешивает деньги», т.е. их очень много. При зарождении древнегреческого театра актер был один. Эсхил ввёл второго. Потом их стало больше, но часто всё равно меньше, чем персонажей в постановке. Играли они в масках сразу несколько ролей.

Диоген нахмурился. Его тоже поразили эти затраты, несопоставимые с известным ему источником дохода. Но сейчас следовало разобраться с этим неприятным насмешником. Луций уже собирался дать ему гневную отповедь, но тут в аподитерий вошёл Палемон.

– Хо, Диоген, и ты здесь? Радуйся.

Они поздоровались, а когда Луций снова повернулся к Эвримаху, тот уже ушёл.

Палемон быстро разделся и они вдвоём вошли в тепидарий. Здесь было тепло, теплее, чем на улице, и очень красиво. Стены расписаны деревьями, среди которых гуляли лани и перелетали птицы. Вдоль них стояли ложа, на некоторых рабы-массажисты мяли посетителей. В тёплом бассейне отдыхало несколько человек.

Палемон огляделся по сторонам. Луцию показалось, что он кого-то искал. Похоже, не нашёл и заявил:

– Пошли, погреемся. Здесь слишком прохладно.

Он потащил Луция в кальдарий. Помещение это было небольшое, не украшенное, не расписанное, что не удивительно – никакая роспись не выдержала бы жары и пара.

Диоген сжал зубы и начал пританцовывать – пол обжигал ступни. Под ним находился гипокауст – трубы для горячего воздуха от главной банной печи-профурнии. В кальдарии царил полумрак, освещался он жаровней, от которой было больше тепла, чем света.

Жарило тут неслабо. Диогена хватило ненадолго. Он уже порывался убежать, но Палемон удержал его, заговорив зубы. Обсудили они последние новости инсулы Афанасия, вчерашний праздник.

Ну как «обсудили» – Диоген отвечал односложно, ему даже дышать было тяжело, не то, что говорить. А здоровяку хоть бы что.

Потом Палемон натёрся маслом, и банщик-трактарор принялся скоблить его могучее тело стригилем, сгоняя грязь вместе с потом. Последовал его примеру и Луций. Зря что ли сюда пришёл?

Они вернулись в тепидарий.

– Хо! – воскликнул Палемон, – вот он где! В холодной прятался от меня, не иначе!

Палемон имеет в виду фригидарий, помещение с холодным бассейном.

Диоген увидел в воде Калвентия Басса. Тот вальяжно привалился к бортику бассейна, держа в руках чашу с вином. К нему, на удивление Луция, и подошёл Палемон, сел на бортик, свесив ноги в воду.

– Радуйся, иринарх, – сказал помощник доктора и представился.

– Наслышан, – кивнул Калвентий – всякого.

– Хорошего или плохого? – усмехнулся Палемон.

– Всякого. Раздражаешь ты Помпония, парень. Но, как мне тут шепнули – вчерашнее во многом твоих рук дело?

– По справедливости – не очень, – признал Палемон, – не так-то просто за три нундины создать бойцов из зелёных новичков. Я лишь отобрал тех, кто уже что-то из себя представляет.

– Стало быть, глаз намётан, – заметил Калвентий.

– Есть немного.

– Ясно. С какой целью завёл разговор?

– Дела в округе нехорошие творятся.

Калвентий прищурился.

– Это какие?

– А ты не слышал?

– Я, парень, на слух не жалуюсь. Род занятий, знаешь ли, обязывает. Но ты не ходи вокруг да около, сам ведь ко мне подсел.

– Говорят, в Фессалоникее свирепствуют какие-то неведомые твари. Убивают людей.

– Болтают, да, – кивнул Калвентий.

– Это не просто пустая болтовня зевак.

– Вот как? И ты точно знаешь, что там происходит?

– Точно не знаю, – покачал головой Палемон, – но хочу узнать, и, если слухи правдивы – помочь справиться с напастью.

– Каким образом? – практичный иринарх всегда хватался за главную мысль, откладывая второстепенные на потом. Осведомлённость Палемона, или иллюзия таковой, его изрядно встревожила, но то было именно второстепенное.

– По договору с Помпонием в моём распоряжении сейчас пять гладиаторов. Всех ты вчера видел. Парни неплохие, хотя и не выдающиеся. Но, уверяю тебя, они получше будут твоих вигилов.

Калвентий ответил не сразу. Этот здоровяк, помощник доктора, конечно, прав. «Бодрствующие», как воины, немногое из себя представляли. Повязать пьяного буяна в таберне им под силу. Но не более. В общем-то эти ночные стражи и пожарные – обычные лавочники, обыватели, коим Совет декурионов доплачивал за общественную службу. Однако для охраны Эгнатиевой дороги вдоль неё располагалось несколько постов стационариев, небольшие вексилляции из Первой Галльской вспомогательной когорты и Восьмой когорты римских граждан-добровольцев. Большая часть последней была расквартирована в Диррахии и Фессалоникее, а в Филиппах постоянно находилось около двадцати человек. Все они происходили из здешней округи или имели тут родственников. Их задачи – не пьяниц призывать к порядку, а ловить беглых рабов и гонять разбойников, буде появятся.

После Великого Паннонского восстания Август сформировал 44 вспомогательные когорты римских граждан-добровольцев (voluntariorum civium Romanorum). Они охраняли внутренние дороги и другие стратегические объекты.

Стационариев Калвентий и привёл Палемону в качестве аргумента – кто будет получше вигилов.

Палемона заявление иринарха не проняло, он скептически усмехнулся.

Калвентий спорить не стал.

– Ладно, вижу, не убедил. И даже готов согласиться – если нам тут не варваров гонять правильным строем, то гладиаторы – хорошее подспорье. Вот только…

Калвентий подплыл ближе к Палемону, поставил чашу на бортик бассейна.

– … а зачем ты мне вообще это говоришь? Все слухи идут из Фессалоникеи. Езжай туда, если так не терпится поохотиться на неведомых тварей. Там большое начальство. Сам проконсул.

– Потому что туда ехать не нужно. Скоро всё это будет здесь. Мне известно, что ты ищешь эмпусу, иринарх. Уже месяц как. Это не тайна, весь город знает. Поиски твои тщетны. Её здесь нет. Но, готов поспорить, скоро снова появится. И не одна. Ты уже слышал о ликантропах?

Калвентий поджал губы, нахмурился.

– Откуда знаешь?

– Да все знают, иринарх! Весь город.

– Что именно? – сурово спросил Калвентий.

– Позавчера напали на возчиков, что ехали с рудников. Нескольких убили. Двое выжили и рассказали, что напали не разбойники и вообще не люди. Что это была здоровенная мохнатая тварь с вот такими зубищами, людям бошки отрывала играючи и загрызла так двадцать человек.

– Будь моя воля – языки бы рвал, – буркнул Калвентий и позвенел ногтями по бронзовой чаше, – на самом деле шестерых. И да, двое выжили. Один спятил, а второй несёт такое, что, верно, близок к тому, чтобы разделить участь товарища.

Он помолчал немного, пристально глядя в глаза Палемона, который взгляд не отводил. И был тот взгляд… осуждающим, что ли.

– Ты знаешь, иринарх, и нежишься себе в тепидарии?

Калвентий скрипнул зубами.

– Фронтон уехал к себе на виллу. А она у него как раз по дороге в Скаптесилу. Убили его раба. Считаешь – тоже ликантроп виновен?

– Я бы хотел ошибиться, – сказал Палемон, – не могу утверждать наверняка.

– Это верно, что не можешь, – иринарх задетый обвинением в бездействии, решил перейти в наступление, – всегда уместнее предполагать ссору рабов по пьяни, а не всяких там неведомых тварей.

Палемон не ответил. Но и взгляд не отводил. Калвентий не выдержал первым. Скосил глаза в сторону и заметил Диогена, который сидел поодаль и явно грел уши.

– Ты предложил помощь, – медленно проговорил Басс, – убить тварь, правильно понимаю? С чего бы такое рвение?

– Считай это, в некотором смысле призванием, иринарх, – усмехнулся Палемон, – люблю я, знаешь ли, людей. И меня очень огорчает, когда некая зверюга их убивает.

Калвентий легко, как юноша, отжался на руках без всякого старческого кряхтения, вылез из воды на бортик, сел рядом с помощником доктора и наклонился к его уху. Произнёс совсем тихо:

– Ты встречался прежде с такой тварью?

– Мне приходилось видеть немало такого, о чём ты даже не слышал, иринарх.

– Ишь ты. Верно, не слышал. Больше скажу – тут отродясь, от начала времён ничего такого не видели и не слышали.

– Ну ты загнул. От начала времён по здешним горам и болоту много бегало… интересного.

Между хребтом Пангейон, Кренидами (Филиппами) и морем некогда располагалось болото, впоследствии осушённое.

– Сатиры и нимфы? Сатиров тут действительно иногда видят. Когда идут в лес по праздникам Сильвану поклониться. И под это дело вмажут по-скифски. Знаком с медником Порфирием? Вот он кого только не видел. Сатиры – самая малость. Ещё как-то дочка зеленщика из леса на карачках приползла, причитала, что её трахнул сатир. Приап у него, дескать, по колено. Всю порвал. Правда, ребятëнок вполне обычный потом родился. Неясно только, от кого.

Сильван, римский бог лесов. С колонистами-ветеранами его культ распространился и в Греции. В Филиппах был один из центров поклонения.

– Сатиры безобидны, по большей части, – серьёзным тоном произнёс Палемон, – если тут не заведётся бассарида.

– Вакханалии запрещены законом, – заметил Басс.

– А законы все и всегда соблюдают? – хмыкнул Палемон.

– Ну… по справедливости, кое-кто из местных матрон от скуки придумывает себе развлечения. Но оно, скорее, опасно для их мужей, нежели для города. Вот в прошлом году Ливия устроила…

– Я говорю не о матронах, – перебил его Палемон.

Калвентий вдруг понял, что здоровяк и не думает шутить.

– Мне нет дела до знатных пьяных баб, которые от скуки готовы поиметь всех своих рабов. Я говорю о бассаридах. Вакханках. Настоящих, иринарх. Тех, что могут свести с ума целый город. Ты слышал о происшествии в Анфеме прошлой осенью?

Калвентий медленно покачал головой.

– Напиши коллеге в Фессалоникею.

Палемон соскользнул в воду, окунулся, вытер лицо и сказал:

– Здесь, в предгорьях, есть заброшенный храм Диониса.

Это прозвучало не как вопрос.

– Что-то я о таком не слышал, – удивился Калвентий, – храмы есть, но, чтобы заброшенные…

– Он скрыт в пещере. О ней немногие знают.

– Так это варварское капище?

– Храм Диониса, – упрямо нагнул голову Палемон, – не варварский. Но и не эллинский. Ему тысяча лет. Людям там находиться не стоит. А вот волкам… Я бы туда в первую очередь заглянул, если бы их искал.

Калвентий помрачнел.

– Может и заглянем.

– Со мной, иринарх, только со мной. Волки порвут твоих людей. А если там не волки, если бассарида и обезумевшие сатиры… С нею не справится никто. Вообще.

– Кроме тебя? – прищурился Калвентий.

Палемон усмехнулся.

– У меня это от прадеда. Я, иринарх, в некотором смысле, знаток безумия. В том числе и на собственной шкуре испытал.

Калвентий покусал губу. Сам признаётся, что сумасшедший? И ведь чрезвычайно опасный. Уж в чём, а в головорезах иринарх хорошо разбирался. Но очень странная просьба. Предложил услуги, но даже не заикнулся о деньгах. Готов рисковать шкурой. Чьей? Своих гладиаторов? Почему-то Калвентий был уверен – этот полезет в пасть ликантропу первым, а «ячменники» так, на подхвате.

– Один ничего не решу. Нужно поговорить с эдилами. Может даже с дуумвирами.

– Так высоко лезть не стоит. Поговори с эдилами.

– Надеюсь, Фронтон вернётся живым и здоровым, – пробормотал Басс, – если твои слова правдивы, я теперь буду переживать за него десятикратно.

– Ты, главное, не делай резких движений. Без меня. С тебя станется послать за ним стационариев. Они могут угодить в ловушку.

Калвентий посмотрел в опустевшую чашу. На языке вертелся вопрос о мотивах. И он решился.

– Ты, я вижу, парень простой и прямой, потому я тоже спрошу прямо. В чём твоя выгода, Палемон?

– Ты ведь жрец Геракла, Калвентий. Ну или Геркулеса, если тебе так больше нравится. Ты помнишь, в чём была его выгода? Ради чего он совершал свои подвиги? Что он получил за это?

– Бессмертие, нет? И ты, стало быть, тоже обречён кем-то свыше? Рисковать шкурой безо всякой платы? Ради чьей-то прихоти?

Палемон еле заметно поморщился. Калвентию показалось, что он ожидал другого ответа.

– Нет. Я свободен. Но так уж вышло, что я простой мусорщик, Калвентий. Мусор сам себя не уберёт.

Глава XX
Симпосион

Палемон покинул термы первым. Диоген задержался подле Калвентия. Он расслышал только часть их разговора, но ничего выпытывать не решился. Вернее, ещё как решился, только о другом.

– Калвентий, вот ты меня просил сегодня послужить твоим щитом. А можешь, хотя бы вкратце рассказать, что это за люди, которых ты… опасаешься?

Иринарх взглянул на него, будто только что увидел.

– Люди? Какие люди? А, эти…

Он помолчал немного. Видно было, что мысли его далеко, всё ещё продолжают диалог с Палемоном. Наконец, произнёс:

– Пир устраивает Антиной. Гай Юлий Антиной. Он сын Юлия Филокида, который владеет откупом на золотых рудниках в Пангейоне. Один из двух главных здешних богатеев. Гражданство предки получили от самого Божественного Августа за услуги при учреждении здесь колонии. Молодой человек, как ты понимаешь, родился даже не с серебряной, а с золотой ложкой во рту. Со всеми отсюда вытекающими.

– Ясно, – ответил Луций, – избалованный богатенький мальчик.

– Вроде того. Вокруг него постоянно роится местная молодёжь, но не наши. Не римляне.

Диоген решил это самое «не наши, не римляне» пропустить мимо ушей и не развивать.

– Эвримах, Агелай, Ктесипп, – перечислял Калвентий, – Писандр, Димоптолем. Некоторые – сыновья богачей, как, например, толстый Агелай и Писандр. Другие бедные – Эвримах и Ктесипп. Но Антиной всё равно водит с ними дружбу, покровительствует, ссужает деньги.

– Почему?

– Они его развлекают. Он считает себя философом. Ктесипп у них самый нищий, но при этом весьма начитанный, он Антиноя в основном и развлекает разговорами. Про Эвримаха знаю, что он тоже кичится, будто знаток писаний всяких там Плутархов-хренотархов. Но этот больше по части пыль в глаза пустить. Как мне кажется. Тебе признаюсь – их речи слишком заумны для меня, они это чувствуют и всегда стараются поддеть. Потому ты мне и нужен. Отвлечёшь на себя. Но если начнут смеяться, дескать, легионер, твердолобый мул – я впрягусь. Своих не бросаем.

– Эвримах и есть главный насмешник, что тебя раздражает? – догадался Луций.

– Верно. Короче, это свора клиентов, которая каждый день сидит под дверями патрона в ожидании, что он им кинет кость, возможно с куском мяса. За это они ходят перед ним на задних лапах, гавкают по команде и только то, что ему приятно.

Калвентий и Диоген вернулись в аподитерий, оделись, вышли на улицу. Неподалёку от бань возле Эгнатиевой дороги на перекрёстке располагался скафис, солнечные часы в виде полусферической каменной чаши с делениями, в центре которой торчала палка-гномон. Калвентий заглянул туда.

– Пожалуй, нам уже пора.

Они отправились к дому Антиноя.

Луций прежде в зажиточных домах бывал, потому роскоши не слишком удивлялся. Дом Цельса в Эфесе и выстроен богаче, чем у македонского откупщика, и внутри обставлен шикарнее.

На входе в триклиний Диогена встретили две симпатичные девушки с цветочными гирляндами в руках. Он подмигнул им обеим и наклонил голову. Девицы захихикали, надели на него благоухающий венок из роз и белых лилий. Гости сели на предложенную лавку, рабы омыли им ноги и втёрли в них какое-то душистое масло. Луций потом едва не поскользнулся на полированных мраморных плитах.

Диоген переступил порог триклиния. Поприветствовал собравшихся. Хозяин дома и пира, Юлий Антиной, одарил его сдержанной вежливой улыбкой.

Антиной занял положенное ему место. На самом почётном, «высшем» возлёг эдил Публий Гостилий Филадельф и справа от него супруга – Марция.

Ложа в триклинии-столовой располагались вокруг стола в виде буквы «П» по три с каждой стороны, если зал небольшой. Самое престижное место «высшее» – крайнее слева от входа. Далее, если считать против часовой стрелки, ложе 4 – «консульское». Ложе 7 – «хозяйское» в самом непрестижном, «нижнем» ряду.

Далее некий Агелай, молодой толстяк, коего иринарх упоминал, как богатого друга Антиноя. Его Диоген и видел возле книжной лавки вместе с Эвримахом.

Следующее место, «консульское», занял Калвентий. Справа от него возлегла мать хозяина, Ливия. Отец, глава фамилии, Юлий Филокид находился в отъезде.

Затем расположился Эвримах. Софронике указали место по правую руку от Антиноя. С одной стороны, не слишком престижное, но Юлий сразу же повернулся к ней, отчего Диоген уже окончательно понял – все эти подарки и знаки внимания – неспроста. Сохнет по ней Антиной, это совершенно очевидно.

Диогену досталось место рядом с Софроникой. То, что ему указали третье ложе в «нижнем» ряду, нисколько его не удивило, ведь он здесь оказался случайно, а по сути, никто и звать никак.

Софроника лежала совсем близко. Луций чуть было не задохнулся в облаке египетских духов, которыми она щедро надушилась. Стоило Диогену слегка повернуться, он то и дело касался её одежд, роскошного гладкого голубого шёлка из загадочной Серики. Стоило Диогену невзначай к нему прикоснуться, тот будто жаром отдавал.

«Какая горячая красавица. А на вид словно лёд».

Взволнованный близостью соседки, Диоген не сразу разглядел других гостей.

Антиной произнёс короткую приветственную речь и совершил возлияние богам, после чего пригласил гостей угощаться.

Для возбуждения аппетита подали оливки с пряностями, мидии и морет, сыр с травами. А также мульс.

– Как я рада тебя видеть, Софроника! Ты редко бываешь в обществе! – ворковала Ливия, сорокалетняя дама в белокуром парике, накрашенная, надушенная. Она мило болтала, успевая давать распоряжения слугам, – а жаль. Ты такая красивая и обходительная. Такой благородной женщине не стоит вести жизнь затворницы.

– Я бы и сама рада, только редко кто приглашает, – со скромной улыбкой вздохнула Софроника, – у меня же в Филиппах нет ни родни, ни друзей, я здесь совсем одна. Большинство людей не хочет приглашать в гости одинокую вдову, опасаясь неизвестно чего. А сама я не люблю напрашиваться.

– Надеюсь, что в твоей жизни скоро начнутся счастливые перемены! – Калвентий поднял чашу, – женщине тяжело жить одной, нужна поддержка достойного мужчины. А он вскоре найдётся! И давайте выпьем за устроительницу вчерашнего восхитительного зрелища!

Агелай еле заметно скривился. Эвримах, напротив, мило улыбнулся и поднял чашу. Филадельф с Марцией присоединились к Калвентию с пожеланиями Софронике найти нового супруга.

– Ведь бывает, что нет подходящего мужчины, а потом раз, и кто-то новый появится! – хитро улыбалась Марция.

Антиной кашлянул, будто поперхнулся. Диоген подумал, что как-то это слишком напоказ. Эвримах похлопал его по спине и хозяин, который подставил было чашу виночерпию, выронил её. Молодой раб ойкнул. Ливия наигранно извинилась перед гостями за неуклюжего бедолагу и посулила тому палок. С милой улыбкой на лице.

– Это на счастье! Это для богов! – воскликнул Антиной.

– Одиночество – тяжкий груз для столь прекрасных плеч, – произнёс Филадельф, с улыбкой глядя на Софронику.

– И недостойная участь для женщины, – подхватил Антиной, – разве Платон не говорил, что даже самая прекрасная статуя мертва без восхищённых взглядов?

– Платон такого не говорил, – спокойно ответила вдова.

– Однако, лишать мир красоты – всё равно что запирать солнце в амбаре! – заявил Эвримах.

Агелай фыркнул, обливаясь сладким мульсом:

– Или прятать вино в амфоре, не давая ему дышать!

– Наш дорогой Антиной предпочитает… распечатанное, – усмехнулся Эвримах.

Марция, жена эдила, хихикнула, прикрыв рот веером.

– Женщина должна быть окружена заботой, – сказал эдил, – особенно та, что уже познала радости брака. Ведь вдовство – это лишь временное состояние, не так ли?

– Временное? Дорогой Гостилий, некоторые вдовы носят траур дольше, чем носили брачные покрывала, – заметила Ливия.

– Но все они просто ждут, чтобы их траур… снял достойный человек, – снова встрял Эвримах.

Намёки были такими явными, что у Диогена дух захватило. Ничто сейчас не могло испортить ему настроение сильнее. Даже ужасный вкус тушёных абрикосов в солёном рыбном соусе. Это изысканное кушанье Диоген попробовал впервые, и теперь горько сожалел о содеянном. Сладкие абрикосы смешались с жирным анчоусом, и стали совершенно невыносимыми. Гадкий привкус отравил ему все остальные блюда. Даже главное, отлично зажаренного поросёнка с соусом из мёда и перца, коего подали после первых закусок вместе с жаренными дроздами.

– Ты совершаешь преступление против Афродиты и Гименея, дорогая, – с улыбкой заявила Марция.

Ливия, покосившись в её сторону, фыркнула. Диоген подумал, что мать хозяина не в восторге от этого явно спланированного, но как-то странно воплощаемого соблазнения вдовы. Не та партия для её сына, о которой следует мечтать.

Однако Эвримах и Агелай поддакнули Марции.

Диоген нахмурился, припомнив их речи возле лавки.

«Не пойму, чего он за ней увивается. Она же старуха совсем. Шутка ли, за тридцать уж. Пора внуков нянчить.»

Это слова были произнесены Эвримахом.

«Клеится к саге».

А эти – Агелаем. Теперь же оба яростно подмахивают Антиною, помогая ему… Собственно, в чём? Они что, и правда уверены, что соблазняют Софронику? Или их цель прямо противоположна желаниям Антиноя?

Однако вдова держалась стойко, ничем не выдавала смущения, не демонстрировала, что задета этими речами или оскорблена.

Само спокойствие, вежливость и такт. Никакая грязь к ней не липнет.

Гости расправлялись с поросёнком, запивая жгучий перец прохладным вином. Диоген решил, что бестактность хозяина и лицемерие некоторых гостей достойны того, чтобы и он отбросил всякую скромность. И принялся поглощать предложенные яства без стеснения. Выбрал кусок свинины пожирнее, обмакнул в гарум. Но проклятые абрикосы снова напомнили о себе.

Разговоры свернули куда-то в сторону и походили теперь на речи Павсания из Платонова «Пира», о низменной и возвышенной любви.

Антиной пафосно рассуждал об Урании, тогда как уже довольно пьяный Агелай, почёсывая себя в паху, бесстыдно вещал, что её не существует, как не бывает дам, «у которых поперёк». Марция хихикала, прикрывшись веером. Ливия закипала от возмущения. Софроника оставалась совершенно холодной и невозмутимой. Эвримах попытался пересказать речи Сократа, но запутался и вскоре стал нести чушь, противоположную тому, с чего начал.

Эдил, иринарх и Диоген слушали молча.

Пир шёл своим чередом, гости беседовали, Диогена демонстративно не замечали, что того вполне устраивало. Весь интерес к «байкам о Дакийской войне» оказался показным на публику. А у себя дома Антиной играть не собирался. Выполнил настойчивую просьбу иринарха и будет с того.

Калвентия тоже не донимали речами, которых он опасался, и Луций в раздражении думал, что, если бы не прихоть иринарха, он не слышал бы сейчас этих скрытых под кривой маской любезностей подначек, унижающих Софронику. Весь удар этих насмешников приняла на себя вдова. С другой стороны – теперь Луцию выпал шанс защитить не Калвентия, а Софронику. Вот только все должные речи почему-то улетучились из груди.

В Античности преобладало мнение, что центр мыслительной деятельности человека находится в груди.

Слуги убрали со стола блюда с мясом и закусками, расставили вазы с фруктами и медовым печеньем. Один из рабов подошёл к хозяину и что-то прошептал ему на ухо.

– Кстати, о любви! Я приготовил маленький подарок для вас, дорогие гости. Надеюсь, он понравится и дамам, и они его не осудят.

– Мне уже не по себе, – фыркнула Ливия, – что на этот раз, сын? Опять эти чёрные акробаты с дубинами между ног?

– Мне больше понравились акробатки, – заметил эдил, ощипывая гроздь винограда.

Марция толкнула его в спину, Филадельф поперхнулся и закашлял.

– Сегодня я не стану смущать тебя матушка, все будет благопристойно. Ну, почти, – пообещал Антиной, щёлкнул пальцами и провозгласил, – встречайте прекрасную Алекто!

Пьяный Агелай восторженно замычал и энергично заёрзал тазом.

Алекто слыла первой красавицей в Никомедии. Её нередко приглашали в другие города на симпосионы. Как водится среди гетер, она была не только красива, но и умна, образованна. И подобно великой Мнесарет себя уничижительно называла Алекторой.

Алекто – неописуемая. Алекторис – курица. Мнесарет – афинская гетера IV века до н.э., натурщица Праксителя, позировала для статуи обнажённой Афродиты, более известна, как Фрина – «Жаба».

«Дабы не вызвать ревность богинь».

Алектора вошла в триклиний в сопровождении флейтистки. Музыкантша начала играть, а гетера сбросила плотный тёмно-синий плащ, оставшись в нежно-розовой эксомиде из полупрозрачной ткани, не скрывавший соблазнительной фигуры. Никаких украшений на гетере не было, только пышная роза на левом плече, которая заменяла брошь.

Алектора закружилась в танце вокруг лож, вынуждая гостей вытягивать шеи, дабы разглядеть всё интересное.

Это самое «интересное» не замедлило явиться – когда Алектора кружилась, подол короткой одежды взлетал вверх, и почти сразу обнажилась правая грудь, которую эксомида до этого прикрывала с большим трудом.

Гетера описала полтора круга и приблизилась к ложу Антиноя. Тот привстал и изящным жестом протянул ей яблоко, на которое не пожалели позолоты. Видно было, что оно лёгкое, из дерева, а не медное или бронзовое.

– Ха, Парис! – воскликнул Филадельф и толкнул жену в бок, – смотри, это Парис! А она, значит, Афродита!