Текст книги "Дети ночи (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)

Палемон по-прежнему сидел, спрятав лицо в ладонях.

Дарса толкнул его в бок. Тот не пошевелился. Мальчик толкнул снова, стал трясти за плечо, попробовал оторвать одну руку от лица. С тем же результатом он мог двигать гору.

Тогда он принялся тормошить Тзира, но и тот никак не приходил в себя. Обмяк. Мычание сменилось монотонным протяжным стоном.

И вдруг всё закончилось. Палемон поднял голову. Взгляд у него был какой-то безумный. Почти такой же, как у Тзира, который тоже пошевелился. Голова мотнулась, упала на грудь, потом качнулась обратно, снова запрокинулась. Раздался храп. Дарса вздрогнул. Храпел Тзир. Он спал.

Мальчик посмотрел на Палемона, а тот глядел на сову. Та сидела наверху распахнутой двери, крутила головой, потом захлопала крыльями, и улетела. Только её и видели.

Палемон посмотрел на Дарсу. Их взгляды встретились, и мальчик увидел, что его друг прикусил себе губу. До крови.

* * *

…Миррина застонала особенно сильно и такой силой вцепилась в волосы Луция, что едва не оторвала ему голову. Шумно выдохнула и открыла глаза.

Рука Диогена выскользнула из-под её хитона, Луций потянул ленту, которая служила Миррине поясом. Девушка, глядя куда-то мимо Диогена мутным взором и, явно всё ещё пребывая где-то не здесь, поднесла руки к фибулам на плечах. Щёлкнули застёжки, и тонкая ткань сама сползла с плеч, обнажив красивую высокую грудь Миррины с торчащими сосками.

Луций потянулся их поцеловать, но тут вдруг раздался вой и свист, будто посреди дома началась буря. Диоген вскочил, Миррина следом за ним. Хитон с неё свалился, обнажив полностью, но любовнику было уже не до того, чтобы любоваться прелестями.

В доме происходило нечто невообразимое. Будто зимняя буря шумела под крышей, завывала и визжала, как голодный зверь.

Длилось это недолго, всего несколько мгновений. А потом раздался шум, будто билось стекло, и звенела медь.

Миррина поспешно присела, подхватила упавшую одежду и испуганно натянула на плечи. Им обоим резко стало не до любовных утех.

– Что это было? – пробормотал Диоген.

– Я не знаю, – Миррина помотала головой, – но это из комнаты госпожи, оттуда шум!

– Кто-то ворвался в дом, но отчего такая буря? – недоумевал Диоген, – надо пойти и посмотреть, вдруг забрались с улицы!

– Не знаю, хозяйка может разгневаться!

– Так её же дома нет! – удивился Диоген.

– Нет, она сейчас дома, – нехотя призналась Миррина.

Диоген только вопросительно поглядел на неё, девушке пришлось во всём признаться.

– Просто Софроника мне запретила из дома выходить. А сама осталась отдыхать, велела её не беспокоить, так как она вроде приболела. А я подумала, что ты мне не поверишь, и если я к тебе в гости не приду, то ты решишь, что я обманывала, и на самом деле не хотела тебя видеть, – смущённо пролепетала Миррина.

– О, женщины, коварные создания, – выдохнул Диоген, – Миррина, иной раз так завраться можно, что потом этот узел никак не распутать!

– Прости меня, пожалуйста, – прошептала девушка, – я просто очень хотела… тебя…

Выходит, что ревновал Софронику он зря, она ни на какие ночные свидания не отправлялась, а лежала у себя в комнате. Но что же там с ней случилось?

– Я пойду и посмотрю, – решительно заявил Диоген.

Он сделал пару шагов к двери, но почувствовал, что ноги слушаются с трудом. Хотя голова была ясной, он сам казался себе совершенно трезвым.

Вдруг Софронике стало плохо, в обморок упала, мебель уронила. Надо поглядеть.

– Погоди, давай лучше я к ней пойду. Она же не знает, что ты к нам домой пришёл. Вдруг, с ней всё хорошо, а потом она тебя здесь увидит…

– И тогда станет всё плохо, и у меня, и у тебя, – вздохнул Диоген, – давай по-другому сделаем. Ты посмотришь, а я постою так, чтобы она меня не заметила. Если с Софроникой всё хорошо, то я тихонько уйду. А если ей помощь нужна, то тут уже будет не до приличий!

Миррина согласилась, и они осторожно направились в комнату хозяйки. Перед её дверью валялась ваза, которая упала с подставки и разбилась.

Миррина аккуратно переступила через россыпь лакированных черепков и постучала в дверь. Она распахнулась сама по себе. А из комнаты вырвался вихрь, который обдал Миррину ледяным холодом. Кажется, даже снежинки закружились в воздухе.

На пороге стояла Софроника в облаке белых снежинок, которые стремительно таяли. Нет, не снежинки, а перья, которые кружились, осыпались с одежды хозяйки. А за спиной у неё будто росли крылья, которые на глазах исчезали, терялись в складках одежды.

Миррина замерла, онемев от неожиданности. Софроника обернулась, увидела девушку и, не сказав ни слова, шагнула к ней, привлекла к себе и поцеловала в лоб.

Миррина пару раз моргнула, обернулась и пошла к себе. Она не заметила, что Диоген осторожно выглянул из-за угла, стараясь не попадаться на глаза хозяйке.

Луций не знал, что и думать. Софронику он увидел лишь мельком. И снежный вихрь, и белые крылья. Но в голове у него сильно шумело, неразбавленное вино оказалось коварным. Ему пришлось даже держаться за стену, чтобы не упасть.

Но по-настоящему его испугала Миррина. Девушка зашла за угол, за которым он прятался, и там столкнулась с несостоявшимся любовником.

– Диоген! Как хорошо, что ты зашёл! – беспечно пропела девушка, – Софроника что-то захворала, и меня вечером не отпустит. Так что я к тебе сегодня не приду. Ты не обижайся, давай как-нибудь потом встретимся! Ну, завтра, или послезавтра. Согласен?

Диоген только и смог молча кивнуть. Слов у него не нашлось. Хорошо, что нашлись силы покинуть дом загадочной вдовы.

Глава XXVI
Пещера

– Их двое, – сказал Палемон.

– Откуда ты знаешь? – мрачно спросил Калвентий и посмотрел на Тиберия.

Бывший декурион сидел белый, как полотно и нервно ёрзал на стуле, отчего тот жутко скрипел. У Гостилия с похмелья болела голова и ему очень хотелось ветерана придушить.

– Встретил собрата.

– Это ещё какого? – раздражённо спросил Филадельф, – душегуба-разбойника?

– Таких братьев у меня нет, – спокойно ответил Палемон.

По его просьбе иринарх собрал в курии совещание, причём круг лиц, допущенных к делу, несколько расширился. За спиной Палемона подпирал колонну Ретемер.

Тиберий скрипел стулом. Филадельф тёр виски, сидя сбоку от стола, во главе которого расположился Калвентий. Иринарх задумчиво крутил перстень на пальце. Фронтона не было, всё ещё не вернулся со своей виллы. Из-за этого Калвентий уже начал нервничать.

– Ну? – нетерпеливо сказал Басс, – чего замолчал? Что за собрат? Давай-ка подробнее уже. Сколько можно из тебя слова тащить клещами?

Палемон вздохнул. Вся нынешняя ситуация докатилась до того момента, когда действительно нужно было начинать говорить. Много и подробно. Вот только он не мог сказать никому из присутствующих и малой доли правды.

– Я начну немного издалека. Калвентию на днях уже обмолвился, но так, полслова.

– Теперь говори вторую половину, – прошипел Филадельф.

– Я это и делаю.

Палемон кашлянул и начал речь:

– В последние годы некоторые люди, что способны видеть скрытое от большинства…

– Это кто такие? – перебил его Филадельф, – гоэсы и саги?

– Можно и так сказать. Почтеннейший, давай, ты не станешь меня перебивать, а вопросы задашь потом?

Филадельф отмахнулся, дескать – валяй.

– Так вот. Некоторые люди стали замечать, что в последние годы в Фессалии, Македонии и Фракии, а может и в других местах стали происходить разные нехорошие события, которые, конечно, приписывали всяким подорожным головорезам. Вот только те, обычно, если и режут путников, то без затей. Ножами. А вот чтобы когтями рвать, так, что на лице и плечах живого места не было, это не про них.

– Волки? – буркнул Тиберий, – я имею в виду – обычные.

– Нет, – ответил Палемон, – и не медвежьи клыки. Львов здесь давно всех вывели, хотя… сейчас я не удивлюсь, если тут в горах повстречаю котика. Но нет, у жертв ещё и кости были поломаны, будто их бросали на камни с высоты. Но погибшие люди просто шли или ехали по дороге, на скалы не лазили.

– И кто это сделал? – Филадельф позабыл о своём обещании не перебивать, а может подумал, что раз здоровяк не одёрнул Тиберия, то «проехали».

– Гарпии, – спокойно ответил Палемон.

– Сказочки… – покачал головой эдил.

– Как пожелаешь, – легко согласился Палемон, – сейчас я немного не про них. Так вот. Как уже сказал – сразу в трёх провинциях, по меньшей мере, а скорее всего не только, начали появляться всякие твари, которые эти самые «сказочки». Гарпии, лемуры, дракайны, эмпусы, ликантропы, мертвяки, которых так любят гемониды поднимать, кого только не повылазило. Будто некая Пандора ещё один пифос открыла. Иногда на агорах об этом говорят. Чаще всего досужие люди сочиняют страшилки. То телёнок о двух головах родится от коровы, кою покрыл бык Митры. То священные змеи в Эпидавре передохнут. То у какого-нибудь забулдыги жопа начинает прорицать о наступлении мора, глада и хлада, в общем, конца времён. Но тут ведь как? Девяносто девять слухов – враки, а один – правда. Вот такую я и ищу.

– Ты ищешь? – переспросил эдил, – зачем?

– Чтобы она никого не искала, – ответил Палемон, – я имею в виду тварь.

– Происшествие в Анфеме прошлой осенью, – медленно проговорил Калвентий, – ты сказал: «Напиши коллеге». Я не стал, но расспросил кое-кого. Две женщины там…

– … Это были бассариды, – перебил его Палемон, – одна старая, давно таилась, сука. Начала молодую обучать. Та силы попробовала. На пирушке у местного эпимелета его жена и две дочери, дамы, кстати, нравов строгих, вовсе не распутные, ушли в отрыв. Поимели там всё, что шевелилось или просто стояло, а потом, когда к ним присоединилась дюжина рабынь, общими усилиями разорвали четырёх мужчин. Двоих не смогли потом собрать для погребения… в полном составе.

Эпимелет – надзиратель за общественными зданиями, дорогами и водопроводами.

– Съели что ли? – мрачно усмехнулся Калвентий.

Палемон шутку не поддержал. Кивнул с видом совершенно серьёзным.

Филадельф прикусил губу.

– И что… дальше было?

– Власти скрыли, – ответил Палемон, – придумали каких-то разбойников, как это обычно бывает. Усердно ловили. Не поймали, конечно. А слухи поползли. Кое-кого посадили в тюрьму, чтобы не болтал. Двух рабов запытали до смерти. Месяца через три повторилось в другом доме. Там ещё и пара сатиров засветилась. Тоже тронулись умом, из леса вылезли.

– И… снова скрыли? – спросил Филадельф.

– Снова. Этому властей, сам понимаешь, учить не нужно.

Гостилий хотел воспылать праведным гневом, но иринарх его опередил:

– И чем кончилось? Если… кончилось.

– Я их убил, – ответил Палемон.

– Вакханок?

– Да.

– Они же морочат людям головы.

– Верно. Там такое ядрёное безумие, что если бы по их души явилась когорта, то похороны бы пришлось проводить знатные.

– И как ты…

– Говорил тебе, иринарх – я знаток безумия. Нас таких очень мало. А работы всё больше.

– И ты пытаешься найти себе помощников? – догадался Калвентий, покосившись на Ретемера.

Тот в лице не изменился. Всё это уже знал. Палемон не жалел сил и слов, обхаживая пятёрку «ячменников». С хаттом, уже наслышанным о ликантропе и его способностях, у помощника доктора особенно удачно получилось.

Подходы к людям Палемон изыскивал разные. Пруденция, как ни удивительно, взял на страх перед неведомым. А ещё на сострадание и любовь к ближнему, ибо парень к тому был весьма склонен. Палемон подумал, что ежели тот выживет, то совсем скоро естественным путём станет Афанасию братом во Христе. А Пруденций в свою очередь помог с Книвой. Как и Ретемер. Вдвоём они парню дули в уши разное, но внутри у молодого маркоманна их слова сплавились в некий причудливый слиток.

Уголёк-Карбон предвкушал будущую славу. Дескать, в его родных краях, убить анбса-буда, льва-оборотня – великий подвиг. Хотя после такого много очистительных обрядов надо пройти.

Дракон соблазнился деньгами, дождь из которых за убийство ликантропа прольют ему на голову магистраты.

И, конечно, всем пятерым Палемон обещал свободу. Хотя с Помпонием такого уговора не было. Только Карбон отнёсся к этому посулу равнодушно, уже видел себя аукторатом. Домой возвращаться не мечтал.

– Да, – ответил Палемон, – нас мало, а тварей что-то стало многовато. Нужны помощники.

– «Нас»? – переспросил Филадельф.

На лице Палемона не дрогнул ни единый мускул, хотя следующие его речи не имели никакого отношения к правде. Вернее, истина здесь таилась… где-то там. В заветных мыслях и мечтах помощника доктора.

– Есть ещё такие, как я. Очень мало, но есть. Тварей мы выслеживаем и убиваем. Изучаем. Чтобы ловчее убивать следующих. Вот такой мой собрат и принёс мне весть о логове ликантропов возле Скаптесилы.

– И где он? – спросил иринарх, – собрат этот?

– Появится, если будет нужда, – ответил Палемон, – он больше по следам. Мечом махать – не про него.

– Это, значит, про тебя?

– Да.

Решение, что делать с Тзиром, далось Палемону непросто. Сначала последовал разговор с Дарсой и Афанасием, на котором помощник доктора рассказал всё то же самое, что сейчас магистратам. Сложность была в том, что там пришлось пристегнуть Софронику. Ибо оставлять Тзира в доме Афанасия, а значит с Дарсой, Палемон категорически не собирался. Понимал, вблизи от мальчика тот заговорит. И запросто сын Сирма сам его освободит, зачарованный голосом человека, который ему практически родня. Причём последняя. Нет, их следовало разделить.

А причём здесь Софроника?

Через неё книг много проходит. А в книгах всякое пишут. Бывает и про то, как со всякими тварями бороться. Вот, например, вычитала в одной персидской табличке, что с мартья хварой, мантикорой сиречь, бороться следует, заткнув уши. Ибо сия тварь сладкоголоса и способна заморочить, не хуже сирены.

Дарса объяснением удовлетворился.

Афанасий всё равно долго недоумевал. Пришлось Палемону надавить, ничего не объясняя:

– Поверь, так надо. Просто поверь.

«Просто поверить» – это пекарь понимал лучше других. Но не смирился всё равно. На его глазах происходило… нечто неправильное. Но вслух он не возмущался. Пока. Потому что про Софронику был наслышан исключительно хорошего и убедился, что Палемон вроде пленнику ничем вредить не собирается. В общем, остался пекарь наедине со своими мыслями и переживаниями, пытаясь осознать происходящие странности.

Рассказ Палемона о тварях добавил в его душу ещё больше смятения. А у Дарсы глаза прямо метались и выражение лица менялось от восхищённого страшными тайнами до испуганного и обиженного нежеланием друга отпустить дядьку.

В ту же ночь Палемон с Пруденцием отвёл Тзира, который еле переставлял ноги, в дом вдовы. И гладиатор остался там его сторожить. Палемон не хотел брать Пруденция на охоту. Из всей пятёрки этот парень к ней был наименее готов. Несмотря на то, что завалил Аякса.

– И что ты предлагаешь? – спросил, наконец, Филадельф.

– Я со своими бойцами наведаюсь в тот заброшенный храм, выясню, сколько правды в людской молве и… рассказах моего собрата. Если всё так – мы с блохастыми разберёмся. Дело в любом случае непростое и опасное. Не откажусь и от ваших людей…

– Ну уж нет! – воскликнул Тиберий.

– … На подхвате… – закончил Палемон.

– Ни за что! – замахал руками ветеран, – ты не понимаешь, куда лезешь! А я видел! Вот, как тебя сейчас! Ты знаешь, сколько там народу было? В кастелле? Полсотни! И ничего с ним не смогли сделать! Ничегошеньки! Хоть бы хер ему! А если их там двое? Когорту надо? Нет уж! Вы все покойники! Так что без меня! Идите к воронам!

Палемон выслушал его истерику бесстрастно.

– Калвентий, парню надо бы подышать. Смотри, как расстроился.

Иринарх скривился. Вид у Тиберия был и правда скверный. Лицо бледное, губы тряслись.

– Иди-ка, действительно, домой, – разочарованно бросил Калвентий.

«Воин, мать его… Убийца Децебала. Сейчас по ногам потечёт. Жёлтое».

– Вы покойники! – не унимался Тиберий, даже пятясь к выходу из курии.

Филадельф скрипнул зубами. Посмотрел на иринарха.

– Вигилов дать?

– Нет, – отрезал тот, – не осилят, обсуждали уже, – стационариев. Хватит тебе ещё пятерых?

– Из этих двух ликантропов один совсем молодой, – сказал Палемон, – только в полнолуние обернуться может. А сейчас и ночью луна убывает, днём и подавно он не столь страшен. Хотя в людском облике они всё равно весьма быстры и опасны, многие хорошо оружием владеют. Но вот второй… По словам собрата моего – опытный волчара, перекинется, когда захочет. Огня и оружия не боится. С ним будет непросто. И Тиберий во многом прав.

– Больше не дадим, – отрезал Филадельф, – вдруг он и правда вас там схарчит? Кем город защищать?

– Не настаиваю, – сказал Палемон, – главное, не мешайте. И под ногами не путайтесь.

* * *

Диогену предстояло одно важное дело, которое он откладывал. Но сегодня всё же решился поговорить с Софроникой. Этой беседы он опасался, в голову лезли мысли одна другой безумнее. Дошло до того, что, когда Луций заприметил на книжной полке паучка, не стал его убивать, а бережно смахнул в ладонь и вынес на улицу.

Наутро после свидания трещала голова и он решил, что все удивительные видения объясняются тем, что они с Мирриной изрядно выпили. По-скифски. А то, о чём он всё время думает – полнейшая ерунда. В конце концов, сейчас не времена Гомера. Да и он сам не какой-нибудь Одиссей, так что всё происходящее ему померещилось.

С этими мыслями Луций пришёл в дом Софроники. Хозяйка встретила его доброжелательно, хотя заметно нервничала. И выглядела какой-то… неприбранной, растрёпанной и уставшей.

– Надеюсь, после такого прекрасного представления теперь начнут спрашивать и другие трагедии Еврипида, – сказал Диоген.

– Было бы неплохо, – рассеянно кивнула Софроника.

Она задумчиво смотрела на бюст Еврипида. Потом подвинула кресло и села поближе к Диогену, протянула ему чашу с вином.

– Извини, я сегодня что-то не в себе. Последние события меня сильно расстроили. Свиток этот, смерть Метробия. Да ещё и некие молодые люди, хозяева жизни, которые никак не научатся подобающе вести себя в приличном обществе, – вдова слегка прищурилась, всматриваясь в лицо Луция, будто внезапно стала близорукой, – в общем, если ты был намерен извиняться, то это лишнее.

Диоген аж поперхнулся от неожиданности. Она мысли читает?

– Я хотел… – проговорил он неуверенно, но запнулся.

– Я же говорю, не надо извиняться. Подумаешь, с моей служанкой ты собирался покувыркаться и выпил моё вино. Это пустяки.

Слов для оправдания у Луция не нашлось. Но он видел, что вдова на самом деле не сердится.

– Вина мне не жалко. А что касается Миррины, то она мне не дочь, чтобы ограждать от молодых людей, которые искусно сочиняют любовные истории.

Диоген почувствовал, что земля уплывает у него из-под ног.

– К тому же совсем скоро она станет свободной женщиной.

– Я о ней и хотел поговорить, – тихо сказал Диоген, – знаю, что хочешь дать ей свободу. Но избранный тобою способ не лучший. Есть другой. Я могу отпустить её, если выкуплю у тебя. Так у Миррины будет больше прав, ведь я римский гражданин.

– Это хорошее предложение, где-то бы так и следовало поступить. Но, к сожалению, здесь, в Филиппах, дуумвиры такое не одобряют. Считают мошенничеством. Чего доброго, потащат в суд. И в любом случае поздно. Скажи мне только, почему ты хотел её выкупить?

– Возможно, я хочу на ней жениться, – тихо, почти шёпотом сказал Диоген.

– Возможно или хочешь? – переспросила его вдова.

– Хочу, – Диоген чувствовал, что слова складываются будто сами собой, он не может ни сдержаться, ни соврать, – наверное…

Софроника вновь посмотрел на бюст великого трагика.

– Значит, так. Довольно ходить кругами. Ты здорово заморочил голову девушке. Она только о тебе и думает. А ты, похоже, ещё ничего для себя не решил. Хочу, чтобы ты знал – я составила о тебе весьма высокое мнение. И буду всячески поддерживать. Но и за своих слуг я отвечаю. Печальная история с сестрой Метробия и им самим не даёт мне покоя. Потому я хочу устроить судьбу Миррины надёжно. И не позволю никому её обидеть. Однако всё дело в том, что именно сейчас у меня нет ни времени, ни желания возиться с вами. Я не могу позволить себе ждать, когда ты определишься, станет ли Миррина счастливой женой, или мне придётся утешать её, брошенную коварным соблазнителем. Весьма опытным в этих делах.

Диоген сидел, ни жив, ни мёртв. Переваривал услышанное.

– Ты сказала… поздно. Почему поздно?

– Потому что уже сегодня Миррину внесут в списки храма Геракла Элевтерия. Дело сделано. К полудню она станет метекой.

Диоген сглотнул.

– У меня есть к тебе предложение, – продолжила Софроника, – я очень надеюсь, что ты согласишься.

– Я весь внимание, – пробормотал Луций.

– Завтра из Неаполя в Афины отправляется судно. Я хочу, чтобы ты сел на него. С купцом обговорено. Вам с Мирриной надо побыть какое-то время подальше друг от друга. Пусть она осознает своё новое положение, привыкнет к нему.

Диоген молчал. Обида не давала ему и слова сказать. Софроника откуда-то узнала о его похождениях в Эфесе. И ещё она считала его ненадёжным человеком, которому нельзя доверять. Вот значит как.

– Ну, Луций, не стоит расстраиваться! Ты сейчас стал похож на мою Клефтис, она также смотрит, когда упустит мышонка.

– Что мне делать в Афинах? – спросил Диоген, не глядя на вдову.

И сам себе мысленно ответил:

«Ты же хотел в Афины. Учиться у лучших риторов. И сходи к гетерам. А то без женщины много дури в груди завелось. Развеешься, а девушка успокоится».

Но вдова сказала совсем другое:

– Я посылаю тебя не в Афины. А в Херонею.

Луций поднял голову.

– Ты отвезёшь несколько книг и письмо от меня Местрию Плутарху.

– Я поеду, – твёрдо ответил Диоген, – даже не мечтал, что когда-нибудь с ним познакомлюсь. Спасибо тебе.

– Вот и прекрасно. Денег я тебе дам достаточно. Нет, не отказывайся, это же наше общее дело, не так ли? И не переживай за девушку. Всё будет хорошо. Я буду молить богов о благополучии твоего путешествия.

– Я тоже принесу сегодня жертвы. Как считаешь, кому лучше? – спросил Луций.

– Афине, – улыбнулась Софроника, – тебе понадобится найти убедительные слова и принять правильное решение!

* * *

Лес сжимался вокруг них, как петля. Кривые стволы и ветки самшитов, заросшие зелёным мхом так плотно, что и коры нигде не видно, тянулись со всех сторон, будто сотни рук неведомого чудовища, каждая из которых оканчивалась десятками когтистых скрюченных пальцев.

Солнечные лучи дробились в кронах буков и грабов, и, достигая подлеска, порождали в нём буро-золотистое, чёрно-зелёное месиво вязких теней и света, который, словно неосторожное живое существо, угодил в пасть неведомого хищника и теперь гнил между страшных зубов, превращаясь во что-то липкое и чуждое.

Калвентий подумал, что он, бывший центурион, ещё вчера уверенный в том, что не страшна ему ни толпа свирепых варваров, ни даже ликантропы, с презрением наблюдавший за истерикой Тиберия, ночью в этом лесу рехнулся бы от страха. Раз уж в солнечный день поджилки трясутся.

Узкая тропа, иссечённая переплетением чёрных корней, едва различимая, петляла между зелёных валунов. Лошади ступали по ней очень осторожно. Из-за низких и густых ветвей дальше ехать верхом было уже совершенно невозможно, все спешились.

– Откуда тропа-то? – прошептал Калвентий, озираясь по сторонам, – неужто люди ходят?

– Козы и олени, – ответил Палемон.

– Им-то что здесь так мило?

– Там дальше ручей. Из скалы сочится вода, вот и ходят пить. Люди тоже раньше ходили, источник священный. Потому и святилище рядом возникло.

– Ты вроде бы не местный? – удивился иринарх, – откуда знаешь?

– Я много, где бывал. Здесь тоже.

– За какой надобностью? – прищурился Калвентий.

– Говорил же.

– Тоже какую-то зверюгу выслеживал?

– Не совсем. Послом как-то довелось поработать.

– Это каким ещё? К кому?

– К местной нимфе. Она с людьми рассорилась и всех разогнала. Вот храм и забросили.

– Когда это было?

Упоминанию нимфы Калвентий уже не удивлялся. В этаком месте, скажем так… заповедном, конечно, должна быть нимфа, как иначе. Напрягало только то, что никто об этом святилище не знал.

Ладно бы он, отставной центурион Калвентий Басс, проживший в Филиппах менее десяти лет. Но и чуть ли не все местные.

Вилла Инсумения оказалась отсюда довольно близко. Примерно в семи милях, но и её хозяин ни о никаком пещерном храме Диониса слыхом не слыхивал.

Когда охотники, общим числом семнадцать человек, и все с лошадьми, завернули на виллу эдила и тот вышел встречать, у иринарха отлегло от сердца. Но ненадолго, поскольку Фронтон, дрожа от возбуждения, начала рассказывать:

– Ох уж натерпелись мы, Калвентий, две ночи назад! Я уже трёх человек потерял! Представляешь, трёх! На конюшне бойня была! Всех лошадей задрали, и ни одной не угнали – просто так убили. Двое рабов без следа исчезли. Конюха нашли без головы. И ещё одну руку оторванную. Мы в доме заперлись и тряслись. Вой, Калвентий, кровь стынет. Слышал я волков прежде, это во сто крат страшнее!

– Было полнолуние, – сказал Палемон, – они обернулись оба. Сейчас должно быть нам попроще.

– Что же ты в город не поехал? – мрачно спросил иринарх.

– Так говорю же – они убили всех лошадей!

– Зачем? – повернулся иринарх к Палемону.

– Чтобы дичь не сбежала, – ответил тот.

– Дичь… Это я, что ли? С домочадцами? – пробормотал эдил.

Палемон не ответил.

– Боги… Ликоктон, спаси и сохрани… – зубами Фронтон начал выстукивать замысловатую дробь.

Ликоктон – «убийца волков», эпитет Аполлона.

– Они специально? Как в осаду взяли? – спросил иринарх помощника доктора.

Тот кивнул.

– Я бы днём пешком отсюда сбежал, – заявил Калвентий.

– У меня жена больная, – ответил эдил, – еле ходит. Бросить что ли тут, на съедение?

– Зачем им это? В чём смысл? – допытывал Калвентий.

– Не знаю, – мрачно ответил Палемон.

Он и правда не знал. С Тзиром оборотни прибыли сюда уже порознь, рассорившись раньше. Терей, старший и самый опытный из четырёх ликантропов, знал общее направление, где искать мальчишек. Подсказывал ему хозяин Когайонона. Но названная им область была велика и, толкуя свои ощущения, ликантропы разругались и разделились. Тзира они воспринимали, как попутчика совсем бесполезного. Относились к нему высокомерно, а когда он пытался продавить свой план поисков – и вовсе враждебно. Косматые были весьма себе на уме, и Тзир предпочёл их покинуть, искать Дарсу самостоятельно, хотя ему голос в голове ничего не подсказывал. Палемон смог узнать лишь то, что оставил старый воин Терея и Ятрака уже после того, как от них отделились Мокасок и Страммила.

Зачем ликантропы тиранят округу, Тзир не знал. А Палемон видел – тут не просто звериный охотничий зов в полнолуние. Нет, раз так играют, запугивают и осаждают – дело в другом. А в чём?

Да сорвались с поводка просто. Волю почуяли, мощь свою.

А ещё все они пропитаны ненавистью к римлянам. Вот и мстят, похоже.

Калвентий, возглавивший охотников самолично, несмотря на настойчивые уговоры Палемона, отрядил двух стационариев обратно в Филиппы за лошадьми и повозками, дабы вывезти семью эдила. Ещё троих оставил Фронтону. И к пещере выступила уже дюжина людей.

Где находится оная, никто не знал, но Палемон сам вызвался послужить проводником, что породило подозрительные взгляды иринарха. И новые расспросы.

– Когда это было?

– Давно.

– Я тебе, парень, лет сорок бы дал, да и то с натягом, – прищурился Калвентий, – сам я тут десять лет живу, тебя прежде не видел. Но и Филадельф тебя не знает, а здесь с рождения обитает. Так, когда ты тут появлялся?

– Не пытай, Калвентий, – спокойно отвечал Палемон, – попусту воздух сотрясаешь. Твой эдил, скажем, знает всех людей, кто на рудниках трудится? Конечно, нет. И там ведь не только рабы.

– Стало быть, ты нанимался в надсмотрщики? – додумал иринарх.

Палемон усмехнулся. Не ответил. А через мгновение посерьёзнел.

– Лошадей надо тут оставить. Дальше нельзя с ними. Они блохастых учуют и разволнуются.

– Оборотни в людском облике пахнут, как волки? – спросил Ретемер.

– Нет, иначе. Но и не как люди.

– Откуда знаешь? – негромко поинтересовался Дракон.

Карбон посмотрел на него с нескрываемым презрением.

– У нас даже дети с закрытыми глазами по запаху всех своих родичей различат.

– Дикари, – буркнул дак-гопломах.

Книва посмотрел на чёрного с неприязнью. Тот уже не раз заносчиво вещал, какой он великий зверолов, а слова молодого маркоманна, что он де, тоже охотник знатный, высмеивал.

– Тихо там, – огрызнулся Палемон.

В руках его появился здоровенный двуручный топор с серебряной чеканкой.

С лошадьми Калвентий хотел оставить одного стационария, но тот так затрясся, что пришлось ему выдать напарника.

Все достали оружие. Почти у всех имелись щиты. Только разные. Стационарии и Калвентий полагались на скутумы. Гладиаторы взяли, кто к чему привык. Только Ретемер обошёлся без щита. Прихватил в пару к мечу скиссор. И вообще он резко отличался от остальных, снарядившись, как крупелларий. Громоздкое железо он вёз в двух седельных сумках. И облачался в него, конечно, дольше всех.

Крупелларий – редкий тип гладиатора, закованный в доспехи с головы до ног (пластинчатая броня, маники на обеих руках, поножи, шлем, напоминавший средневековый топхельм).

– Греметь на весь лес будет, – покачал головой Калвентий.

Палемон, не взявший для себя вообще никаких доспехов, разделял опасения иринарха. Но хатт сумел убедить его, что кому-то обязательно стоит так защититься, даже если подвижность пострадает.

– Пока будут об меня зубы обламывать, вы их и продырявите, как следует.

Следующие полторы стадии, оставшиеся до пещеры, Ретемер ожидаемо ковылял последним и спотыкался на каждом шагу.

Охотники крутили головами во все стороны. Было довольно тихо, почти не слышно птиц, лишь изредка тишину взрывала звонкая дробь дятла.

Первым шёл Палемон с «Зубастым» наперевес. Двигался он уверенно. Калвентий убедился, что помощник доктора действительно знает дорогу. И если бы не он, они бы вход в эту скальную нору в трёх шагах не нашли несмотря на то, что это даже оказалась не совсем пещера, а целый наос, хотя и весьма непривычного вида.

Наос – «жилище». Внутреннее помещение древнегреческого храма-периптера. Крыша периптера по площади была больше наоса и поддерживалась наружными колоннами (перистасисом).

Укрытый в скалах, за переплетением самшитов, прямо из горы вырастал небольшой дом, сложенный из дикого камня. Шесть шагов в ширину и десять в длину. Ни колонн, ни ант здесь не имелось, потому очень сложно было заподозрить в этом маленьком строении именно храм.

Анты – боковые стены, выступающие из наоса и образующие крыльцо храма.

Палемон осмотрелся, прислушался, присел на корточки, оглядел мох на камнях. В паре мест содранный.

– Не пустовал.

Охотники встали в круг, прикрылись щитами.