Текст книги "Дети ночи (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 34 страниц)

– Может, Афина, – усмехнулся Эвримах.

– Или Гера, – добавила Марция, поморщившись.

Диоген видел, что жена эдила возбуждённый восторг супруга совсем не разделяет. Как и Ливия.

Гетера грациозно скользила по триклинию, взлетала в воздух, изящно изгибалась, раскинув руки.

– Это торжество Афродиты! – пресёк домыслы Антиной.

Алектора выглядела достойным воплощением божественной покровительницы любви и страсти. Она кружилась в танце, подбрасывала яблоко и легко ловила, похваляясь победой над богинями-соперницами.

Наконец, «Афродита» вернулась к «Парису», изящно поклонилась, и в благодарность за яблоко оторвала от эксомиды розу и бросила ему. Эксомида упала к ногам Алекторы розовым облачком.

Филадельф в полном восторге барабанил ладонью по ложу. Агелай хрюкал и яростно работал кулаком, спрятав его под туникой, отчего ложе жутко скрипело и ходило ходуном. Ливия прикрыла лицо веером.

Алектора подхватила эксомиду, завернулась в синий плащ и упорхнула из зала вместе с музыкантшей.

– Ну как? – спросил Антиной.

Он выглядел, как обожравшийся кот.

– И это всё? – удивился Эвримах, – а беседа? Она не скажет речь?

– Страшно представить, сколько стоит один танец, даже без бесед, – заметил Филадельф.

– А я боюсь, что он всё же заплатил не только за танец, – проворчала Ливия, – и ночью последует продолжение. Уже не для всех.

– От нас не убудет, матушка, – ответил Антиной.

– Следовало бы пригласить ещё танцовщиц, – сказал Эвримах, – на роли Афины и Геры. А то получилось как-то однобоко.

– Ты предлагаешь их тоже раздеть? – спросил Антиной.

– Что в этом такого? Помнишь ту постановку мимов на прошлых Сатурналиях? О подвигах Тидея. Когда они так распалились, что в красках показали зачатие Диомеда. «Афина» там была недурна.

– Матерью Диомеда была Дейпила, дочь Адраста, – холодно заметила Софроника, – а вовсе не Афина.

Повисла небольшая пауза. Филадельф воспользовался ею и обратился к вдове:

– Кстати, о мимах. Хотел тебя поблагодарить, Софроника, за помощь городу. Третий год подряд ты щедро жертвуешь значительные суммы для театра. Вот и вчера ты преподнесла нам шикарный подарок!

Диоген хотел возмутиться этим – «кстати, о мимах», ибо подобное пренебрежительное сравнение унижало достоинства катервы Клеодая. Но прикусил язык, увидев, как Софроника вежливо склонила голову.

Филадельф продолжал:

– Потому я хочу спросить твоего совета. На Вулканалии уже мне предстоит организовать представление. Вот я раздумываю, какой сюжет выбрать для них? Может «Федру»? Или «Гераклидов»?

– Лучше что-нибудь повеселее, – заметила Ливия.

– А мне нравится «Федра», – скривила недовольную мордашку Марция, – она такая бедняжка. Я всегда плачу.

– Нет, плакать ни к чему, – сказал Антиной, – лучше повеселиться. Как насчёт Аристофана?

– Я считаю, надо обратиться к Овидию, – встрял Эвримах, – Аристофан слишком пошлый.

– Не ты ли только что восхищался мимами, борец с пошлятиной, – деланно возмутился Антиной.

Эвримах фыркнул и добавил:

– Постановка любовной лирики куда уместнее для женщины, нежели возвышенные смыслы Еврипида. Они не каждой по уму.

– Что же, ты утверждаешь, будто вчера мы лицезрели неудачу Софроники? – спросил Калвентий.

– Я думаю, что сия постановка не получила бы даже второй награды в Афинах, если бы её ставила женщина.

– Играли актёры Клеодая, – напомнил Антиной.

– Но кто их вдохновлял?

Антиной поморщился. Диогену показалось, будто он крайне недоволен речами товарища, ибо они резко контрастировали с теми, что Эвримах произносил в начале пира, пока внутри не шумел Акрат. Но, как известно, что у трезвого на уме – то у пьяного на языке.

Акрат – даймон, вызывающий опьянение. Спутник Диониса.

Софронику уже практически открыто пытались задеть и унизить. Диоген решил, что ему просто необходимо вмешаться. Хотя подобная тема никогда раньше его не интересовала и при иных обстоятельствах он бы, скорее всего, и сам сказал нечто, подобное речам Эвримаха.

– Было немало женщин, которые избрали как жизненную стезю занятие философией. Для тех, кто хорошо разбирается в ней, никакого особого труда не составит назвать несколько имён женщин-философов. Например, Арета из Кирены. Или Феано, супруга Пифагора. Могу вспомнить и Аспазию, или учениц Платона Аксиотею и Ластению. Это только навскидку, не заглядывая в книги.

– Да, а какими достижениями они могут похвастаться? – заулыбался Эвримах.

Все гости посмотрели на Диогена и, как ему показалось, взгляды их были таковы, будто только-что перед ними мул начал цитировать Сократа.

А ведь так и произошло, по сути. Действительно, «мул Мария».

– Это не совсем правильная постановка вопроса. Какие могут быть успехи у философов? Разве можно однозначно расценить успехи философа? Можно оценить его известность, только и всего. Мне представляется, что на свете мало философов-женщин, но и философов-мужчин не так уж много. Тем более сама божественная покровительница мудрости Афина – женщина. Невежды среди обоих полов преобладают. А предназначение женщин – рожать и воспитывать детей. Продолжение рода куда важнее философских бесед.

Эвримах задумался, подыскивая слова для ответа. Все замолчали, ожидая его слов. Гостям стало интересно, как он вывернется.

– А мне кажется, это божественный порядок. Да, истинное предназначение женщин – продолжать род. Но и услаждать мужчин. Как наша прекрасная Алектора. Скорее всего, Перикл ценил свою ласковую полужену не за философские беседы. А за круглую задницу и страсть. Ведь Афродита победила Геру и Афину в споре за золотое яблоко. Значит, божественный порядок как раз состоит в том, что женщины не должны заниматься философией. А когда они пренебрегают своим долгом, и посвящают себя науке или ремёслам, выходит дурно. Как это вышло в споре Арахны и Афины. И причина в самой богине. Скорее Афина не даёт смертным женщинам проявить себя в науках, исключительно из зависти. Как Афина позавидовала Арахне, которая превосходила её в ткачестве, и превратила в паука.

Имя Аспазии переводится, как «ласковая». Её сожительство с Периклом обозначается термином «паллактэ». Близкий аналог – «конкубинат» – разрешённое законом сожительство, не имеющее статуса официального брака.

Диоген заметил, что Софроника смотрит на Эвримаха с явной неприязнью. Однако она ничего ему не сказала. Подвинула к себе вазочку с фруктами и начала выбирать из неё абрикосы поспелее. Философский диспут затих было на несколько мгновений, но тут неожиданно в беседу вклинился Филадельф:

– Мне кажется, от философии вовсе нет никакой пользы. Не зря правители Сиракуз не стали слушать Платона и воплощать в жизнь его сомнительные советы. В юности я обучался у философов и риторов, труды Платона я заучил, но так толком ничего из них не понял. А потом, много лет спустя, стал обдумывать то, что зазубрил в юности. Так и понял, что все рассуждения об идеальном государстве полнейшая глупость. Если бы идеальная республика Платона существовала на свете, и я в ней очутился, так тут же сбежал оттуда. Или даже восстание поднял. Богами клянусь, я бы нашёл там желающих поддержать меня. Недовольных оказалось бы там большинство.

– Ну вот и вызрело восстание против идеальной республики, – саркастически хмыкнул Эвримах, – их всегда рушат не всякие там митридаты, а собственные граждане.

– Ты сейчас о некоем трибуне Гая Мария? – неожиданно спросила Софроника, – верно, Эвримах?

– В том числе, – ответил тот с нотками пренебрежения в голосе.

– Занятная история, – сказала Софроника, – способная смутить немало умов. Я придержала бы её на полке.

– И тем явила бы ещё одну ущербность женщин, – усмехнулся Эвримах, – что транжирят состояния мужей на глупости, вроде актёров, и не подозревают, как его можно преумножить! При этом обладают всеми возможностями к тому!

– А ты точно знаешь цену этой истории? – прищурилась Софроника, – не поделишься, какова она?

– Немалая, – уклончиво ответил тот.

– Кто интересно, тебе это подсказал? Ктесипп или сам Плутарх?

– Ктеси… – Эвримах вдруг осёкся.

– Если не хочешь отвечать, я не настаиваю, – улыбнулась Софроника, – расскажешь потом Калвентию.

– Что именно? – не понял иринарх.

– Это ему нёс свиток Метробий, – ответила Софроника.

Повисла пауза.

– Как интере-е-есно… – медленно проговорил Филадельф.

– Я собиралась продать свиток Местрию Плутарху. А этот молодой человек рассчитывал сделать то же самое. Полагаю, за несколько большие деньги.

Эвримах втянул голову в плечи. Всё понял.

– Любезный Юлий, – сказал иринарх, – мне крайне неприятно, что я, твой гость, обращаюсь к такой просьбой, попирающий законы гостеприимства, но будучи должностным лицом, прошу тебя – выдели мне пару рабов. Дабы сопроводить другого твоего гостя туда, где мы с ним побеседуем. И прости меня, я очень сожалею, надеюсь, моя просьба не слишком оскорбила тебя.

– Я не убивал! – заорал Эвримах, – я не убивал его!

Он вскочил с ложа и бросился к выходу, но Антиной успел щёлкнуть пальцами и путь беглецу преградил дюжий раб-эфиоп.

– Марция, у меня дела, – Филадельф посерьёзнел и встал с ложа вслед за иринархом, – развлекайся далее одна.

– Фу, – скуксилась та, – вы всё испортили своей дурацкой болтовнёй. Уж лучше снова посмотреть на тех прыгунов с ослиными членами.

– Ты, как всегда, преуспел, сын мой, – заметила Ливия.

– В чём, матушка? – процедил Антиной.

– В выборе друзей.

Вечер был безнадёжно испорчен. Хозяйские рабы увели Эвримаха вслед за иринархом и эдилом, а сам Антиной извинялся перед Софроникой, уговаривал не волноваться.

– Да я и не волнуюсь, – спокойно ответила вдова.

– Позволь я предоставлю тебе носилки.

Софроника любезно согласилась. Дорогой она молчала, задумчиво разглядывая из-за занавесок лектики тёмную улицу. Диоген шёл рядом. Тоже молчал, переваривая произошедшее.

Возле своих дверей вдова отпустила рабов. Повернулась к Луцию.

– Видишь, жизнь преподносит сюжеты для трагедий на каждом шагу. Несчастный Метробий вынужден был сделать страшный выбор – между преступлением против хозяйки, от которой он видел только добро, и судьбой младшей сестры. Это поистине ужасно. Как и его смерть.

– Судьбой сестры? – переспросил Луций.

– Калвентий сумел раскопать его мотивы. Рассказал мне на днях. Я знала про сестру, но не думала, что там всё так… непросто. Недостойное пренебрежение людьми, за которых я в ответе. Мне стыдно.

Она вкратце пересказала Луцию, что узнал иринарх. Диоген покачал головой. Да уж. Печальная история.

– Ты защищал меня сегодня…

– Пустое. Нелепые косноязычные попытки. Мне тоже очень стыдно, я мог бы раздавить их без труда, поставить на место. Они бы осознали себя ничтожными червями.

– Нажил бы врагов.

– Я и без того в их глазах видел неприязнь. Стоит ли с такими иметь дело?

– Ты прав. А я что-то сегодня сама не своя. Не стоило соглашаться.

– Да и меня… какое-то странное оцепенение… сковало.

Софроника грустно улыбнулась.

– Зайдёшь ко мне?

Сердце Луция забилось чаще. Да что там, оно просто готово было выпрыгнуть из груди. Пока он шёл за Софроникой, воображение услужливо нарисовало множество картин, одна другой соблазнительнее.

Но Софроника привела его не в спальню, а в таблиний. Уселась за стол, предложила ему вина и стул рядом. От первого Луций отказался. Изрядно уже выпил. Не хотелось… опозориться.

– Наверное, я согласилась прийти на этот пир, потому что устала. От каждодневной обыденности. Давно не представлялась возможность вновь окунуться в этот поток – изящную игру ума. Антиной прослыл любителем софистики, и я подумала…

Она не договорила.

– А ты очень умный человек, Диоген. Начитанный. Я бы сказала – всесторонне развитый.

Она словно невзначай коснулась его руки. Правой. Луция будто молнией ударило. Он сглотнул. Его буквально трясло от возбуждения. Софроника улыбнулась, встала из-за стола, взяла что-то с полки. Это была табличка, для письма. Только необычная. Глиняная.

– У меня есть для тебя нечто любопытное. Взгляни.

Табличка была покрыта странными значками. Это явно некое письмо, но язык ему незнаком.

– Не понимаю, – признался Диоген, – что тут написано?

– Прости, – спохватилась Софроника, – всё время забываю… Ты ведь уже знаешь, я считаю своим призванием сохранение древнейших книг. И даже просто обрывков утраченного знания. Не все из них можно показывать другим. Может быть, позже. Иные ждут своего часа уже давно. Но в этом письме нет ничего опасного. Просто список, составленный Одиссеем.

– Одиссеем? – оторопело переспросил Луций.

– Ага, – улыбнулась Софроника, – тем самым, который был царём Итаки.

– И что же тут написано? Ты можешь прочитать?

Она кивнула.

– «Для храма Владычицы Атаны – овец десять голов, вина двадцать амфор, и золотой браслет».

Она замолчала.

– Это всё?

Кивнула.

– И это подлинное письмо Одиссея?

– Составлено его рукой.

Диоген выдохнул. Что вообще происходит? Она играет с ним?

Он поднялся.

– Я думаю, мне пора.

– Мы ведь ещё поговорим? – спросила Софроника, – мне кажется, начало было неплохим.

– Да-да… Конечно… Спокойной ночи.

Он двинулся к выходу. У двери его за рукав поймала Миррина.

– Диоген! Я приду завтра в лавку, убраться надо в ней.

– Приходи, – кивнул он отстранённо, повернулся и побрёл домой.

Глава XXI
Дети ночи

Три дня до августовских календ, Фессалоникея

28 июля.

Вечерний бриз, тёплый и упругий, шуршал листьями платанов, гнал по переулкам клочья дыма и теребил выцветшие полотняные навесы над лавками.

По улицам тянулся тяжёлый запах рыбы – рабы катили тачки, нагруженные свежевыловленными анчоусами за город, где располагались каменные ванны для приготовления гарума. Торопились обернуться до закрытия ворот.

Дельцы, владевшие ваннами, устраивали новые всё ближе к городу, чем вызывали лютую ненависть местных обитателей, ибо зловоние, коим сопровождалось многомесячное гниение рыбы, пересыпанной солью, легко преодолевало стены.

Все любят гарум – и эллины, и римляне. Но терпеть соседство с ваннами, где в эту «приправу для всего» однородную и жидкую, превращается протухшая рыба – никто не горел желанием. Однако властям пресечь сие безобразие было сложно – запрет касался приготовления гарума в городах. К тому же, покрывая этих предприимчивых людей, кое-кому удавалось поднять тысячу-другую сестерциев. Или миллион. Как повезёт.

На некоторых улицах запах рыбы перебивался резкими нотками уксуса и лука из открытых дверей таберн и термополиев. Пахло прогорклым маслом. Из переулков несло мочой, а возле общественного фонтана воняло ослиным дерьмом – здесь несколько погонщиков поили своих животных. И над всем этим витал пряный шлейф – корица и тмин, мирра и ладан. Он тянулся из дома фармакапола Салмонея.

Неподалёку, у того самого фонтана, собралось несколько женщин с кувшинами. В ожидании очереди, излив праведный гнев на погонщиков за то, что их ослы засрали весь город и дерьмо скоро перельётся через стены, дамы принялись обсуждать более интересные дела. На шум и сплетни подтянулись и другие прохожие.

– Видела Салмонея сегодня? – спросил кожевенник Демострат толстую женщину, – идёт, будто его кто за ниточки дёргает.

Круглая, как спелый гранат, дама с обветренным лицом, поправила корзину с луком, висевшую у неё на сгибе локтя.

– Сам от своих зелий вконец окосел, – фыркнула она.

Второй из присоединившихся мужчин, худощавый старичок, местный учитель грамматики, с ученическими табличками подмышкой, молча слушал, поглаживая козлиную бородку, и настороженно поглядывал на дом фармакопола.

– И это ведь уже почти месяц так, – проговорил он негромко.

– Да? – удивился кожевенник, – а с чего это он? И впрямь травы своей надышался?

Учитель пожал плечами.

– Говорят, это заказ иринарха. Якобы Салмоней составил вонючую смесь и окуривал ею «бодрствующих». Чтобы эмпусу отпугнуть.

При слове «эмпуса» женщины заохали.

– Да что же это они⁈ Этак получается – себя обороняют! А должны наоборот – тварюгу приманивать!

– Вот так всегда, начальство спасётся, а простым людям как быть?

– Поменьше ночью шататься, – заметил Демострат, – тварь забулдыг загулявших хватает, в дом не лезет.

– Это верно, – кивнул учитель, – все трое выпитых – пьяная матросня.

– Четверо, – мрачно возразил Демострат, – Палемон ещё пропал.

– Так ведь тело не нашли, – заметила толстуха, – а оно у него вон какое приметное, поперёк дверей шире.

– Сейчас-то, поди, схуднул, – сказала другая женщина, – как те бедолаги. Одна кожа да кости, видать и остались.

– Ужас-то какой.

– Я слышал, что Палемон кого-то на агоре ограбил, – сказал учитель, – потому и сбежал. Так что тут эмпуса не причём.

– Ты ври, да не завирайся, – резко возразил Демострат, – Палемон мухи не обидит, я давно его знаю.

– А я слыхала, что видели его с той бабой, вдовой заезжей, что папирусами торгует. Он от неё выходил с каким-то мальчишкой.

– Говорят, она сага.

– Ужас-то какой! А мальчонку-то, мальчонку тоже порешили?

– Так немудрено, когда тут здоровых мужиков досуха выпивают.

– Мальчишка-то из местных? – растягивая слова, спросил рыжий верзила, по виду сущий варвар. Он, как и все, грел уши у фонтана и грыз фисташки, сплёвывая скорлупу прямо на мостовую.

– Да вроде нет. Не слышно, чтобы дети пропадали.

– Из рабов? – уточнил варвар.

– А ты с какой целью интересуешься? – подозрительным тоном спросил Демострат.

Варвар не ответил. Он всем своим видом демонстрировал скуку.

Демострату он не нравился. Эта рожа уже примелькалась и в порту, и на агоре. Чуть меньше месяца рыжий в городе торчал. И про мальчика из даков не первый раз спрашивал. Но в последнее время как-то лениво, будто занятие это ему давно надоело.

– Вы, мужики, ночью по домам сидите, – посоветовала кожевеннику толстуха.

– А вы, бабы, с дрекольем по улицам ходите, – оскалился в ответ Демострат, – как тварь попадётся – так дубьём её. Она, говорят, сама баба. Голая тут шныряет.

– «Волчица» что ли?

– Может и так. Давно пора все эти «волчатники» спалить.

– Ага, и весь город заодно.

В этот момент из переулка, прижимая к груди связку свежесрезанных ивовых прутьев, появился юноша. Он шёл быстро, глядя прямо перед собой и ни на кого не отвлекаясь. Босые ноги шаркали по пыльной мостовой, поднимая мелкие облачка золотистой пыли.

– О, и этот такой же, – отметила толстуха.

– Герпилл! – окликнул юношу Демострат, – твой хозяин теперь решил торговать корзинами?

Несколько женщин засмеялись.

– Верно, очухался и сообразил, что трава до Харона доведёт!

Герпилл не замедлил шага. Его плечи напряглись, он сгорбился и втянул голову.

– Чего это он? – удивилась толстуха.

– Может провинился в чём и Салмоней сейчас отделает его этими прутьями? – предположил кожевенник.

Раб скрылся в доме, а на улице возникло трое «бодрствующих». Они были облачены в стёганные субармалии и паннонские шапки. Двое вооружены копьями и щитами. Третий нёс в руках дымящийся горшок, источавший резкий запах неопределённой природы. Вся троица периодически кашляла.

– О, защитнички наши.

– Сейчас провоняют тут всё.

– Больше трёх не собираться! – визгливо крикнул вигил с горшком, – приказ иринарха!

– Ещё не ночь! – ответил Демострат.

Однако многие послушались. Народ стал расходиться.

Рыжий варвар, что спрашивал про мальчишку, отправился в сторону порта и вскоре вошёл в стабулярий «Драный карбатин». Здесь обитала свободнорожденная беднота, ночевали матросы и члены «портовой коллегии» – воры и душегубы всех мастей.

Карбатины – закрытые башмаки.

Тут каждый вечер гудели, били морды, трахались – в общем, отдыхали после праведных трудов. Раз в несколько лет новый свежевыбранный иринарх, не слушая советы опытных товарищей, порывался вычистить это осиное гнездо и на улицах случалось очередное «вступление Пирра в Аргос». С такими же результатами, как у эпирского царя. Только без участия слонов, о чём неизменные победители сожалели – это изрядно приукрасило бы событие.

Ни местные политархи, ни люди проконсула так ни разу не преуспели. «Портовая коллегия» Фессалоникеи представляла собой копию Субурской или Авентинской в миниатюре. Там никто из принцепсов не смог порядок навести, и здесь так же. А потому что и в Риме, и тут давно всё возглавили уважаемые люди. Чьи имена совсем необязательно произносить.

Рыжий варвар дёрнул дверь заведения, изнутри пахнуло сыростью и кислым запахом блевотины. Где-то в глубине громко треснул кувшин. Вроде не об пол. Наверное, о чью-то голову.

– Мекистий! – хрипло пропел в полумраке женский голос, – угости меня? А я тебе отсосу!

– Отвали, – огрызнулся варвар Мекистий, которого на самом деле звали Мокасок, но никто здесь не мог это выговорить.

– Ну дай денежку-то, – продолжился скулёж, – что тебе стоит?

– Сказал – отвали!

Он прошёл вглубь небольшого зальчика, слабо освещённого с двух концов масляными лампами. Здесь стояло несколько грубо сколоченных столов, прилавок с отверстиями под горшки.

Половина столов ещё пустовали. За одним играла в кости небольшая компания. За другим в одиночестве сидел, обнимая кувшин, косматый здоровяк, шириной плеч подстать Мокасоку.

Рыжий приземлился на скамью напротив.

– Ну и напердели… Аж глаза режет.

Полусонный верзила разлепил один глаз и посмотрел на рыжего мутным взором. Промычал нечленораздельно:

– Нда прве… С-с-са…

– Страммила, ты чего какой смурной? Сегодня проветримся, погуляем, – пообещал Мокасок.

Лохматый Страммила помотал башкой и выговорил чуть более разборчиво:

– Много ты нгуляш-ш…

Он покачал в руке кувшин. Внутри булькнуло. Верзила запрокинул пасть и сделал большой глоток. После чего протянул сосуд рыжему.

– Откуда сомнения? – спросил тот, тоже отпив.

– Про эмпусу слыхал? – взгляд Страммилы прямо на глазах приобретал осмысленность, а речь твёрдость. Видать внутри кувшина плескалось могучее лекарство.

– Кто не слыхал. И что? Пересрался уже?

– На улицах никого не будет, – сказал Страммила, – кроме мяса с палками.

– Ты что, испугался? Да там на один укус.

– Визжать будут. Весь город сбежится. Что потом? Валить отсюда?

– Может и валить. Мне тут надоело. И парня нет. Может и не было.

– Был, – уверенным тоном заявил Страммила, – отец не ошибается.

– Отец… У меня от его нудежа башка уже раскалывается. Валить надо отсюда подальше, может отстанет.

– Не отстанет.

– Ну не так громко будет зудеть, – Мокасок потёр виски.

– Мекистий! – на колени рыжего бесцеремонно уселась возникшая из ниоткуда голая девица, что выпрашивала «угощение», когда он вошёл. Её рука скользнула ему в пах, – давай попрыгаем.

– Да уйди ты, дура! – рявкнул он, отпихнув её, – не видишь, у нас важный разговор?

– Чё, не стоит что ли? – огрызнулась она и добавила, – малакион.

Малакион – ласковое обращение – «дружочек», «душенька», а также «мягкотелое», «моллюск».

Мокасок поднял на «волчицу» столь свирепый взгляд, что она поспешила ретироваться.

Мягкотелым в этой паре был, скорее, Страммила. Да и то сказать, этот эпитет подходил ему больше из-за неторопливости и показной лени, а вовсе не потому, что был верзила рохлей. Совсем нет, голов он разбил не меньше, чем Мокасок, когда месяц назад два этих ранее никому не известных варвара явились в Фессалоникею и перестроили всю вертикаль власти «портовой коллегии» в свою пользу. Бывшая верхушка «глубокоуважаемых» ныне кормила рыб на дне бухты, а варвары заняли освободившиеся места.

Оба, и Мокасок, и Страммила в процессе знакомства позволили ножам местных головорезов вдоволь выпить своей крови и даже попробовать печени. Когда «коллеги» с ужасом осознали, что залётным варварам их железки навроде комариных укусов, то желающих оспаривать внезапные перемены нашлось немного. Кто оказался тугодум, тот отправился кататься на лодке.

Иерархия дна Фессалоникеи выстраивалась десятилетиями, если не веками, а переменилось всё в считанные минуты.

При этом новые господа не уставали удивлять подданных. Страммила вовсе не стремился в вожди преступного мира. Мокасоку эта роль скорее нравилась, но и он вёл себя не как рачительный хозяин, кропотливо преумножающий достояние и потому вхожий во многие уважаемые дома. Предыдущие иерархи «коллегии» ручкались с политархами и даже, страшно сказать, с самим проконсулом. А варвары-головорезы вели себя, будто волки, попавшие в хлев. Всех убьём, отпуза пожрём и свалим.

Никто, конечно, не знал, что голос в головах обоих варваров не давал им покоя, ни днём, ни ночью. Впрочем, он, как видно, был здесь довольно слаб и мог лишь бессильно браниться. Варвары из-за него злились, но не слишком страдали. И задержались в Фессалоникее куда дольше, чем должны были. Просто потому, что им здесь понравилось.

– Я тебя и не зову по улицам гулять, – сказал Мокасок, – я тут один дом присмотрел.

– До-о-ом? – протянул Страммила, – это скучно. Я хочу побегать. Уже всю жопу отсидел. Пошли за город.

– Говномесов гонять? Нет уж, мой нос не выдержит.

– А если нас в этом доме заловят?

– Кто? Палконосы эти? Не дури. Нынче ночью никто носа не высунет. Только дерьмо по улицам потечёт, когда споём.

Страммила, поломавшись, как девица, всё же сдался.

Едва ночь вступила в свои права, оба варвара покинули «Драный карбатин», в который народу набилось, как анчоусов в ванну для гарума.

Мокасок бодро и решительно зашагал в богатый квартал. Страммила от него не отставал, но всю дорогу ворчал, что задуманное душе его противно и надо бы ноги за городом размять.

Ещё на полпути обоих начало потряхивать. На пустой тёмной улице Мокасок вдруг перешёл на бег, промчался шагов тридцать, споткнулся и кубарем покатился по мостовой. Страммила сорвал с себя тунику, отшвырнул, оставшись голым. Его скрюченные пальцы царапали могучую волосатую грудь. Все мышцы напряглись, будто натянутые канаты.

Мокасок, сидя на гладких холодных камнях, разорвал одежду. Он глухо рычал.

Сзади послышались шаги. Страммила обернулся. На улицу завернули вигилы со своим вонючим окуривающим горшком.

– Эй, вы чего там? – окликнул варваров один из «бодрствующих».

Страммила помотал башкой и зарычал. С его лицом что-то происходило, оно вытягивалось вперёд, уродливо искажалось. По всему телу бугрились мышцы, росли волосы. Серые. А у Мокасока рыжие. Удлинялись руки. Горели во тьме глаза.

Мокасок вскочил на четвереньки, запрокинул голову в небо и протяжно завыл.

– О-о-у-у-у-у!

– А-а-а!!! – заорали в ужасе вигилы, побросали копья, щиты и горшок, бросились наутёк.

Мокасок в два прыжка настиг одного из бедолаг. В последний момент тот обернулся, встретился глазами, распахнутыми от ужаса, с двумя раскалёнными добела углями на оскаленной морде ликантропа.

Рубиновые брызги.

Полная луна в небе.

– О-о-у-у-у-у! – выл Мокасок.

Ему вторил Страммила. Сутулясь, оборотень бросился в темноту, разбежался и одним прыжком взлетел на крышу ближайшего дома. Вниз, на мостовую, соскользнула черепица и превратилась в кирпичные брызги. Через мгновение к собрату присоединился Мокасок.

В этой части города стояли зажиточные дома, роскошные двух и трёхэтажные домусы. Ликантропы огромными прыжками неслись по крышам, легко перелетая шахты имплювиев, немаленькие в длину и ширину.

– О-о-у-у-у-у!

Оба уже полностью утратили человеческий облик. Будучи простыми, рядовыми воинами Залдаса, в ночь Бендиды они почти потеряли и разум. Какой дом присмотрел для кровавого пира Мокасок, им было уже не важно. Их гнала луна.

Но в эту ночь они на крышах оказались не одни.

И дорогу им заступила тень.

Две тени.

* * *

Ожидание было долгим.

Почти месяц назад Алатрион учуял оборотней. Госпожа не подвела. Она не видела мальчишек, врач знал, что о том постарался бог Когайонона. Но туманных подсказок и намёков ему оказалось достаточно.

Где-то во Фракии. Или в Македонии, к востоку от Неста. Нет, к западу. Ближе к Халкидике? В Фессалоникее?

Алатрион будто сматывал нить Ариадны. Пробирался, как слепец, растопырив руки в стороны.

Мальчишек в городе не оказалось, но, как быстро выяснилось, их разыскивал не он один. И когда он это осознал – запрыгал от восторга.

Резать молодняк – должно быть интересно. Это обещало ему решение всех проблем. «Сбычу мечт», – как он любил приговаривать.

Но ведь это дети…

«Ты дурак, Публий, тюфяк, рохля, слабак, ничтожество. Тебе дали такие возможности, а ты готов заморить себя. Ради чего?»

Он так долго сопротивлялся, отвергая сей проклятый дар…

Действительно, ради чего?

Ведь стоило выпить раз, другой, третий – словно крылья за спиной развернулись.

Непередаваемые словами чувства. Он как будто задышал полной грудью, перед этим проведя полтора столетия в пыльном сундуке, в затхлом подвале.

Кровь пьянила. Он осознал, наконец, как она вожделенна, какую она дарует мощь. Невероятную быстроту и силу.

Она утоляла нестерпимый голод и жажду. Сводила с ума. Он понял, насколько они все безумны – Падший, Керастэ.

Они поддались соблазну, от коего многие их собратья бежали. И кровь смертных наделила их таким могуществом, подобного которому не могли принести никакие другие жертвы.

Особенно, если кровь проливалась своя и добровольно.

Алатрион понял, что может взять всё это сам. Он с ужасом и восторгом смотрел, как спокойно под его пристальным взглядом режут себе вены Салмоней и его домочадцы.

Безграничная власть.

Но он слишком долго боялся и сопротивлялся, не желая ступать на этот путь. Никак не мог убить в себе останки человека.

«Они же дети».

Тёмная река урмиту. Тихая река плещет в ночи.

Этот плеск сводит с ума.

Но всё выходило куда лучше, чем он ожидал.

Мальчишки потом. Судьба преподнесла ему роскошный подарок – два взрослых ликантропа. О которых в приказе Госпожи ничего не говорилось. А значит – делай с ними, что хочешь.

Как долго он этого ждал…

Каждую ночь, нарезая круги вокруг их логова, он быстро выяснил, что это тоже сопливые щенки, несмотря на их возраст, силу и скорость. Они не чуяли его.

Ждать пришлось почти месяц. Ему не нужны были эти туши в человеческом облике. Только урмиту, бегущие меж мирами. Он опасался, что оборотни уедут из города, ведь они тоже явно искали мальчишек и не нашли. Но оба ликантропа остались. Видать, такова их судьба. И его.

– Добро пожаловать! – воскликнул Алатрион, созерцая две пары горящих глаз, – станцуем?

Если бы сейчас его видел кто-то из смертных, то для них врач просто бы исчез, а через мгновение возник подле Мокасока. Массивный оборотень покатился по крыше вниз и рухнул в перистиль. Алатрион прыгнул вслед за ним.

Страммила зарычал и встретился взглядом с Гермионой. Она сидела на корточках и скалилась, глядя исподлобья. Ликантроп бросился на неё, эмпуса взмыла в воздух и, перевернувшись, оказалась за его спиной. Он кувыркнулся через голову и взмахнул могучей лапой. Когти рассекли пустоту.

Гермиона двигалась стремительно, будто порхая, и опять очутилась позади оборотня, обхватила шею, сжала. Смертного она могла бы просто разорвать надвое, не напрягаясь, но Страммила вывернулся. Огромные зубы клацнули возле её лица. Она оскалилась в ответ, зашипела. И исчезла. Неведомая сила отшвырнула ликантропа, он покатился по крыше. Черепица рекой потекла вниз, в перистиль.