Текст книги "Дети ночи (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 34 страниц)

Глава XXXII
Против всех

Тьма. Густая, вязкая, леденящая, пропитанная тяжёлым запахом мускуса и гнили. Она дрожит от низкого угрожающего рокота, что зарождается в глубине пещеры.

И вспыхивает огонь. Глаза – горящие угли. Раскатистый низкий рык бьёт по ушам. Он громче грохота волн в шторм. Кажется, что он способен обрушить стены пещеры.

А было бы неплохо.

Давай-ка, жги погромче, тварина. Что это за песочек сыпется сверху? Давай со всей мочи. Пусть рухнет свод.

– Иди сюда.

Тьма оживает, движется, рождая золотистые очертания зверя.

Хвост нервно бьёт по бокам.

Скрипят плечи лука, распрямляются с низким гудящим выдохом.

Свист. Глухой удар и треск сломанного древка стрелы. И новый рык. Будто хохот.

Говорят, в Чёрной Земле есть такая тварь, которая действительно смеётся, почти, как человек.

Когти царапают камень, загребая обломки стрелы.

Н-да… С луком не вышло. Не врали про шкуру.

Придётся иначе.

Пальцы, предательски потные, сжимают дубину. Сердце готово пробить грудь, но страха нет, только азарт.

Он уже видел, как перекатываются могучие мышцы под золотистой шкурой.

Сейчас… Вот сейчас…

Прыжок!

Когтистая лапа проносится в дактиле от лица. Нет мыслей, тело всё делает само. Удар!

А ему хоть бы что! Дубовая палица разлетается на части.

Не медлить!

Зверь промахнулся и раздражён, снова взмах лапой. Брызги рубиновых капель. Когти рвут плоть, тело пронзает боль.

Наплевать! Терпеть!

Рывок!

И он на спине зверя. Левая рука под горлом, а правая прямо за морду, пальцы меж клыков. И на себя.

Теперь удержаться. Не отпускать. Сжимать объятия. Пока рык не сменится предсмертным хрипом.

Это было труднее всего – удержаться…

Люди называли его двумя именами, и одно из них означало – «борец».

Палэ – борьба.

В этом деле он был очень хорош.

– Спасибо за науку, Учитель. Вовек не забуду. Богато ты осыпан людской хулой, но хвала тебе от меня выйдет щедрее.

Да, и верно, громкая слава суждена Учителю.

Но ученику достанется громче.

Неизмеримо.

У него было два имени. Будет и третье. Под ним и запомнят.

Но будь его воля, людям он бы называл только одно.

Борец.

Палемон.

Бергей неотрывно следил за ним налитыми кровью глазами. Руки разведены в стороны, словно плечи лука баллисты, мышцы напряжены, как её торсионы.

Палемон не замирал в стасисе, а медленно двигался по дуге перед оборотнем, выставив вперёд руки. Тот поворачивался вслед.

Взгляд Бергея метался с Палемона на Дарсу. Он глухо рычал. В правой руке всё ещё сжимал меч. Второй, видать, оставил в теле кого-то из бедняг, что лежали по всей орхестре в лужах крови.

Палемон подобрал щит-пармулу, брошенный Пруденцием. В правую руку взял. Он пытался увидеть в глазах Бергея хоть мимолётный проблеск разума. Ему не нужно было объяснять, кто стоит перед ним. Вопрос лишь в том, узнаёт ли сейчас старший младшего. Палемон не был в этом уверен, но не оставлял надежду, очень уж многозначительным представлялся ему взгляд ликантропа в сторону мальчика. Но это мог быть самообман.

– Дарса, отойди подальше.

Мальчик приказ проигнорировал.

– Бергей, не трогай его! Это друг! Понимаешь, друг!

Оборотень рычал, в друзья Палемона записывать не спешил.

Тот пытался сместиться так, чтобы видеть, как там Ферокс и Ретемер. Наконец, ему это удалось. Хатта Афанасий уже оттащил прочь из театра и теперь спешил за доктором. Кавея совсем опустела.

Палемон мучительно думал – что лучше? Тянуть время, дожидаясь, пока власти опомнятся и нагонят сюда солдат? В этом случае Бергею несдобровать. Или попытаться взять его в одиночку?

Вот только вряд ли получится у него победить, как у олимпионика Меланкома – «не нанеся никому ни удара, ни раны, и лишь изнуряя их правильным положением тела и рук».

– Тише, парень… Остынь…

Бергей заворчал громче и оскалился. Его лицо плыло. Палемону казалось, что оно мало-помалу вновь приобретает человеческие черты. Мелькнула ликующая мысль – успокаивается!

– Дарса… – окликнул Палемон, стараясь, чтобы голос звучал, как можно спокойнее, – говори с ним. Вспоминай что-нибудь. Он должен тебя узнать.

Но сказать мальчик ничего не успел. Потому что послышался топот калиг.

Палемон стиснул зубы.

– Окружай его! – раздался незнакомый голос.

Охрана проконсула. А ещё иринарх и стационарии. Много набежало.

– Калвентий, стой! – крикнул Палемон в отчаянии, – я сам!

Они сейчас всё испортят!

«Синеглазка, помоги мне, ты очень нужна…»

– Щиты сомкнуть!

– Не смейте!

И тут Бергей прыгнул.

Меч в его руке рассёк пустоту, но парень ударил снова и снова. Палемон принял клинок умбоном. Раз, другой, а на третий удачно врезал по пальцам кромкой щита. Оборотень взвыл. Меч, кувыркаясь, улетел в сторону, но Бергей тут же махнул левой.

Палемон закрылся, но ликантроп сгрёб край щита, и вырвал его из рук человека. И сразу ударил правой.

Когти вспороли плащ на руке Палемона, импровизированный малакотер. Тот стиснул зубы – Бергей бил наотмашь, растопыренными пальцами. Человек так бы вряд ли ударил. А значит думал сейчас парень, не как человек.

Малакотер – мягкая ремённая защита рук кулачного бойца.

Он ответил прямым в голову и попал – об эулабейе оборотень не имел понятия.

Эулабейя – защитные действия в пигмахии, кулачном бое.

Голова Бергея мотнулась назад. Человек от такого удара уже бы не встал, но ликантроп лишь покачнулся. И вновь бросился в атаку.

Палемон пятился под градом размашистых ударов, отвечать почти не получалось. Если бы сейчас на этот поединок наблюдал подлинный знаток пигмахии, он бы непременно приписал Палемону «умный», ионийский стиль, тогда как Бергей, без сомнения действовал в напористом аркадском. Он не ведал усталости.

Палемон уклонялся, подныривал, бил по рёбрам, впечатал в челюсть ликантропа анаферон. Тому хоть бы что.

Анаферон плегэ – «восходящий удар», апперкот.

И как бы не вертелся помощник доктора, превозмочь оборотня в скорости никак не получалось.

Палемон ежесекундно ждал, что вот сейчас вмешаются стационарии. Они медлили. Неужто Калвентий смог их придержать?

А иринарх каким-то необъяснимым образом понял, что помощник доктора вовсе не в безнадёжной схватке бьётся.

– Не лезьте, парни! Он справится!

– Кто это?

– Боги, что это за тварь⁈

– Да это же сам Орк…

Солдаты замешкались.

– Не лезьте! – повторил Калвентий и раскинул руки в стороны, загораживая танцующего с полуволком Палемона.

Стационарии пятились, испуганно разглядывая заваленную трупами орхестру.

Плащ на руке Палемона уже распался на окровавленные ошмётки, грудь и живот располосованы. Дарса ревел в голос:

– Берге-е-ей! Не на-а-адо-о-о-о!

Палемон пытался прорваться в ближний бой, но длинные руки оборотня ему это не позволяли. Одна ошибка с проходом в ноги стоила бойцу скверного рассечения на плечах и спине, ускользнул чудом, ушёл перекатом, извернулся и ногой подбил ликантропу колено.

Тот вообще не использовал ноги, а Палемон не гнушался лакс эваллестай, вот только пользы это приносило немного. Измотать оборотня этим танцами – гиблое дело. Надо парня ронять.

Лакс эваллестай – удары ногами в панкратионе.

И, наконец, захват руки, залом, бросок. Бергей извернулся. Когти пропороли щёку, едва Палемон без уха не остался. Оборотень, лёжа на спине, отшвырнул его ударом ноги в живот. Дыхания не сбил, броня там мышечная была, что твой щит. Палемон перекатился. Оба вскочили. Бергей снова рванулся в бой, но запнулся об один из трупов, нырнул вперёд и тут же угодил в захват.

На мгновение они замерли неподвижно, давя друг друга. Мышцы обоих вздулись канатами. А потом Палемон уронил Бергея на бок и надёжно взял на удушающий.

Ещё миг спустя это осознал иринарх.

– Разверни его! – заорал Калвентий, – разверни животом!

Стационарии по команде подскочили ближе. Прячась за щитами, они намеревались превратить Бергея в кусок мяса на вертеле.

– Не-е-ет! – ревел Дарса.

Он бросился к брату, но был пойман одним из солдат. На орхестре появились Афанасий, Тзир и Софроника. Несколько копий сразу же повернулись против них. Пекарь метнулся выручать мальчика, но получил древком копья по рёбрам, а потом и спине. Тзир схватился с другим солдатом, легко обезоружил его. Бергей хрипел и вырывался, а Палемон, не ослабляя хватки, рычал не хуже ликантропа. Афанасий растянулся на земле. Дарса вцепился зубами в руку поймавшего его стационария, а Тзир ловко отбил пару ударов, но третий пропорол ему плечо.

– Гипно! – воскликнула Софроника.

Бергей тут же обмяк.

О плиты орхестры брякнул умбон щита. Потом целая дробь из попадавших из рук копий и щитов. Глухой звук упавшего тела. Ещё и ещё.

Палемон извернулся.

На орхестре и вообще в театре не осталось никого, кто бы стоял на ногах.

Все лежали неподвижно. И Дарса. И Тзир.

Софроника без сил опустилась на колени. Одной рукой опиралась на землю. А другую держала перед глазами.

Та будто из стекла сделана. Прозрачная.

Палемон выпустил Бергея. Тот не сопротивлялся. Он спал.

Как и все в театре.

Палемон тяжело поднялся. Поморщился. Располосовал его парень. Но не смертельно. Терей отличился сильнее.

Немного прихрамывая, перешагивая через тела мёртвых и спящих, Палемон поспешил к Софронике. Пару раз едва не поскользнулся в лужах крови. Но удержался. Подошёл к вдове и рухнул перед ней на колени.

– Держись.

– Я не могу… Больше нет сил…

Он уставился на её прозрачную руку. Она была вовсе не стеклянной – бесплотной.

– Я здесь уже почти двести лет… Палемон… С тех пор, как любимчик Косоглазой сжёг мой город. Ты знаешь, как это тяжело…

– Держись, синеглазка, ты сильная. Ты сильнее всех.

– Сила… Изо дня в день, из года в год… Они спутаны, Палемон… Нити спутаны. Я отрезана, как и ты. От силы.

Она закрыла глаза и начала заваливаться набок, будто колдовской сон и её сковал.

Палемон не позволил ей упасть, подхватил на руки.

Веки Софроники дрогнули. Они будто свинцом налиты.

– Там лишь тень… – прошептала вдова, – ты ведь знаешь, ты тоже двоился…

– Даже больше, чем ты думаешь, – мрачно ответил Палемон, – ещё тогда.

– Нет, ты зря упрекаешь меня… в беспамятстве… Я всё помню, Мусорщик…

Она лишилась чувств. Голова запрокинулась.

Палемон бережно уложил её на землю. Морщась, поднялся и подошёл к Тзиру. Потряс его, похлопал по щекам. Тот не просыпался. Палемон переместился к Афанасию и проделал ту же процедуру с таким же результатом.

– Да чтоб тебя…

Мусорщик злобно выругался, а потом перекрестил пекарю лоб.

Ничего не произошло.

– Ну помоги же! – Палемон вскинул голову и посмотрел в небо, – не мне, так ему!

Он залепил пекарю оплеуху. Голова того безвольно мотнулась.

– Подставь… – он нанёс ещё удар, – другую щёку!

Афанасий открыл глаза.

– Слава тебе… – прошептал Палемон, – Господи…

– Он… другое… имел в виду… – так же шёпотом ответил пекарь.

– Афанасий, надо убираться.

Он помог пекарю встать. Снова посмотрел на Тзира. Тот не шевелился.

– Господи… Что с ними? – потрясённо пробормотал пекарь.

– Все спят. Вот эти вечным сном. Но вот те скоро проснутся. Пора валить отсюда.

Палемон поднял Дарсу и закинул на плечо Афанасию головой вниз.

– Зачем ты так… – пекарь хотел перехватить мальчика поудобнее, на руки, но Палемон не позволил.

– Погоди, это не всё.

Он поднял бесчувственную Софронику.

– Придётся тебе двоих нести. Не бойся, удержишь, она сейчас, как пёрышко. Хотя неудобно, знаю.

Афанасий удивлённо распахнул глаза, когда Палемон закинул на другое его плечо женщину. Она и впрямь… почти ничего не весила. Будто призрак бесплотный.

– Неси обоих к ней в дом. И быстро.

– А ты?

– Я пока спеленаю парня. А то они сейчас все очухаются. И поспешу следом за тобой.

Афанасий кивнул и зашагал прочь из театра, тоже осторожно перешагивая через тела. Губы его беззвучно шевелились. Лицо белее мела.

Палемон снял со спящих пару поясов, подошёл к Бергею.

Пока возился с Тзиром и Афанасием, он пропустил метаморфозу оборотня. Так и не став во время «представления» полуволком в полной мере, Бергей лишь серой порослью на теле, не такой уж и густой, искажёнными чертами лица, да когтями отличался от человека.

Ещё недавно.

Но, видать, голос Софроники переборол взбесившуюся кровь ликантропа, что вошла в силу, о коей большинство его сородичей не могло и мечтать.

Превращение не в полнолуние. Среди бела дня…

Палемон зачарованно смотрел, как истончаются волосы, невесомым пеплом скатываются по обнажившейся коже и исчезают без следа. Втягивались когти, уменьшались и выпрямлялись скрюченные пальцы, «плывёт» лицо.

И вот уже перед мусорщиком лежал голый юноша, весь в синяках и глубоких порезах. Впрочем, и они исчезали буквально на глазах.

– Ты извини меня, парень, но уж больно ты дикий… Для твоего же блага.

Палемон связал ему руки и ноги, взвалил на плечо и, шатаясь, побрёл прочь. Вот Бергей был совсем не пушинкой.

Палемон на всякий случай подобрал меч и вышел из театра. На Эгнатиевой дороге осмотрелся.

Где-то поодаль заливались лаем псы. Испуганно. На мостовой валялась дорогая женская палла. Чуть поодаль на боку лежала роскошная лектика.

Лектика – комфортабельные носилки для состоятельных господ, которые несли шесть или восемь рабов.

Пусто. Все попрятались.

Впрочем, он всё же ощутил на себе чей-то взгляд.

– Какие мы любопытные…

Н-да, слухов полезет столько, что в них можно будет захлебнуться. Придётся убираться из этого гостеприимного и благополучного городка.

Он свернул в ближайший переулок, потом в другой.

И здесь стремительная тень сбила его с ног.

Бергей упал скверно. Палемон уберёг собственные кости, а насколько жёстко приложился юноша осознать не успел. Тот, однако, не издал ни звука. Мусорщик перекатился, вскочил.

Прямо в живот летел широкий наконечник копья.

Палемон отбил его в сторону, запоздало сознавая, что вовсе это не копьё, а голая рука со сжатыми пальцами.

Вот только откуда-то знал – она может его продырявить насквозь.

Тень ударила снова, очень быстро, совсем, как Бергей. Он увернулся, рука-копьё врезалась в стену дома.

Посыпалась штукатурка.

Боковым зрением Палемон выхватил ещё одно движение сбоку, нырнул под руку, пробил по рёбрам, отбросив тень, вовсе не бесплотную.

И в следующее мгновение пропустил удар столь чудовищный, что отлетел шагов на восемь и впечатался спиной в стену рядом с надписью:

MVCIVS VENIET ET ORDINEM RESTITVET

От удара и здесь старая штукатурка осыпалась. Вместе с буквами.

– Всё. Не придёт Муций, – насмешливо произнёс незнакомый голос, – и не наведёт порядок.

Палемон застонал, встал на четвереньки. Поднял взгляд.

Двое в чёрных плащах. Мужчина с непокрытой головой, несколько бледнокожий. Лицо суровое, но всё же в большей степени… Обаятельное. Располагающее к себе. Рядом женщина, её лицо скрыто в тени под накидкой. Взгляд злобный.

Палемон понял, кто это.

Бергей так и лежал без чувств, где его Палемон уронил.

Мусорщик поднялся и изготовился к драке, принял позу, похожую на проболэ – пригнувшись, руки вперёд. Стойка борца. Но сейчас в правой руке меч. А вот плаща, которым спасался от когтей ликантропа, уже не было.

– Какие… люди… – с нотками удивления в голосе проговорил мужчина, выделив последнее слово.

И Палемон понял – он знает. Понимает природу вещей.

Алатрион стоял в нерешительности. Он впервые столкнулся с врагом, которого по здравому рассуждению следовало бы признать как минимум не слабее себя. Уж точно равным. А может… сильнее?

Врач видел, что противник изранен и, похоже, измотан. Но всё же медлил, не осознавая пределы возможностей Палемона. Ибо видел, как тот голой рукой отбил удар, спастись от которого не сумел Мокасок.

И это… впечатляло.

Весьма.

Он скосил глаза в сторону.

– Сюда идут. Дорогая, задержи его.

С этими словами он метнулся к Бергею и подхватил его на руки. Он двигался очень быстро. Человек бы просто не смог увидеть этого рывка. Но Палемон видел. И попытался перехватить.

Но навстречу ему молнией бросилась женщина. Ушла от его меча, ударила сама, растопыренными пальцами. Палемон видел – они способны пронзать плоть не хуже стального клинка.

Алатрион исчез из переулка, а женщина бодро теснила Мусорщика. Он еле успевал отмахиваться. Он хорошо видел, кто перед ним. Лицо белее мела, длинные нечеловеческие клыки.

Эмпуса.

И верно та, кого искал Калвентий. Не по зубам она иринарху. Молил бы богов, что не довелось встретиться.

Палемон забыл про боль, ноющие мышцы, усталость.

Он должен её остановить.

Они закружились в танце, сталкиваясь и разлетаясь. Клинок Палемона жалил, раз за разом попадая в цель. Эмпуса шипела, но не останавливалась. Трещали кирпичи, когда противники бросали друг друга в стены.

Мусорщик чувствовал, что силы стремительно утекают, но видел и то, что тварь тоже слабеет. И в какой-то момент ему удалось сорвать с неё плащ и вытолкнуть из тени дома.

Тварь взвыла, заверещала и метнулась обратно под стену. Мусорщик ощутил запах палёного мяса. Хищно оскалился.

Она никогда не сталкивалась с подобным ему. И оказалась не так уж и страшна. Он размозжил её лицо о кирпичи и пронзил потроха, рванул меч на себя с проворотом. А потом вновь толкнул в полосу света.

Его чуть не оглушил пронзительный визг. Эмпуса захрипела, рванулась обратно, к шее Мусорщика. Острые зубы замерли в нескольких пальцах. Голова твари запрокинулась.

А Тзир, возникший за её спиной, ударил снова. И ещё.

Клинок выскочил между грудей эмпусы.

Она обмякла и Палемон оттолкнул её.

– Сабазий… – прошептал Тзир, глядя на клыки в распахнутой пасти, – что это за тварь?

– Та, от кого должны защищать род людской мальчики Бассарея… – прохрипел Палемон.

– Кого?

– Залдаса, – уже твёрже ответил Палемон.

Тзир пробормотал нечто невнятное, но по виду его было ясно – молится.

– Она сдохла? – спросил он еле слышно.

Палемон присел на корточки перед эмпусой. Бесполезно слушать биение сердца или щупать жилку на шее. И всё же он понимал – это не конец.

– Её так просто не убить. Железом. Скоро очухается.

– Что же делать?

– Давай, за мной.

Он закинул бесчувственную Гермиону на плечо.

– Набрось-ка плащ на неё. А то, чего доброго, только угли дотащим.

Глава XXXIII
Тьма века сего

– Сова, открывай! – прохрипел Палемон и только после этого дважды ударил кулаком в дверь. Хотя следовало постучать медным кольцом по назначенной к тому пластине.

Лязгнул засов, но дверь не открылась. Тзир распахнул её. За ней обнаружился неприветливый Гениох с копьём наизготовку. Обращаться с ним привратник умел. В юности немало кораблей в Эвксинском Понте ограбил, пока боспорцам не попался.

– Вот это лишнее, – сказал Палемон, ладонью отклонив в сторону широкий наконечник, – против них не поможет.

Он увидел, что из-за угла выглядывает Трифена с кочергой. Усмехнулся. Ещё Миррины тут с метлой не хватает. В голову лезли какие-то глупые шутки. Если подумать – одна мрачнее другой.

Они с Тзиром вошли внутрь.

– Ковёр есть?

Трифена кивнула.

– Тащи сюда. Вот молодец, Синеглазка, – сказал он, переведя взгляд на Тзира, – всё у неё есть. Как в Элладе. Хотя тут Македония.

Кухарка принесла ковёр. Палемон принялся закатывать в него Гермиону, бормоча при этом нечто невнятное. Трифена, увидев, что эмпуса вся перепачкана чёрной кровью, всплеснула руками и запричитала:

– Персидский же! Деньжищи-то какие уплачены!

– Не верещи! – отмахнулся Палемон, – ремни ещё мне сыщи, или хоть верёвки. Как бы наша красотка не вырвалась.

Эмпусу он завернул в ковёр, оставив голову снаружи, но потом и её спрятал, замотал плащом, туго.

Тзир подумал, что та не сможет дышать. Он хотел сказать об этом Палемону, но не решился. Глупость-то какая… Какое там дышать, он же её насквозь проткнул.

– От госпожи не убудет, – бормотал Мусорщик, перевязывая ковёр верёвкой, которую принесла кухарка, – как она, кстати?

Софроника чувствовала себя скверно. Лежала. Возле неё хлопотал Афанасий. Миррину вдова не велела пускать, хотя та норовила прорваться. Девушка сидела в комнате на втором этаже с Ксенофонтом и Дарсой.

Пекарь вышел в атрий.

– Зовёт тебя.

Палемон подхватил Гермиону и понёс в комнату вдовы. Тзир и Афанасий пошли за ним.

– Тебе удалось привести его сюда? – спросила Софроника слабым голосом.

– Нет, – мрачно ответил Палемон и рассказал о нападении.

Вдова поджала губы. Выглядела она измученной и очень обеспокоенной. Трофею Палемона совсем не удивилась, но от его рассказа о «размене» не на шутку встревожилась.

– Кто же это? Чтобы ты с трудом справился…

– Я не справился, – перебил её Палемон мрачным голосом, – он совершил ошибку. Переоценил меня и сбежал. А если бы навалились оба – остались бы от меня рожки да ножки.

– Надо её допросить, – сказала Софроника, – хоть эта дрянь попалась, и то удача. Я очень волновалась за тебя.

– Сделаем, – согласился Палемон, – только отдышусь немного. Что-то ушатали они меня сегодня все.

– Афанасий, – позвала Софроника, – будь добр, налей ему из вон того кувшинчика на полке.

Пекарь просьбу исполнил. В чаше, которую он дал Палемону что-то шипело, из неё поднимался голубоватый дымок. Афанасий старался уже ничему не удивляться, но нет-нет, да косился на вдову. Правую руку та спрятала под одеяло.

В комнату прошествовал Ксенофонт. И в этот момент дёрнулась эмпуса. Кот немедленно выгнул спину и зашипел.

Софроника села на постели.

– Приступим. Все, пожалуйста, выйдите. Может быть опасно.

Палемон не двинулся с места, но Софроника на это ничего не сказала. Зато произнесла загадочную фразу:

– Да, и ты тоже останься, как без тебя-то.

Афанасий готов был поклясться, что эти слова относились не к Палемону. А к кому? Не к коту же.

Пекарь и Тзир вышли. Дядька прямо за дверью сел на табуретку, и положил на колени меч, которым проткнул эмпусу в переулке. Вот, вроде, обычная железяка. Уж точно ковали без заговоров, а поди ж ты – такую тварь завалила. Или нет?

– Не надо, Синеглазка, – попросил Палемон, – это плохо кончится для тебя.

– Да-да, очень опасно, прекрасная госпожа, давай лучше сразу убьём эту тварь, – предложил кот.

Эмпуса задёргалась сильнее.

– Мы должны знать, с кем имеем дело, – твёрдо заявила Софроника, – я знаю, какова цена.

– Скверная это цена, Синеглазка, – буркнул Палемон.

– Освободи ей голову, – твёрдо произнесла Софроника.

Палемон повиновался. Эмпуса тут же зашипела, показав длинные клыки.

А потом завыла.

Афанасий за дверью перекрестился.

Софроника наклонилась к Гермионе, взяла в левую руку её длинные спутанные волосы и рванула их так, что эмпуса заскулила. Вдова молча смотрела на неё, а ту будто судорога скручивала. Она извивалась, как змея, несмотря на ремни и верёвки. Но молчала, изо рта вырывались не слова, а шипение.

От кровати, стола, стульев, сундука для платьев, полок на стене повалил сизый дым. Он медленно закручивался в воронку вокруг Софроники. Стены таяли на глазах. Как и верёвки, стягивавшие эмпусу. И ковёр. Все предметы исчезли.

На полу проступила невесть откуда взявшаяся мозаика. Вернее, не совсем мозаика. Она не походила на римскую – здесь была просто пёстрая галька, спиральными узорами вдавленная в застывшую хрисму.

Хрисма – известковая штукатурка.

Эмпусу больше ничего не сдерживало, но она осталась лежать и продолжала дёргаться и извиваться. Совершенно голая. Хотя в ковёр её Палемон заматывал одетую.

Одежда Палемона, простая эксомида, вся исполосованная и перепачканная кровью, однако, никуда не делась. Как и Софроники. Вернее, не совсем так. Вместо длинного женского хитона вдова была теперь одета в странное платье. Ниже пояса пышные, многоярусные красно-синие юбки. А сверху… доспех из начищенных бронзовых чешуек. И шлем с гребнем из конского волоса.

И руки были обычными. Не прозрачными.

У Палемона же откуда-то появилась львиная шкура, надетая на голову, как шлем.

А ещё куда-то пропал кот. И вместо него в сизом дыму проявились очертания призрачной человеческой фигуры… с крыльями за спиной.

Гермиона скулила, изо рта у неё текла слюна, окрашенная кровью, только та быстро сворачивалась, превращалась в зеленоватые хлопья. Софроника будто взглядом её жгла, отчего эмпусу корёжило ещё больше.

Вдруг в это пространство без стен, ничто посреди нигде, залитое бледным мерцающим светом, ворвался ветер. Сизый дым закрутился сильнее и перед Софроникой и Палемоном соткалась из него ещё она призрачная фигура.

Никто не произнёс ни звука.

Так прошла вечность.

А потом померк неземной свет, в мир вернулись краски. Вновь проступили стены, украшенные росписью, на которой коренастый мужчина поражал из лука трёх мужей на пиршественных ложах. Снова появились стол и стулья.

Эмпуса, завёрнутая в ковёр, извивалась на полу. Кот стоял от неё на почтительном удалении, но на всякий случай прижал уши, угрожающе поднял одну лапу и выпустил когти.

Софроника лежала на кровати, под одеялом. Палемон, будто очнувшись от странного оцепенения, бросился к ней, опустился на колени.

– Ты слышал… всё? – произнесла она слабым голосом.

– Нет, – признался Палемон, – не всё. Но достаточно, чтобы понять, с кем имеем дело.

– Они оба… у него… И Луций… Он знает… Как Луций в шесть лет… принёс мне игрушку, – она улыбнулась через силу, словно тяжело больная, – свою любимую…

– Не понимаю, – признался Палемон.

– Он хотел узнать, что написано в «Одиссее» такого, чего не рассказывают взрослые. Был уверен, что ему читают не всё, – она смотрела в потолок, продолжая улыбаться, будто это воспоминание было особенно приятным, – его педагог посоветовал ему принести жертву, чтобы боги добавили ума. Вот он и принёс.

Палемон тоже улыбнулся через силу.

– Они оба у него, Мусорщик. Бергей и Диоген. И он… силён. Накачан силой, будто эолипил Герона паром. И благодаря мальчику станет сильнее.

Эолипил – паровая турбина Герона Александрийского.

– Ещё посмотрим, кто кого.

– Другого не остаётся, – произнесла Софроника, – но я уже не смогу вернуться так скоро, чтобы помочь тебе. Если только…

– Что? – наклонился он к её лицу.

– Проводник… Если будет проводник…

Она таяла на глазах. Ксенофонт запрыгнул на её постель и заурчал.

– Не надо, Кадфаэль. Мне не поможешь. Выполни своё предназначение.

Она посмотрела на Палемона.

– Позови Миррину. Хочу проститься.

Палемон выскочил за дверь.

Когда он вернулся с Мирриной, та было бросилась к патронессе, но Палемон удержал девушку за плечи.

– Нет, девочка моя… – прошептала Софроника, – обнять меня ты не сможешь.

По щекам Миррины градом хлынули слёзы. От Софроники осталась лишь полупрозрачная оболочка.

– Сейчас я хочу рассчитаться с долгами, – сказала Софроника, – Миррина, в таблинии, на столе лежит свиток с завещанием. Этот дом и лавка теперь принадлежит тебе, позаботься о других слугах. Я хотела, чтобы вы вдвоём с Луцием получили моё наследство, но не судьба.

Миррина рыдала, размазывая слёзы по щекам.

– Борись, Мусорщик. Змея не должна их получить. Никого из них.

– Прощай, Владычица, – произнёс он печально.

– Ненадолго, Палемон… – последние слова уже были едва слышны, – ненадолго…

Фигура Софроники растаяла в воздухе.

* * *

Афанасий хотел остаться, но Палемон чуть ли не силой выпроводил его домой:

– День сегодня был тяжёлый, а что завтра будет, страшно и представить. Лучше пока отдохни.

– Я и тут могу, – сказал пекарь.

– Я не гоню тебя, – покачал головой Палемон, – и помощь твою приму с радостью. Но пока можно, лучше сходи домой. Родных проведай.

Афанасий пребывал в полнейшем смятении чувств. То, чему он стал свидетелем в последние дни, а особенно часы, могло выбить землю из-под ног у кого угодно.

– Как там она? – спросил он у Палемона.

Тот покачал головой и после этого ещё настойчивее принялся пекаря выпроваживать «отдохнуть». Афанасий понял, что от него ничего не добьётся, и подступился было к заплаканной Миррине, но и та ему ничего не сказала, лишь снова разрыдалась, оставив пекаря с подозрениями, что вдова умерла.

Выйдя из дома, он вспомнил о Фероксе и Ретемере, которым помогал выбраться из театра. Надо бы выяснить, как они, ведь оба ранены, и весьма серьёзно. К сожалению, он понятия не имел, где их сейчас искать. Там, в толчее и суматохе, стремясь вернуться обратно в театр, он перепоручил заботу о раненых буквально первому встречному, кто, как ему тогда показалось, столь же неравнодушен к страданию ближнего, хотя и не христианин. Просил помочь им добраться до дома Мофия Эвхемера.

Однако, как выяснилось, врач их не видел. В тот день ему пришлось оказывать помощь многим людям, но среди них не было доктора и гладиатора. Афанасий корил себя и рвался искать, но домашние не пустили.

Они, а также все соседи, братья во Христе, встретили главу общины в большом страхе. Никого из них, разумеется, в театре не было, но слухи о случившемся распространились по городу со скоростью лесного пожара. Община хоть и старалась обособиться, но не настолько, чтобы люди ведать не ведали, что происходит вокруг. Многие, скрывая веру, с соседями-язычниками продолжали общаться, как ни в чём не бывало.

– Что случилось-то?

– Говорят, бес в человека вселился, – сказал один из мужчин, – язычники идола своего славили, бабу-демоницу, вот беса и вызвали.

– Что же теперь будет, Афанасий?

– Молитесь, братья и сёстры, – отвечал пекарь, – и укрепитесь сердцем. На всё воля и милость Господня.

– Ты видал ли, как злы римляне? Оружных людей на улицах не счесть.

В городе и правда было полно солдат. И «Бодрствующих» и стационариев. Видать, после того ужаса, что творился в театре, никому из них начальство не дало отдыха.

И все дёрганные, на взводе. Пока Афанасий до дома дошёл, трижды с расспросами прицепились. Кто таков? Куда идёшь и за каким делом?

– Харитон? Ты здесь ли? – позвала Евдоксия.

Из-за спин единоверцев выглянул рослый молодой мужчина.

– Здесь я, тётушка Евдоксия.

– Скажи, что начальники-то говорят?

– Да я ведь сам не знаю. Всю ночь по улицам ходили, с утра отсыпался.

Этот молодой человек был добровольцем, служившим в рядах «Бодрствующих», по ночам город от пожаров берёг. Мало кто из общины имел дело с властями, но Афанасий сам парня благословил. Занятие сие достойное, но самое главное – находясь поближе к начальству, Харитон мог вовремя упредить единоверцев, ежели язычники вознамерятся устроить очередные гонения.

Приходилось ему и людей бить, воров, застигнутых с поличным, да буйных пьяньчуг. Афанасий отпускал сии грехи, ибо во благо ближних они совершались, дабы не разоблачили римляне в Харитоне христианина.

– А что, если обвинят нас, как Матереубийца? – дрогнувшим голосом спросила одна из женщин.

Многие перекрестились. Вспоминали сейчас родичей, погубленных Нероном по облыжному обвинению в поджоге Рима.

– Я этого не допущу, – насупился Харитон.

– Против своих пойдёшь? – спросил кто-то из мужчин.

– Они мне не свои! – рассердился молодой человек.

– Ну будет вам! – повысила голос Евдоксия, – нашли время!

Афанасий не нашёл ничего лучше, чем процитировать Павла, послание к эфесеянам: