Текст книги "Император Пограничья 26 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Бровь его дрогнула.

– Начну с узла, которым вы хвалитесь. На своей земле вы и впрямь держите чужой транзит за горло: чужие караваны идут вашими дорогами, и пошлину с них берёте вы. Тут не поспоришь. Вот только ваш собственный товар идёт в обратную сторону – к Москве, через мои земли, и на моих заставах пошлину платите уже вы. Двенадцать процентов с каждого воза, а едет так куда как больше половины ваших товаров. На чужом транзите наживаетесь, на своём сбыте теряете, и пока Ковров сам по себе, иначе и не будет. Войди вы под мою руку, граница между нами пропадает, и эти двенадцать процентов оборачиваются нулём. Это раз.

Он хотел что-то вставить, я не дал.

– Рубежи с Пограничьем, особенно северный, держатся на одном честном слове. За минувший год, если память мне не изменяет, Бездушные опустошили три ваши деревни и забрали полтораста душ. На похороны вы, к вашей чести, ездили сами. Мне докладывали. Своё войско вы поднять можете, кто же спорит, да только оснастить его, обучить и год за годом держать в узде – ноша, которую вы не потянете в одиночку и надорвётесь. У меня эти девять тысяч Стрельцов уже имеются, обученные и снаряжённые, которые дают настоящую защиту, а не её видимость. Войди вы под мою руку, северный рубеж закрываю я, и те полторы сотни были бы живы. Это два.

Лицо собеседника смурнело всё сильнее и сильнее.

– Магической академии в Коврове нет и в ближайшие годы будет: тут мало одной лишь казны, нужны учителя, артефакты, годы. Оттого одарённые дети и утекают в Нижний, в Муром, в Ярославль и в Рязань, у кого хватает на дорогу и само обучение. У остальных дар прорастает в землю заодно с картошкой, и так вы год за годом теряете собственных будущих магов. В моём Угрюме отбирают по силе дара, а не по толщине кошелька. Откройте туда дорогу детям Коврова, и через десять лет они вернутся к вам обученными, а не сгинут безвестно по дворам. Это три.

Спокойствие на лице Коврова держалось всё с большим трудом. Он рассчитывал показать товар с лучшей стороны, а а я разложил перед ним изъяны – те самые, о которых, по его расчётам, за стенами Коврова знать было некому.

– Вы недурно осведомлены о чужом хозяйстве, – буркнул он наконец.

– Я осведомлён о хозяйстве, которое граничит с моим собственным. Это разные вещи, – я подался к столу. – И не поймите превратно. Оружейное дело ваше – настоящая ценность, оттого и условия вам готов дать лучше суздальских. Суздаль был обузой: дырявые стены, пустая казна, подданные, которых до меня не считали за людей. Вы приносите работающие мастерские и князя, что сам хоронит своих крестьян. За это титул, дворец и доходы остаются за вами, сверх того – ваш голос в делах Коврова и место за столом, где они решаются. Управляющих пришлю, но советоваться они станут с вами, а не править вместо вас. Плачу я, правда, за то, что вижу целиком, а не за то, что вы мне расписали.

Князь выслушал это, не дрогнув лицом, только пальцы на краю папки чуть отпустили хватку. Он приехал готовым к тому, что у него станут отнимать. Услышал, что кое-что, напротив, дают.

В одном, впрочем, он упёрся сразу, не дав себе обрадоваться раньше времени.

– Одно условие, Прохор Игнатьевич, прошу прописать особо. Оружейные мастерские остаются за мной, – голос его снова отвердел. – Это не строка дохода. Это становой хребет Коврова, всё, на чём мы стоим больше восьми сотен лет. Лишите меня их, и я не князь, а владелец дворца при титуле.

– Мастерские останутся за вами, – я уже видел, как он готовился спорить. – Хозяин по-прежнему вы. А вот работать они будут в общей системе, не на отшибе.

– Поясните.

– Они войдут в единую систему снабжения моих Стрельцов и армии. Заказы пойдут через графа Белозёрова, нашего казначея, в общий план. Образцы и допуски задаёт Угрюм, выделку проверяют мои мастера. Распоряжаетесь по-прежнему вы. Что и сколько ковать, отныне решаю я.

Ковров помолчал, постукивая пальцем по папке. Я видел, где сидит заноза. Не в деньгах. В том, что хозяин, привыкший быть полным и единственным господином своему делу, впервые ощутил на нём чужую ладонь – мягкую, однако твёрдую.

– Под вашим планом, под вашими допусками, – выговорил он медленно, – мастерские перестают быть только моими.

– Перестают, – лукавить я не стал. – Зато ваши мастера получат столько заказов, сколько в вольном Коврове им и не снилось, и без ограничений Сумеречной стали для клинков, которые расхватывают по всему Содружеству. Больше дела, больше денег, больше веса вашему имени, только по общим правилам. Выбирайте, что дороже: быть единоличным хозяином над хиреющим производством или совладельцем процветающего.

Иосиф Андреевич смотрел на разложенные листы, на собственные столбцы цифр, и я почти физически чувствовал, как у него внутри щёлкают костяшки абака.

Глава 9

Иосиф Андреевич молчал. Секунд десять, может, и дольше – подгонять я не стал. Пусть прикинет незнакомый вес чужой власти над собой, к которому ему ещё притираться годами. На весах у князя лежала не сделка, а весь его род, поколения правителей, создавших достаточно процветающее, хоть и крошечное княжество. Кресло подо мной скрипнуло, когда я позволил себе откинуться назад.

– Совладельцем процветающего… – повторил он мои же слова, и броня в голосе наконец дала трещину. – Что ж. Иной человек на моём месте упёрся бы рогом и выторговал себе право подыхать в одиночку, зато полноправным господином. Я, похоже, до такого упрямства не дорос.

– Значит, вы достаточно умны, – поправил его я, – а это в наши дни куда дороже.

Ковров собрал свои горделивые страницы со столбцами в стопку, выровнял края о столешницу и захлопнул папку. Усмешка тронула уголок рта. Поднявшись, он перегнулся через стол и подал руку. Ладонь оказалась жёсткой, в мозолях у основания пальцев – рука человека, что и сам был привычен делу, а не только любовался чужой работой из окна.

– Принимаю ваше предложение, Прохор Игнатьевич. По рукам.

Клятву он принёс тут же, не сходя с места и не дожидаясь никакого торжественного зала. Воздух между нами загустел. Слова осели и схватились намертво – обычным печатям такого не дано, бумаге тем более.

О публичной церемонии договорились на следующую неделю. Пусть соберутся свидетели, пусть приедут журналисты, пусть соседние князья своими глазами увидят, как ещё одно княжество по доброй воле идёт под мою руку. Дальше пошли частности. Час с лишним мы перебирали сроки прибытия управляющих, порядок заказов через Белозёрова, графики поставок дополнительных объёмов Сумеречной стали, и Иосиф Андреевич вгрызался в каждую мелочь по-хозяйски, до последней цифры. Это мне нравилось. Уехал он затемно, а после себя оставил редкое чувство: я выторговал не обузу, а исправный механизм с толковым человеком у рычага.

Проводив гостя, я вернулся за стол, плеснул остывшего чаю и наконец повернулся к тому, что держал в дальней части мозга с самого утра.

Три имени.

Сивцов выдохнул их позавчера в допросной Сыскного приказа. С тех пор они перекатывались во мне, как проглоченные камни. На два из них мне было плевать, третье же…

Первое носил чиновник Городового приказа – некий Кубарев. Сошка из мелких. Сквозь сито операции «крысы в банке» он проскользнул ровно по этой причине: Крылов тогда косил глав приказов да их замов, а на писаришку, что заверяет свидетельства о смерти и режет погост на участки, глаз попросту не хватило – слишком крупная да непуганая вокруг ходила дичь. Вот он и придавал всей афере фасад законности.

Должность у Кубарева была из тех, мимо которых проходишь не глядя: человек, что ставит печать на твою смерть. Без этой печати ты, по бумагам, исправно платишь налоги дальше – единственный известный мне способ остаться полезным подданным и после смерти. По его росчерку бесплатная земля числилась «занятой», ею затем приторговывали из-под полы, а навязанные семьям услуги текли через его стол в отчёты как добровольные траты убитых горем людей. Опухоль наросла в слепом пятне – там, куда многочисленные аудиты так и не нырнули.

Второй, младший лейтенант Бровкин из городской полиции, в отличие от многих своих коллег по цеху, под чистку не попал вовсе. Аудит шерстил верхи да Сыскной приказ, уличный же правопорядок проверяли иначе – через переаттестацию, и Бровкин её пересидел тихо: топил чужие жалобы, отводил глаза, когда было велено. Уцелел он не по ловкости, а по ничтожности – чином не вышел, стоял не на том направлении, и руки до него не дотянулись.

Первые две фамилии мне ничего не говорили. Третью я знал. Это и было хуже всего.

Граф Воронцов Арсений Климентьевич.

Младший из трёх братьев Воронцовых. После гибели сыновей-близнецов и старшего брата Харитона он пришёл ко мне на коронации сломленным потерями, осунувшимся, и при всей думе отрёкся от мести, выбрав, по собственным словам, будущее рода над пролитой кровью. Я тогда принял его предложение о мире.

Теперь выходило, что «сломленный» Арсений всё это время держал в кулаке ритуальную мафию в нескольких городах, и Владимир был жемчужиной в этой грязной короне. Его «я устал хоронить родных» оказалось не голосом проснувшейся совести, а трезвым ходом дельца: отступить в тень, прикинуться павшим, показать хищнику горло в надежде на пощаду и тем сберечь жизнь.

Интересно и примечательно его дальнейшее поведение. Затворничество вызвало бы подозрения, и потому Арсений поступил умнее: во время войны с Муромом он сам, добровольно, встал в строй боярского ополчения. Репутацию искупившего вину рода он купил малой кровью на поле боя, и под её прикрытием спокойно доил похоронный рынок. Меня, воина по природе своей, такой жест должен был убедить вернее любой клятвы. И убедил.

Даже свою долю он брал чистыми наличными, чтобы ни единого банковского перевода не связало его с подельниками. Кубарев с Бровкиным крышевали потому, что за их спинами маячил граф, а Сивцов посредничал потому, что прикрывал его древний род.

И сыновья Арсения, когда-то пытавшиеся убить меня по заказу Лидии Белозёровой, выходило, не были чёрными овцами в белом стаде. Влад и Георгий просто пошли по отцовской тропе, выбрав на ней дорожку покровавее. Отец вёл тихий непыльный рэкет на чужом горе, мальчишки подались в наёмные убийцы. Ремесло фамильное, «почётное».

Анализируя всю эту ситуацию я пришёл к неутешительному выводу, что поверил Арсению не оттого, что разглядел в нём искреннее желание покончить с враждой. Я поверил, потому что хотел поверить. В прошлой жизни у меня вышел разлад с Трувором, а Синеус стал Химерой, которого я не уберёг и которого вынужден был встретить клинком, спасая дочь. Эта незажившая вина и тянула меня помогать чужим, незнакомым людям: у меня не сложилось с моими братьями, так пусть сложится хоть у этих.

В этой троице Воронцовых мне почудилось кривое отражение меня и моих братьях, и пройти мимо я не сумел. Более того, своей рукой свёл Арсения с отколовшимся Германном, который сменил фамилию на Белозёрова и годами не разговаривал с роднёй. Я попросту принял слова Арсения за чистую монету – за усталость человека, которому и впрямь надоело враждовать, что со мной, что с роднёй.

Тогда я ещё не ведал, что Синеус вернётся живым. Теперь, когда брат вернулся ко мне и примирение из несбыточной мечты обернулось делом нескольких разговоров, разоблачение Арсения било вдвойне. Моя тяга верить, что человек и вправду способен измениться, однажды уже сделала меня слепым. С другой стороны, без неё со мной сейчас бы не было Черкасского, Ракитина, Дитриха…

Так или иначе, никаких хитрых расчётов Арсений не строил. Такие, как он нюхом чуют, куда надавить. Холодный делец разыграл надлом, потому что в открытую пытаться мстить, как это делал дурак-Харитон, было невыгодно и смертельно опасно, а отойти, прикинуться павшим и пересидеть – единственный разумный ход.

Злость внутри понемногу трансформировалась в иное, более полезное чувство. Я прикинул масштаб: почти сотня тысяч рублей в год, и это только по Владимиру. Дело у этих мерзавцев поставлено было с той самой любовью к порядку, с какой иные ведут хозяйство: у каждого своя доля, свой участок, своя отчётность. Не хватало разве что годового собрания да грамоты «лучшему вымогателю года».

Итак, Сивцова можно казнить хоть сегодня, но через месяц Воронцов посадит на его место нового распорядителя, и всё завертится по новой. Бить надо не по рукам, а по голове. С этой мыслью я начал думать о том, как буду ломать графа.

* * *

Мы с Крыловым просидели над планом полдня, и к концу совещания всё было расчерчено до мелочей: брать сеть в одно утро, на рассвете, чтобы никто никого не успел предупредить, и каждое звено подвести под три независимых свидетеля. Тогда ни один адвокат не выдерет из дела ни единой нитки.

Крылов сложил листы в ровную стопку и подбил их о столешницу.

– Двое мелких сдадут всех и каждого, едва покажешь им камеру, – обронил он. – А граф станет божиться, что чист. Убедительно станет, с чувством, со слезой. Только сфальшивит он, Прохор Игнатьевич, к лысой бабке не ходи.

Он поднялся и уже у самой двери задержался, будто кое-что вспомнил.

– Вы ведь его тогда пощадили, Ваша Светлость, – проговорил он не то вопросом, не то осторожным напоминанием.

Можно было сесть и долго посыпать голову пеплом, но в этом не было смысла. Моя милость к Воронцову была не наивностью желторотого юнца, а расчётом, и отчасти расчёт окупился.

– Я не его щадил, Григорий Мартынович, – голоса я не повысил. – На выборах в Боярскую думу я заключал мир с осколком древнего рода ради вещей вполне осязаемых: спокойствия Владимира, лояльности боярства, погашения кровной вражды, превращения вероятного врага в управляемого подданного.

И всё это я получил. Арсений склонил голову при свидетелях, род не взбунтовался, город выдохнул. Милость дала ровно то, на что я рассчитывал. Перевоспитывать злодея я не собирался, я его тогда и злодеем-то не считал, не было никаких оснований. То, что Арсений втихаря грел руки на похоронах, той сделки не отменяло. Это всплыло лишь два года спустя.

– Преступлений за ним тогда не имелось, судить было не за что. Так что ошибся не я, а он, когда решил, что мир даёт ему право тихо обирать моих подданных в час их горя. За всю свою грязь он мне теперь заплатит сполна.

Вдобавок, вина за сам факт рэкета лежала в первую очередь на бреши в самой системе. Похоронное дело не проверялось как отрасль, в него не ступала нога ни одного ревизора, и зараза завелась именно там. Крылов в первую волну шёл по самым кровавым: по убийцам, отравителям, казнокрадам, чьи подписи стоили людям жизней. До тихого мошенника на чужом горе очередь попросту не дошла. Охватить всё разом не под силу никому. Есть предел того, сколько способна перелопатить любая облава за один заход.

Чистка – не разовый удар, а долгая работа. Верхний слой я срезал, а нижний за это время разросся, и это не промах, а попросту незавершённое дело, которого за один присест не закончить.

Фальши в моих словах Крылов не уловил и, кажется, чуть отпустил плечи. Едва приметно кивнул и вышел.

Взяли сеть в одно утро, как и условились, без шума. Кубарева накрыли на подложном участке: Родион подсунул ему фиктивного покойника, тот за деньги оформил его на «хорошее» место, и всё легло на запись – голос к голосу, купюра к купюре. Бровкина прихватили на той самой жалобе-приманке. Неделю он прилежно прятал бумагу в нижнем ящике стола, под ворохом старых протоколов, пока его не повязали. Как только запахло каторгой, обоих тут же прорвало. Воронцова сдавали взахлёб, перебивая друг друга, выторговывая себе послабление и наперегонки выкладывая суммы с датами, которых у них пока никто и не спрашивал.

С Арсением так просто не вышло. Древний род за спиной, паутина налаженных связей, и репутация праведника, которую я ему два года назад своими руками и выправил. Удивительная закономерность: чем древнее род, тем твёрже человек убеждён, что предки накопили ему не долги и не врагов, а персональное освобождение от голоса совести. Совесть на этот счёт обычно имеет особое мнение.

Иронично, что явился он, сам, без вызова или повестки. Хотел опередить правосудие и попытаться отвести от себя подозрение. Та же опущенная голова, та же ровно отмеренная скорбь, почти праведное негодование. Опустился на стул, сложил руки на колене и повёл речь – тихо, без единой запинки, как и подобает оскорблённой невинности.

– Ваша Светлость, мне больно, – начал он, и голос его дрогнул. – Больно, что после всего, через что мы прошли, после крови, в которой захлебнулся мой род, и которую мы вместе с вами проливали на полях сражений, вы верите каким-то проходимцам. Они валяют моё имя в грязи, выгораживая свои шкуры, а вы… вы готовы встать на их сторону!..

Здесь он и оступился. Полез за тем же ключом, что отпер дверь в прошлый раз. Я слушал его и видел весь механизм насквозь, до последнего зубца. Не хотелось даже кричать на него, этот порыв давно отгорел. Я выдвинул ящик, достал папку Крылова и начал метать перед ним лист за листом, неторопливо, будто сдавал карты тому, кого заведомо обыграл.

Первым лёг лист со схемой денег. Поверх – банковские выписки: поступления на подставные счета, куда он вносил полученную наличность. Надо ведь получать процент на сберегательном счёте, деньги должны работать, ага.

Следом – показания, одно на другое: Кубарев, Бровкин, Сивцов. Реестр ограбленных семей я приберёг напоследок и развернул к нему лицом. Пусть водит глазами по строчкам: имя, сумма, дата похорон, и так раз за разом.

Арсений осёкся. Глаза заметались, а с лица сползла, как непросохшая краска, вся его заготовленная скорбь.

– Я ведь поверил, что ты и впрямь устал хоронить родных, – проговорил я; голос вышел сухой и слишком ровный. – Сам свёл тебя с Германном. Думал, у двух братьев из трёх хоть что-то срастётся по-человечески…

Фразу я не закончил.

– А ты в это самое время втридорога продавал родне покойников места на погосте.

Он приоткрыл рот. Ничего сказать я ему не дал.

– Звенигородский тоже мнил свою фамилию бронёй, – я говорил без нажима, будничным тоном. – А фамилия его оказалась всего лишь строкой в приговоре, чуть длиннее прочих. Твоя будет длиннее многих, но это тебе не поможет.

И тут до него дошло: во второй раз тот же трюк не сработает. Перед ним сидел не тот, кто рад был обмануться.

Маска поехала вниз, и под ней проступило мелкое, перепуганное до немоты насекомое.

Я надавил Императорской волей. Древняя сила тяжело развернулась во мне и вылилась наружу, и человек напротив воспринял её не слухом, а, нутром. Граф разом сбледнул. Мне осталось задать лишь один вопрос, и признания посыпались из него сами.

Выложил он всё. Как втянул своих сыновей в тёмные дела, а те, молодые и злые, ушли по этой колее дальше родителя, став убийцами. Как после их смерти затаил на меня зуб и втихую подговаривал Харитона и помогал ему в его желании отомстить, держась у брата за спиной. А под конец, когда Харитон уже пал от моего клинка, Арсений обмер от ужаса и нацепил личину смирения, лишь бы уберечь собственную голову.

Я глядел на него сверху и не испытывать ни торжества, ни злости. Одно холодное понимание. От большой крови этого человека удерживала не совесть, а страх расплаты. Вдов он обчищал, потому что вдова не пошлёт к тебе секунданта и не наймёт убийцу. К Харитону пристроился, потому что так не достанут. Смирение разыгрывал, потому что оно спасает шкуру.

– Знаешь, в чём твоя беда, Арсений? – я отпустил Императорскую волю, и граф осел в кресле, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. – Даже негодяй из тебя, как из дерьма пуля. Трус ты и ничтожество, выбравший тьму единственно затем, чтобы в ней прятаться.

Его увели. Конвой щёлкнул аркалиевыми наручниками, гасящими магию, и граф Воронцов Арсений Климентьевич вышел из моего кабинета уже не графом. Впереди его ждали суд, конфискация всего нажитого неправедным путём имущества, лишение дворянского титула и каторга.

На этом я не успокоился. Посадки были половиной дела, и далеко не главной.

– Всё, что отняли у людей, людям и вернуть, – сказал я Крылову, когда дверь за конвоем закрылась. – До копейки. Деньги Сивцова, долю Воронцова, кубышки похоронных бюро. По реестру, семья за семьёй. Если в живых тех уже не осталось, их родне.

Так оно и вышло. Репортёр Суворина позже заснял, как вдове, продавшей единственную корову на похороны мужа, отсчитывают её деньги. Женщина стояла, прижав ладони ко рту, и не знала, плакать ей или нет: той коровы по имени Зорька уже не вернуть, зато дети будут сыты. Дорохову вернули его триста пятьдесят рублей. Я особо настоял, чтобы в эфир шёл не только арест, но и возврат. Не «князь покарал», а «украденное вернулось к людям». Разница тут огромная, и эффект стоил дороже сотни казней.

Следом я взялся за корень проблемы, чтобы слепое пятно не заросло снова. Пётр Павлович и Артём Стремянниковы просидели у меня полдня, и к вечеру лёг на бумагу указ.

Цены на простые похоронные услуги отныне фиксировала казна: подготовка тела, перевозка, погребение. Прейскурант делался публичным, висел в каждом морге и на каждом кладбище и был доступен для ознакомления через Эфирнет любым желающим. Государственную землю приводили в порядок за казённый счёт, и участки больше не делились на «хорошие» и «паршивые» – все содержались наравне. При Казённом приказе учреждалась городская похоронная служба. Частных контор не прикрывали. Хочешь хоронить за деньги – работай по твёрдой цене и с лицензией на руках; круговая порука четырёх городов на том и треснула, в один день. Отдельной строкой прошёл запрет торговать информацией о чужой смерти. Фельдшер, городовой, санитар из морга – любой, кто продал адрес осиротевшей семьи, крепко о том пожалеет.

Огласку этому дал Суворин, сняв не дежурный сюжет про коррупцию вообще, а про живых людей поимённо: камера держала чьи-то стиснутые руки, чью-то оторопь, чьи-то слёзы, и зритель не мог отвести глаз. Из любой беды он умел смастерить историю, а из истории – рейтинг; как именно, я давно бросил допытываться, потому что у фокусника тоже не спрашиваешь, куда девался кролик. Листьев в «Голосе Пограничья» вывалил всё расследование разом – схемы, фамилии, цифры до копейки. Веденеева кинула в Пульс ролик на минуту, и к утру его пересмотрели сотни тысяч раз – больше, чем читало любой мой указ за месяц. Иногда мне всерьёз думалось: зря я учился держать речь перед войском. Надо было – перед магофоном.

А лучшее я приберёг напоследок. Похоронный промысел вписали в аудиторский реестр Артёма, и серая зона, что годами кормилась впотьмах, оказалась под лампой – видать каждую мокрицу. Я-то полагал Владимир вычищенным до самого дна. Однако систему мало возвести, её надо планомерно достраивать, иначе преступник отыщет в ней щель раньше тебя.

Алексея Дорохова я вызвал под вечер, когда суета улеглась.

Давний приятель прежнего Платонова, человек из той жизни, которой я не жил, но память о которой досталась мне в наследство вошёл бочком, мял в руках шляпу и долго не знал, куда деть глаза.

– Прохор, я ведь поблагодарить, – начал он. – За деньги, за всё… Я и не верил уже, что накажут их…

– Не за что благодарить, Лёша, – остановил я его. – Ты показал нам дыру, которую мы проглядели. Это ты нам услугу оказал, а не я тебе.

Он замолчал. Постоял, разглядывая меня так, как разглядывали уже многие из старой жизни Платонова: искал в моём лице прежнего Прохора, того недалёкого, но обаятельного юношу, с которым пили вино и обсуждали мироздание. Не находил. Зато нашёл что-то иное, и этого ему, похоже, хватало.

– Ты изменился, Прохор, – сказал он наконец, тихо.

Ты даже не представляешь насколько.

– Все меняются, Лёша, – ответил я вслух.

* * *

Две недели в дороге, и каждое княжество оборачивалось для барона Пожарского отдельным миром, со своим норовом и своими болячками.

Кострома встретила его сносными казармами и новеньким, ещё пахнущим оружейным маслом вооружением. Полковник Златоусов держался подчёркнуто холодно, цедил слова сквозь зубы и всем видом давал понять, что заезжему барону тут не рады. Костромских Стрельцов до реформ гоняли конвоем при купеческих караванах, и привычка въелась в людей: сытые, исправные и насквозь невоинственные, точно сторожевые псы, которых годами кормят, а с цепи не спускают ни разу.

Смотр Синеус устраивать не стал и отчётность ворошить не полез. Пройдясь по плацу первого же полка, он первым делом подошёл к облезлому караульному псу, на которого шикнул пробегавший мимо офицер, потрепал зверя за ухом и склонился к ближайшему рядовому.

– Как звать? – спросил он, кивнув на собаку.

– Дымок, вашбродие, – растерялся боец.

Кличку пса Синеус запомнил сразу. Имена офицеров выучит после, если они того стоят. Так повелось ещё в той жизни: полк, где пинают собаку и кормят солдата гнилью, побежит первым, и правило это, выведенное кровью, надёжнее любого устава. Он обошёл двор, поскрёб пальцем котлы, заглянул в миски, перекинулся парой слов с рядовыми. Те разговорились охотно, к концу первой минуты уже перейдя на «ты». Когда молодой сержант принял эту простоту за разрешение фамильярничать и брякнул что-то лишнее, Синеус, не повышая голоса и не меняясь в лице, обронил одну короткую фразу. Сержант смолк на полуслове, подобрался, расправил плечи. Дистанция вернулась на место без окрика и без обиды.

Ярославль оказался другим. Казармы там стояли в аварийном состоянии, зато ремонт уже кипел вовсю и не первую неделю, а полковник Дьяков лучился обходительностью, под которой угадывалась пустота, как под свежей штукатуркой угадывается гнилое бревно. Ярославских Стрельцов прежняя власть превратила в личную охрану бояр, окраинные деревни побросали, и крестьяне там гибли десятками от тварей. Сейчас этого уже не водилось, и всё же память о позоре висела в воздухе, и люди отводили глаза.

Один пожилой сержант, прознав, что барон самолично объезжает все полки до единого, хмыкнул в седые усы:

– Первый начальник, что до нас доехал, а не по магофону спросил, как служба.

Муром Синеуса порадовал. Следы войны с Владимиром там уже зарубцевались, ведь недоумок князь Терехов додумался кинуть своих Стрельцов против армии Владимира. Вдобавок боевого духа у людей было побольше, чем у соседей. Эти дрались всерьёз и знали цену порядку. Полковник Терентьев встретил барона по-деловому, без расшаркиваний и без холода, и оказался единственным из всех, с кем разговор сразу пошёл о тварях, маршрутах и потерях.

Суздаль обдал привычной расхлябанностью: запущенность, бумаги трёхмесячной давности, наследие дряблой тюфякинской руки, которую только-только взялись выправлять. Капитан Вафин, командир суздальской роты Стрельцов, лишь мямлил и отводил глаза, когда речь заходила о найденных нареканиях.

Зато Гаврилов Посад, притиснутый к самому Пограничью, оказался компактным и злым, как и положено месту, где Стрельцам каждый день напоминают, зачем они вообще существуют на свете. Стычки с Бездушными шли там еженощно, и забыть своё ремесло никто не успевал. Майор Веремеев держался сдержанно, но по взгляду читалось ясно: ждёт не разговоров, а конкретики.

Синеус нигде не командовал, не требовал и не закатывал разносов. Смотрел, слушал, записывал, вертя в свободной руке потёртую медную копейку. С рядовыми выходило куда теплее, чем с офицерами, и про тварей, про тропы, про снаряжение солдаты выкладывали ему то, чего полковники предпочитали не выносить из штабов. А командиры, глядя на это, успокаивались. «Ездит, записывает, ну и пусть себе, – читалось на их лицах. – Бумажный генерал, блатной выскочка при княжеской милости».

Тем временем перед бароном разворачивалась настоящая беда, ради которой Платонов его и поставил. Сведения от егерей и дозоров приходили в шести разных форматах, никто их между собой не сводил, и каждое княжество глядело только в собственный огород. Три гнезда на стыке Костромы и Ярославля не значились вообще нигде: оба полка дружно числили этот клочок леса чужим сектором и спихивали друг на друга. Твари там плодились в тишине и покое, не отмеченные ни единой бумагой.

Чтобы залатать прореху, Синеус разослал командирам запросы: патрульные данные, карты гнёзд, сводки потерь. Запросы ушли. Ответы поползли обратно по капле.

Владимирский полк прислал всё, но с задержкой в несколько дней; Гаврилов Посад тоже всё, однако через неделю. Муром завалил уточняющими вопросами, оттягивая выдачу, а Ярославль отдал половину и «запамятовал» вторую. Кострома сослалась на секретность и потребовала личного запроса от князя. Суздаль откопал бумаги трёхмесячной давности и гордился уже тем, что вообще что-то нашёл.

На бюрократическую неразбериху это не походило. Синеус навидался такого в той жизни и узнавал почерк с лёту. Эту войну он уже разгадал: тут не стреляют, тут побеждают тоньше – пришлют запрошенные бумаги, но не все, и не сегодня, и желательно с ошибкой в третьей графе. От приказа полковники не отказывались – исполняли его так медленно и так бестолково, что приказ терял всякий смысл, оставаясь при этом формально исполненным. Согласованное сопротивление, тихое, без единого открытого выпада.

Первым делом захотелось пожаловаться Платонову. Эту мысль Синеус отмёл, едва она поднялась. Побеги он сейчас к брату за подмогой, и подтвердит ровно то, что о нём шепчутся по штабам: ставленник на синекуре, который при первой же проблеме мчит под крыло покровителя. Так доверия не заработать вовек.

Тысячу лет назад, будучи семнадцати лет от роду, он принял под начало таких же упрямых бородатых десятников и сотников, что смотрели на брата конунга, как сопливого щенка. Тогда он начал с того, что сам, первым, повёл передовой отряд в ночную свалку. К исходу третьей битвы они перестали видеть в нём помеху. Здесь творилось то же самое, разве что битвы пока не подвернулось. Битву Синеус добудет позже. А покамест стоило обойтись малой кровью.

Он сел и набросал Огневу короткую депешу, обдумывая каждое слово:

«Полковник, полки делятся сведениями неохотно. От старшего товарища просьба прозвучит весомее моей. Поможете – буду должен. С уважением, барон Пожарский».

Ход был тонкий. Вместо того чтобы давить сверху отсутствующим авторитетом, Синеус обращался к Огневу как к профессионалу и неформальному вожаку всей этой своры. Василий Евгеньевич мог и пропустить просьбу мимо ушей. Только тогда он сам взваливал на себя ответственность за дыры в обороне шести земель, а уж этого старый служака позволить себе не мог.

Через три дня документы пошли. Не все и не разом, но для работы хватило. Синеус разложил перед собой первые сведённые карты, отыскал взглядом тот самый ничейный клин на стыке Костромы и Ярославля и придавил его монетой к столу.