Текст книги "Император Пограничья 26 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

В шестнадцать, когда убили отца, она ночами представляла, как топит ярославских бояр-предателей в Волге, одного за другим, лицом в чёрную воду, и засыпала под эту картинку с улыбкой на губах, как от колыбельной. В двадцать два, уже командуя Волками, она утопила по-настоящему: один из бойцов сдал за деньги врагам информацию о готовящейся операции, и двое из-за этого не вернулись. Ярослава велела привязать камень и столкнуть с моста при всём отряде. С тех пор знала за собой эту черту и держала её на привязи.

Тогда это были враги, и она знала, за что хочет пролить их кровь, а сейчас – дураки, которые попадали ей под руку ровно в тот миг, когда хотелось убивать. Отпусти она поводья, и зальёт кровью шесть княжеств не ради порядка, а чтобы заглушить собственный ужас. Как бестолковый правитель казнит гонцов с дурной вестью, лишь бы та весть перестала быть правдой.

Она открыла рот, и в эту секунду Крылов поднял руку.

Начальник стражи молчал последние несколько минут, пока все говорили, а теперь заговорил другим голосом, уже без казённой отстранённости, каким говорят не перед начальством, а перед человеком, которому доверяют.

– Всё, что мы видим, – мелочь. Шубины, писари, пьяные офицеры в трактирах. Шавки. Меня беспокоит другое. Потёмкинская сеть. Князь Потёмкин старательно выстраивал паутину: агенты, информаторы, завербованные чиновники, дворяне, которые тянулись к нему и ненавидели Платонова. Ландграф Черкасский подтвердит, Потёмкин работал и по Костроме, и по Мурому.

– Подтверждаю, – раздался голос Тимура из магофона.

– Потёмкин-старшй мёртв, – продолжил Крылов. – Сеть – нет. Она залегла на дно, затаилась. Ни один из по-настоящему серьёзных людей пока головы не поднял. Вопрос – почему? Либо они умнее Шубина и ждут. Либо их нет. В это я не верю.

Ярослава разжала пальцы, которые, оказывается, последние две минуты впивались в подлокотник.

– Моё предложение: не давить, – Крылов подался вперёд. – Давить точечно, тихо, не обнаруживая системной реакции. Пусть мелкие крикуны считают, что власть растерялась, пусть лают погромче. Если среди затаившихся потёмкинских людей сидит кто-то серьёзный, он увидит эту мнимую слабость и решит, что час пробил. Высунет голову, и тогда мы его выдернем из воды – не шестёрку с заставы, а крупную рыбину.

Коршунов покосился на Крылова и молча кивнул.

– Мои люди на местах, всё фиксируют. Дайте время – картина сложится.

Стремянников дёрнул щекой.

– Хорошо, – произнесла Ярослава. – Ждём. Пускай мыши думают, что кот не вернётся.

Крылов был прав. Она за его правоту ухватилась, как за повод не сорваться, потому что повод этот ей был нужен позарез, хотя за столом об этом не догадывался никто.

Ягужинской и Самойловой нужно сообщить отдельно, решила Ярослава. Не чтобы успокаивали, а чтобы подыгрывали: пусть пресса чувствует неуверенность, пусть молчание власти выглядит растерянностью, а не расчётом. Когда крупная рыба высунется, Ягужинская поможет поджарить её одним заголовком.

Безбородко и Черкасский отключились, Коршунов испарился, Крылов сгрёб папки, Стремянников вышел последним, притворив дверь. Черкасскому надо написать, подумала Ярослава. Вышвырнул боярина при двенадцати свидетелях, защищая честь её мужа и её самой – за такое благодарность объявляют, а не жалобы рассматривают.

Если Прохор вернётся… когда вернётся, одёрнула она себя, он должен застать жизнеспособное княжество, а не его руины.

В соседней комнате захныкал Михаил. Ярослава поднялась, прошла к колыбели и склонилась над сыном. Тот уже затихал, раскинув ручки, с невозмутимой серьёзностью трёхмесячного человека, убеждённого, что мир устроен правильно и надёжно. Она поправила одеяло, положила ладонь ему на грудь и стояла так, чувствуя под пальцами частое ровное биение крохотного сердца.

– Вернётся, – сказала Ярослава шёпотом, и сама не поняла, кому говорит: сыну или себе. – Он вернётся.

Глава 4

Утром второго дня я собрал ближний круг в гостиной резиденции и провёл короткое совещание, а когда все разошлись, остался за столом. Вчерашний разговор с Ярославой не отпускал. Её голос в магофоне, первые минуты ровный, будто выступает перед Боярской думой, а потом дрогнувший и оборвавшийся, когда эмоции вышли наружу. Дыхание в трубке, частое и рваное. И тихое: «Когда же ты вернёшься?..». Две недели без связи, слухи о моей гибели, шесть княжеств на её плечах, грудной ребёнок на руках, и ни единого подтверждения, что муж жив. Ни словом меня не упрекнула. Золотая женщина…

После совещания направился в резиденцию Хранительницы, которая за месяц изменилась до неузнаваемости: трещины по фасаду от ударной волны Абсолюта, заколоченные фанерой окна восточного крыла, запах сырой штукатурки и везде рабочие в перемазанных куртках, волочившие доски и мотки кабеля. Караульные у двери кабинета стояли с зачарованными автоматами детройтского производства, компактными, с рунной гравировкой на стволах, и по их лицам было видно, что десять дней осады не прошли даром.

Мари-Луиз ждала за рабочим столом, заваленным чертежами и донесениями, с боевым браслетом на запястье и медальоном-койотом поверх воротника рабочей рубашки. Непрерывный кризис подобного масштаба перемолол бы кого угодно, и по осунувшемуся лицу Хранительницы, по теням под глазами, которые не мог замаскировать ни ровный загар, ни тушь, было видно, какую цену она заплатила за эти недели, от появления Абсолюта до расчистки завалов.

Поднявшись из-за стола, она приветливо улыбнулась мне.

– Князь Платонов, спасибо, что приехали.

– Мы же собирались закрыть давно назревший вопрос, – усмехнулся я, устраиваясь в кресле напротив.

Текумсе-Дюваль коротко хмыкнула и расстелила передо мной карту Детройта с разноцветной россыпью пометок. Красное, много красного: зоны разрушений, просевшие кварталы, мёртвые секторы. Синие и жёлтые крапины терялись в этом багрянце, и картина складывалась кислая, если не сказать, угрюмая.

– Западная стена, – палец Хранительницы прочертил по карте рваную дугу. – Пролом сто двадцать метров. Рунные контуры выгорели по всей длине периметра, генераторы барьера мертвы. Полгода на восстановление, и это при лучшем раскладе.

Единственный направленный залп Хлада, расколовший барьер во время штурма, покалечил городскую инфраструктуру тяжелее, чем сотня человеческих осад по учебнику.

– Водоснабжение запада и севера, – Мари-Луиз перелистнула рапорт, – стоит. Трубы полопались от аномального холода, распределительные узлы промёрзли до основания, дешевле снести и выстроить с нуля. Два литейных двора из четырёх получили конструктивные повреждения. Генераторы южного сектора тянут на аварийном режиме.

Она выдержала паузу, прежде чем произнести последнюю цифру.

– Двадцать три тысячи человек без крыши над головой. Временные лагеря в промышленных ангарах и на территории государственных складов.

Цифры, мягко говоря, не радовали. Детройт утратил не армию, а значительную долю того, что делало его Бастионом, и на восстановление требовались ресурсы, которых у Хранительницы попросту не хватало.

– У меня есть предложение, – произнёс я, откинувшись в кресле. – Сумеречная сталь. Скажем, двести тонн в течение месяца, для ремонта стен, укреплений, силовых контуров. Вы знаете этот материал: в разы плотнее обычной стали, устойчив к некроэнергии, для защитных конструкций лучше ничего не придумали. Сверх того готов прислать инженерную группу, десять человек с опытом фортификации. Поставки порталом, как только согласуем расписание.

Хранительница скрестила руки на груди и откинулась назад. Тёмные глаза прощупывали моё лицо, и я прекрасно знал, что она видит за щедростью: расчёт. Очень хорошо. Прятать расчёт за велеречивостью я не собирался.

– Вы понимаете, что принять это как подарок я не могу, – проговорила она ровно.

– Это и не подарок, – поправил я. – Детройт, способный защитить себя, ценнее для меня, чем Детройт, латающий дыры десятилетиями. Мне нужен крепкий союзник по эту сторону океана, способный поставлять мне вооружение в промышленных масштабах для войны с Бездушными, а вам нужны ресурсы, которые я в состоянии доставить. Арифметика нехитрая, – я крутанул ладонью в воздухе.

Пальцы Хранительницы побарабанили по столешнице. Потом Мари-Луиз качнулась вперёд, и в её голосе прорезалась лидерская нотка.

– Тогда позвольте ответить прямо, без торга. Сталь и инженеров Детройт примет с благодарностью. Детали обсудим позже. Однако речь не об этом.

Собеседница замолчала, и я уже собрался озвучить следующий вопрос, когда она заговорила снова, другим голосом.

– Вы спасли мой город, Прохор… Десять суток вы командовали обороной, зажгли речью двести пятьдесят тысяч горожан, убедим их сражаться, а не прятаться, и убили Абсолюта. Правитель, который проделал всё это, показав себя человеком чести, заслуживает от Детройта того, что мы до сих пор не продавали никому.

Выдвинув ящик стола, она положила передо мной папку с гербом Совета Двух Огней на переплёте.

– Эксклюзивный контракт на тяжёлое вооружение нашего производства, – Хранительница чуть наклонила голову. – РСЗО, бронетехника, экзоскелеты. Всё, что вы наблюдали в деле, и всё, что мы за пределы Бастиона не отгружали ни разу за всё время существования Бастиона. В обмен на Сумеречную сталь и долгосрочное партнёрство.

Раскрыв папку, я пробежал глазами перечень. РСЗО «Анимики», с боекомплектом, гром на языке оджибве. Средние танки «Каркажу», что в переводе с французского, значит «росомаха». Экзоскелетные комплексы «Вендиго» двух классов, запчасти, инструкторы. Грамотно составлено, каждая строчка со спецификацией и сроком поставки. Кроме уникальных позиций здесь присутствовали и более рядовые, те, что мы обсуждали ещё до штурма Чёрного Вигвама. Нужно будет показать всё это Вахлову, которого и брали для этой цели.

До меня дошёл масштаб жеста. Эти самые РСЗО и танки делали Детройт одной из самых зубастых крепостей континента, и технику от экспорта оберегали так, что посторонний никогда бы не получил к ним доступ, хоть потрать он годовой бюджет на взятки. Поэтому Меровинг и пытался забрать Бастион с потрохами. Монополия на тяжёлое вооружение равнялась монополии на выживание, и вот Мари-Луиз, зная, что я не направлю стволы против неё, сознательно распахивала передо мной свой арсенал.

– Мари-Луиз, – я закрыл папку и посмотрел ей в глаза, – я этого не забуду.

– Помимо заключения контракта, – Хранительница выпрямилась, – я безвозмездно передаю вашей делегации партию тяжёлой техники. Четыре «Анимики» в полном снаряжении, восемь «Каркажу», дюжину экзоскелетов «Вендиго». Погрузка начнётся утром.

Безвозмездная передача боевой техники от главы Бастиона иностранному князю. За минувшие десятилетия подобного не делал никто. Поступок правительницы, который знала цену содеянному и платила соразмерно.

– Принимаю. С благодарностью.

По лицу женщины скользнула короткая усмешка. Мы перешли к бумагам: Хранительница подписывала, я заверял, секретарь штемпелевал. Процедура растянулась на час, за который через кабинет прошли два клерка, военный советник и кто-то из инженерного корпуса с неотложным вопросом по трубопроводу в северном секторе.

Когда папки улеглись в сейф, Мари-Луиз помолчала, изучая меня тем взглядом, который я научился распознавать за время осады: Хранительница прикидывает, стоит ли произносить следующую фразу вслух.

– И последнее, – голос Хранительницы опустился на полтона, словно она прикидывала, насколько далеко можно зайти. – Программа Реликтовых улучшений вашего Бастиона… Я видела ваших гвардейцев в деле, князь. Обычные бойцы им и в подмётки не годятся. Детройт хотел бы провести своих людей через эту процедуру и готов обговорить условия.

Вопрос был неизбежен. Мои ребята, пропущенные через руки Зарецкого, покрошили за время осады столько Бздыхов, что местные ветераны пялились на них с плохо скрытым удивлением, и Мари-Луиз, при её хватке, не могла этого упустить.

– Обговорим. Присылайте перечень людей, согласуем график, я дам вам приоритетное окно.

Текумсе-Дюваль выдохнула, и в этом коротком выдохе уместилось разом облегчение, удовлетворёенность и усталость женщины, которая три недели не спала нормально, а теперь наконец-то решила последнее, что не давало ей расслабиться.

Поднявшись, я позволил себе ухмылку.

– Мари-Луиз, полагаю, это начало прекрасной дружбы.

Бровь Хранительницы поползла вверх. Потом она рассмеялась, негромко и совершенно по-человечески, и протянула ладонь.

– Надеюсь, князь Платонов. Очень на это надеюсь.

С торговой миссией, ради которой я пересёк океан, было покончено.

* * *

Церемонию Хранительница назначила на шесть вечера.

К этому часу центральная площадь Детройта преобразилась: сколоченные трибуны, ряды лавок, фонари со светокамнями, раскачиваемые ветром с Великих Озёр. Брусчатка, ещё неделю назад покрытая инеем от ауры Абсолюта, была вымыта и местами отполирована. Город всё ещё нёс печать осады: выбоины на фасадах, забитые досками витрины, столбы строительной пыли за крышами западного сектора.

Ради церемонии в город вернулись Арбитры, уже успевшие разъехаться кто куда, и Ишикава с двумя целителями из Сан-Франциско. Площадь набивалась народом быстро: солдаты, рабочие с заводов в заляпанных куртках, горожане, тащившие за руки детей поближе к трибунам. На помосте, по правую руку от Хранительницы, стоял я, и тысячи глаз, уставившихся на нас, давили почти физически. Фимбулвинтр привычно оттягивал бедро. Кираса из Сумеречной стали ловила вечерний свет. Слева от Мари-Луиз занял позицию Лавалле с каменной физиономией, а рядом Бижики, которая привычно прощупывала толпу менталистским чутьём, считывая настроения, как другие считывают заголовки газет.

Хранительница шагнула к переднему краю помоста в парадном тёмно-синем платье с серебряной вышивкой, бирюзовыми бусинами в волосах и неизменным медальоном на груди, и площадь стихла разом, будто кто-то выкрутил громкость.

– Два с половиной века назад вождь Обвандияг встал на этом месте, – голос Мари-Луиз разнёсся над площадью, – и произнёс знаменитые слова, которые мы высекли на его памятнике: «Мы победили один раз чудом. Следующий раз мы должны победить без чуда». С тех пор мы готовились ко второму разу. Строили стены, лили орудия, учили детей. И когда стены рухнули, когда лёд пополз по улицам и мертвецы поднялись из-под обломков, мы не стали ждать чуда.

Хранительница обвела площадь взглядом, задержавшись на литейщиках в первых рядах.

– Солдаты гарнизона бились на стенах, пока не кончались патроны, а потом дрались врукопашную. Рабочие литейных дворов трудились день и ночь, создавая оружие. Женщины таскали раненых через половину города, когда лазарет оказался отрезан. Мальчишки, которым полагалось сидеть в подвале, носили боеприпасы на позиции. И к нам пришли союзники, которые могли не приходить, из-за океана, с севера, с юга, и встали рядом, и сражались за город, который не был их домом.

Хранительница выдержала паузу, дав словам осесть, и когда заговорила снова, голос стал тише, жёстче. Назвала число погибших. Назвала число раненых. Перечислила разрушенные кварталы и то, что восстанавливают в первую очередь, не заглядывая в бумажку, потому что всё это, видимо, и без бумажки стояло у неё перед глазами. Поблагодарила союзников и гарнизон и объявила церемонию награждения.

Первое имя, прозвучавшее с помоста, принадлежало мертвецу.

Анатолий Велеславский, награждается посмертно. «Медаль Двух Огней и Крест Обвандияга за боевые заслуги и исключительную доблесть, приведшую к уничтожению Абсолюта». Площадь замерла на минуту, а я вспомнил Железную корону, в которую он влил большую часть резерва. И хотя старик нарушил план, злиться на него я не мог. Шесть десятков лет Велеславский ждал врага, достойного его полной силы, и наконец дождался. Мотыльки не созданы для того, чтобы облетать пламя, они рождены не для этого.

Все остальные Арбитры получили лишь медаль, но не крест. Фон Герсдорф взошла на помост следующей, негнущаяся, с укороченным левым рукавом мундира и свежим маго-техническим протезом, заменившим руку от локтя до кончиков пальцев. Конструкция из Реликтовых шарниров с рунной набивкой, сотворённая в Сан-Франциско, шевелила пальцами так, будто родилась вместе с баронессой. Магическое протезирование в тамошнем Бастионе, по слухам, вытворяло с человеческим телом поразительные вещи, и, глядя на то, как Клара стискивает руку Хранительницы новенькими механическими пальцами, я этим слухам поверил безоговорочно. На физиономии баронессы при этом читалось ровно столько же воодушевления, сколько при получении квитанции за починку сапог.

Висконти сменил её на помосте, и знакомая плутоватая ухмылка, при виде которой хочется пересчитать монеты в кармане, мелькнула даже сейчас, когда итальянец с достоинством кланялся. Де Монтескьё щурился на закатное солнце с оскорблённым видом, но медаль взял молча и с коротким кивком. Токугава, полная ему противоположность, взлетела на помост вприпрыжку, стиснула награду у груди и поклонилась в пояс, и по площади прошёл тёплый смешок. Потом они пошли один за другим, быстрее: аль-Хаттаб тяжело склонил бритую макушку, Бхатт крутанул медаль в пальцах, разглядывая на свет, Уртадо попробовал свою на зуб, вызвав в первых рядах гогот, а Диалло забрала награду и сгинула так бесшумно, что я моргнул и потерял её из виду. Последним доски помоста затрещали под Хауглундом, и норвежец взял руку Хранительницы двумя пальцами, будто тонкостенный стакан.

Потом Мари-Луиз повернулась ко мне.

– Князь Прохор Платонов, – её голос перекрыл ветер с озера. – Медаль Двух Огней за боевые заслуги и выдающийся вклад в безопасность Бастиона. Крест Обвандияга, высшая военная награда Детройта, за исключительную доблесть и уничтожение Абсолюта.

Я шагнул к ней. Она прикрепила медаль к кирасе, следом крест на тёмно-синей ленте, тяжёлый, из незнакомого металла с профилем Обвандияга в военном головном уборе на аверсе. Площадь рявкнула, и рёв четверти миллиона глоток, в котором смешались облегчение и слёзы, ударил в грудную клетку, как отдача от выстрела.

Затем Хранительница вызывала наших: гвардейцев Федота, Сигурда, Василису, рыцарей Дитриха, Лесных Стражей Хольгерссона, стрелков Эстлунда, капитана Аветисяна и его горцев, Строганова и Шуйского. Каждый получил свою медаль, и перечислять формулировки смысла не было, все они сводились к одному: дрались за чужой город, как за свой.

Стефана Пожарского Хранительница вызвала отдельно, и формулировка прозвучала весомо: «За исключительный героизм в рейде против Глашатаев, за многократное спасение союзных бойцов ценой собственного здоровья, за личную доблесть при обороне стен Детройта».

Синеус поднялся на помост, встал перед Хранительницей, как стоят на построении, и принял медаль с лицом человека, которого награждают за то, что он считает обычной работой. Мари-Луиз задержала его ладонь на секунду дольше и заглянула ему в глаза.

Бёрк, почти полностью поправившийся, получил крест за оборону лазарета и бой с Хладом. Ишикава с целителями удостоились Медали Ваавийатаноонг, и когда Мари-Луиз огласила формулировку на оттава, площадь откликнулась одобрительным гулом.

Последним шло поминовение. Хранительница зачитывала имена. Велеславский. Митрофан. Захар. Мои люди, обращённые некроволной в Трухляков и упокоенные моей собственной рукой. Солдаты гарнизона, не вернувшиеся со стен. Рыцари Дитриха, оставшиеся в мёртвой зоне. Мирные жители, ушедшие от голода, холода и Бездушных. Перечень читали три минуты, и площадь молчала так, что слышен был ветер с озера Эри.

* * *

К восьми вечера Мари-Луиз распорядилась накрыть столы в своей резиденции, и тот превратился в нечто среднее между штабной столовой и банкетом: длинные деревянные столы буквой «П», канделябры из запасников, разнокалиберная посуда.

Я занял центр длинного стола. По правую руку Дитрих, по левую Синеус. Впервые брат находился рядом со мной не на отшибе, не в тени, а в ближнем кругу, на виду у всех. Брат сидел прямо, положив кисти на стол, и по его лицу трудно было прочесть что-либо, хотя я замечал, как пальцы то и дело теребят край салфетки.

Василиса с Сигурдом устроились через пару мест от нас. Швед положил руку на спинку стула Голицыной, давая понять всем остальным, что на эту девушку не стоит даже смотреть, не то что флиртовать. Княжна порозовела, в зелёных глазах мелькнул задорный блеск.

Федот сидел с гвардейцами в дальнем конце, и держался он с достоинством, которое одинаково годится и для парадного обеда и для тризны, потому что среди его людей двоих недоставало, и пустые места бросались в глаза громче любых речей. Хольгерссон расположился рядом с Эстлундом. Два северянина уже обменивались фляжками, и судя по запаху, содержимое к детройтскому кофе отношения не имело.

Арбитры заняли отдельную секцию, но граница просуществовала минут десять. Токугава пересела к гвардейцам Федота, и оттуда покатился её звонкий голос, скачущий с темы на тему со скоростью, от которой собеседники не успевали моргать.

– А вот у нас в Хэйан-кё молнию ловят в бамбуковые стержни! – долетело от неё через полстола. – Нет, серьёзно! Бамбук, если его правильно обработать…

– Госпожа Токугава, а правда, что вы можете убить человека рукопожатием? – встрял кто-то из гвардейцев.

– Только если он мне не нравится! – хохотнула она.

Уртадо подсел к шведу и норвежцу, с ходу принявшись задирать второго.

– Торвальд, ты же клялся, что если я переживу этот рейд, научишь меня воздушной магии.

Норвежец гулко хмыкнул.

– Я обещал тебе налить, а ты перепутал. Склероз, наверное.

– Я тебя моложе на лет на пятнадцать.

– Тем хуже для тебя: старческий маразм в таком возрасте.

Аль-Хаттаб, как водится, отсел в сторону. Чашка чая, мелкие глотки, прикрытые веки. Вокруг него могли палить из пушек, а бритая голова не дрогнула бы, покуда чай не допит.

Фон Герсдорф, игнорируя всех, выложила протез на стол, согнула-разогнула пальцы, согнула снова, ковырнула ногтём вилку, подвигала ею и удовлетворённо хмыкнула. Баронессу потеря руки, похоже, занимала скорее технически, чем эмоционально, и глядя, как она гоняет вилку по скатерти механическими пальцами, я проникся к маго-техникам из Сан-Франциско уважением, какое обычно приберегаю для хороших оружейников.

Тосты начались незамедлительно: за мёртвых, за живых, за стены, которые устояли, и за те, что нет. Кто-то поднимал бокал за Детройт, кто-то за дорогу домой, Бьёрн предложил выпить за удачу и немедленно затянул застольную, а Торвальд и Гуннар подхватили таким басищем, что на столе загремела посуда. Через час зал потонул в гвалте: десятки голосов вперемешку, спиртное лилось, и граница между Арбитрами, местными и нашими растаяла окончательно.

Синеус за весь вечер не обронил ни слова. Сидел, крутил кружку, слушал. Хохот Уртадо, звон посуды, чья-то похабщина с дальнего конца стола, которую Токугава перебила задорным возмущением и тут же сама расхохоталась. Я видел, как у брата разгладилась складка между бровей, та самая, которая не исчезала ни в бою, ни во сне.

– Ну? – я толкнул его локтем, негромко.

Синеус скосил глаза.

– Чудно, – и помолчал, оглядывая зал. – Двадцать лет за решёткой. Отвык от того, что вокруг бывают живые люди, которые жрут, пьют и ржут над ерундой.

– Привыкнешь.

– Может, – он покрутил кружку ещё раз и ухмыльнулся, криво, – Хранительница ловко загнула, когда вешала медаль. «Многократное спасение жизни союзных бойцов ценой собственного здоровья». Звучит занятно. А если перевести на человеческий, у меня просто не получается сдохнуть.

Я глотнул из своей кружки, прежде чем ответить.

– Регенерация не заставляла тебя вставать между Бздыхом и соратником. Это ты сам решил.

Синеус дёрнул углом рта, то ли усмешка, то ли гримаса, и ничего не ответил.

Мои же мысли вернулись к дому, потому что завтра утром нам предстояло отправиться обратно за океан.

* * *

Авксентий Мамонтович Шубин трое суток вышагивал по усадьбе из угла в угол, скрипя рассохшимися половицами, прежде чем дозрел.

Идея проклюнулась в тот день, когда купец Зиновьев пересказал слухи о гибели Платонова. Шубин тем же вечером перебрал водки и ляпнул за столом «теперь-то поживём», а наутро, протрезвев, обнаружил, что ляпнутое не кажется ему глупостью, а, напротив, обрастает деталями и приобретает очертания замысла. Три деревни и полтора десятка сочувствующих помещиков – недурно, но для коалиции мало. Требовался вес, сеть и громкое имя.

Имя существовало одно: Потёмкин.

Сидя в продавленном кресле у себя в кабинете, разглядывая на стене потемневший портрет деда, Авксентий Мамонтович рассуждал в меру своих весьма скромных способностей. Потёмкин-старший был единственным, кто по-настоящему противостоял Платонову. Деньги, связи, чиновники на жалованье, люди по всему Содружеству, которые слушались одного щелчка пальцев. Пускай сам князь мёртв, пускай его репутацию измазали так, что не отмоешься, но инфраструктура никуда же не делась. Деньги не испаряются, связи не обрываются щелчком пальцев. Где-то ведь всё это лежит, ожидая того, кто протянет руку и поднимет.

Тот факт, что вся эта инфраструктура не помогла Потёмкину ни одолеть Платонова, ни уцелеть самому, Авксентия Мамонтовича не смущал. Шубин вообще редко задерживался на мыслях, портивших ему настроение. Князь проиграл, потому что действовал в одиночку. Теперь дворянство объединяется, и расклад будет совсем иным.

Простой народ, разумеется, проклинал потёмкинское имя: искусственный Гон, обезлюдевшие деревни, многочисленные жертвы. Мужичьё привыкло судить о вещах, которых не разумеет. Потёмкин использовал подходящие инструменты ради достижения целей, как поступает любой князь. Что несколько деревень обезлюдело – так война есть война. Грязные руки и политика ходят парой во все времена. Мужиков бабы ещё нарожают. А Потёмкин был силой, и его наследие никуда не подевалось.

Авксентий Мамонтович принял решение.

Из сундука был извлечён отцовский камзол. Наименее износившиеся сапоги, купленные ещё при батюшке Тюфякина на ярмарке, начищены до блеска. Конюху Игнату велено готовить припасы в дорогу. Жене, было объявлено, что глава семейства отбывает «по важному делу» в Смоленск. Жена расспрашивать не стала, а только вздохнула с облегчением. Наверное, показалось.

Дорога растянулась на двое суток: порталом в Гавриловом Посаде Шубин принципиально не воспользовался, потому что, как он объяснил жене, «нечего кормить платоновский Бастион нашими деньгами. Правда, денег на билет у него всё равно не имелось, поэтому пришлось садиться на грузовой конвой. По вечерам на постоялых дворах он репетировал перед зеркалом речь, которую намеревался произнести перед Потёмкиными. Речь начиналась словами 'Ваша Светлость» и оканчивалась патетическим призывом к «объединению лучших сил дворянства», а середина менялась от вечера к вечеру, потому что Авксентий Мамонтович к утру забывал, что придумал накануне.

В результате в Смоленск он въехал основательно пропылённый, в помятом камзоле, со стойким убеждением, что вершит историю.

* * *

Приёмная канцелярии молодого князя Кирилла Потёмкина занимала вытянутую залу на первом этаже смоленского Кремля: светлые стены, высокие окна, паркет с неброским ковром, ряд стульев вдоль стены и секретарский стол у входа в коридор. Сам секретарь, молодой человек в безукоризненном костюме с аккуратным пробором, предложил гостю подождать и вернулся к бумагам.

Шубин ждал второй час.

Повторно начищенные сапоги жали, камзол давил в животе, а латунные пуговицы, казавшиеся ему величественными в зеркале постоялого двора, здесь, среди смоленской мебели красного дерева и неброской потёмкинской роскоши, выглядели тем, чем и являлись: побрякушками провинциального помещика, нарядившегося не по чину.

На соседнем стуле скучал чиновник, ожидавший утверждения каких-то бумаг. Шубин, органически неспособный молчать, принялся излагать ему всё подряд: что во Владимире рушится порядок, что Платонов сгинул в «заморщине», что дворяне сплачиваются и скоро покончат с «мужицким правлением», и что он, Авксентий Мамонтович, представляет суздальское дворянство и прибыл по делу государственной важности. Чиновник таращил глаза и не перебивал, то ли от испуга, то ли заподозрив в соседе помешанного.

Боярин уже охрип от рассказов, когда в дверях приёмной возникла женщина в тёмном закрытом платье, при виде которой секретарь вытянулся так, как не вытягивался при иных посетителях. Лицо у неё было спокойное, правильное и совершенно неподвижное.

– Кирилл Илларионович занят государственными делами, – произнесла она негромко. – Мария Романовна Потёмкина, рада знакомству. Я могу выслушать дорогого гостя, если он не возражает.

Шубин не просто не возражал. Шубин расцвёл, как отменно унавоженный куст шиповника. Чувство собственной важности его раздулось до невообразимых масштабов, точно горловой мешок у жабы в брачный сезон: сама княгиня вышла его встретить! Авксентий Мамонтович вскочил, поклонился, едва не боднув опешившую вдову, и засеменил за ней в малую гостиную.

Княгиня провела его в малую гостиную, обставленную скупо: круглый столик у окна, два кресла, фарфоровый сервиз, который горничная наполнила чаем, пока Мария Романовна усаживалась напротив гостя, сложив руки на коленях.

Шубин выложил всё как на духу.

Чтобы хранить секреты, для этого необходимо понимать, что именно является секретом, а Авксентий Мамонтович утратил эту способность давным-давно, если она у него вообще когда-нибудь водилась. Он рассказал про обиды: аудиторы Стремянникова снесли заставу, зятю Аркаше указали на дверь, платоновские чиновники рыщут по деревням, суют нос в каждую бумагу. Назвал имена сочувствующих поимённо: Рябов из Заречного, братья Протасовы из Ильинского, пара людей из Владимира, бывший офицер из Ярославля. Описал планы «движения за возврат старых порядков» с такой подробностью, будто оглашал учредительный протокол. Хулил Платонова без разбора: «мужик на троне», «выскочка», «тиран», «разоритель». Размахивал руками, расплёскивая чай из блюдца.

Когда же княгиня попробовала направить этот несвязный поток в чёткое русло и спросила, чего же он от неё хочет, боярин раздухарился и предложил ей «возглавить» движение, а если не возглавить, то хотя бы «дать имя», ведь память покойного мужа, справедливость его борьбы и наследие рода Потёмкиных обязывают.

Мария Романовна слушала. Кивала в нужных местах. На её лице не изменилось ровным счётом ничего, и попробуй разбери, кивала она из сочувствия или с вежливостью человека, дожидающегося, пока проситель выговорится.

– А кто ещё из суздальских бояр разделяет вашу позицию? – осведомилась она, поднося чашку к губам.