Текст книги "Император Пограничья 26 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

– Над ними нужен человек, который возьмёт то, что уже работает, и выстроит на этом фундаменте общую оборону. Свяжет Стрельцов, армию, оружейные производства и гражданские структуры в единый механизм.

Синеус затушил сигарету, вдавив окурок в дно пепельницы.

– Расскажи, как ты это видишь.

– Единое командование Стрельцами шести княжеств и всех, что добавятся позже. Огнев остаётся на Владимирском полку, Панкратов продолжает натаскивать личный состав, а ты превращаешь шесть полков в один корпус. Сам решаешь, где усилить границу, откуда перекинуть роту, какой резерв попридержать до лучших времён. Тактика и протоколы – единые, чтобы владимирский Стрелец мог встать плечом к плечу с костромским без суточной притирки.

Синеус провёл большим пальцем по подбородку.

– Пока звучит как строевая координация. Для этого не нужен я. Дальше?

– Дальше начинается то, чего сейчас нет вообще.

Я сел обратно, и голос мой ожесточился, потому что следующая часть была главной.

– Знаешь, что происходит, когда я уезжаю? Всё замыкается. Полковнику нужна артиллерия – он ждёт, пока я возьму магофон. Стрельцам нужны патроны – заявка гниёт у Белозёрова, потому что я не расставил приоритеты. Ярославские Стрельцы обнаруживают гнездо на границе с Костромой и запрашивают подкрепление. Костромской полковник отвечает, что это не его сектор. Запрос уходит наверх, ко мне, а я за океаном. Гнездо тем временем живёт и плодится. Людей жрут, пока депеша ползёт по цепочке. Мне нужен кто-то, на ком это замкнётся вместо меня. Полковники мотают нервы ему. Заявки оружейникам поступают от него. Армейский резерв выступает по его запросу, без ожидания, пока я вернусь из Детройта или ещё откуда-нибудь. Предупреждение местным властям – за сутки, а не за четверть часа до того, как тварьё полезет через частокол. Этот «кто-то» – ты.

Синеус кивнул, пальцы левой руки едва заметно побарабанили по колену.

– И последнее, – я ткнул пальцем в карту за его спиной. – Аналитика. Каждое княжество граничит со своим куском Пограничья, и в каждом княжестве тварьё ведёт себя чуть-чуть по-разному. Сейчас данные лежат разрозненными пластами у местных егерей, и никто не складывает из этих кусков общую картину. Ты – сложишь. И, что важнее, ты прочтёшь то, что ни один штабной аналитик прочесть не в состоянии, потому что не соприкасался с той стороной. «Течение», «тихие периоды», инерцию орды после гибели Кощея, манеру Того-кто-за-Гранью переключать фокус с одного участка на другой. Этот язык знаешь только ты.

Брат молчал.

– Помимо прочего, – продолжил я, – нам нужно создать единый тренировочный центр для новобранцев. Его возглавит Панкратов. Сейчас тренировки идут на местах, и Ефрему Кузьмичу приходится мотаться из княжества в княжество, прививая новые методики, выгоняя хапуг-интендантов, чиня дырявые казармы и добывая инвентарь.

Этим он напоминал отца многодетного семейства, обнаружившего у одного отпрыска понос, у другого золотуху, а у третьего режущиеся зубы.

– Проще собрать всё в одном месте, нанять лучших инструкторов и пропускать через центр всех новобранцев и всех проходящих переподготовку Стрельцов из присоединяемых территорий.

– Бумажную работу кто потянет? – Синеус щёлкнул пальцами. – При таком масштабе хозяйственная нагрузка утроится.

– Для этого создаётся Стрелецкий приказ. Глава приказа заберёт себе бумагу и хозяйственную возню, чтобы ты не захлебнулся в накладных и сметах. Мне нужен туда человек, который и стрелецкую кухню знает, и с чиновничьим племенем умеет разговаривать. Подберём вместе.

Брат поскрёб щетину и уточнил:

– Кому подчиняюсь?

– Мне напрямую, – я загнул палец. – Все шесть Стрелецких полков в твоём оперативном подчинении по вопросам Бездушных. Если тебе понадобится армейский батальон, дёргаешь сам, не ждёшь, пока я освобожусь. Оружейники отрабатывают твои заявки на снабжение Стрельцов в первую очередь. Местные власти, бояре, ландграфы, князья, обязаны передать тебе всё, что знают о тварях в округе, и если ты скажешь «эвакуируйте деревню», они эвакуируют.

Помолчав, я дал ему секунд пять на то, чтобы уложить услышанное.

– Короче говоря, я сгружаю на тебя целый пласт, который до сих пор волок сам. Ты – второй после меня в военной вертикали, но только по части Бездушных. Армия, политика, княжеские дрязги – мимо тебя. Твоя забота, чтобы тварьё не жрало людей, и чтобы к тому дню, когда Тот-кто-за-Гранью ударит всерьёз, у нас была готовая к бою оборона от Волги до Оки, а не шесть гарнизонов, которые понятия не имеют, что творится за ближайшей рекой.

Синеус повертел пустую пачку в пальцах, смял и швырнул на стол.

– Девять тысяч Стрельцов, шесть полков, тренировочный центр и собственный Приказ, – перечислил он, загибая пальцы. – А я-то думал, ты попросишь что-нибудь сложное. Вроде бросить курить.

Я глядел на брата и думал о том, чего не произносил вслух. Эта должность давала Синеусу задачу, соразмерную его опыту и нраву. Он становился командиром с автономией и ответственностью, а не тенью при старшем брате, не безымянным приживалом без дела и смысла. Он увидит собственными глазами землю, которую не видел тысячу лет. Будет работать с живыми людьми вместо того, чтобы гнить в особянке. И у него появится цель, совпадающая с личной мотивацией: Бездушные сломали ему жизнь, превратили в Химеру, убили его руками старшего брата. Теперь он возглавит войну против них. Для человека с характером Синеуса ответственность такого калибра значила больше любой награды.

– Одна загвоздка, – он наконец заговорил, упёршись в меня взглядом. – Для всех прочих я никто. Человек без послужного списка. Бродяга, которого ты вытащил из ямы и усадил на свежевыдуманную должность. Ни репутации, ни звания, ни единого подчинённого, который видел бы меня в деле. Со стороны это выглядит как чистой воды кумовство, и попробуй докажи обратное. Прожжённые полковники и чиновники пошлют меня к чёрту, и правильно сделают.

Я усмехнулся.

– Рад, что ты это понимаешь.

– Значит, заранее знал, что спрошу?

– Заранее знал, что проблема есть. Как её решить, пусть у тебя голова болит. Ты командовал одной из моих армий тысячу лет назад и тогда тоже начинал с нуля, потому что тебе было семнадцать и единственным твоим достижением было умение осушить кувшин эля, не свалившись под лавку.

Синеус хмыкнул.

– Два кувшина. И у меня хотя бы была лошадь. Знаешь, лошадь внушает уважение. Может, начнём с лошади?

– Да хоть медведя ездового из цирка себе бери. Мне-то что.

– Медведь – это мощь… – мечтательно протянул брат.

– Сейчас у тебя хотя бы есть опыт, пусть и невидимый для посторонних. Тебе нужно доказать, что ты профессионал, а не бестолковый дилетант, и как именно ты это провернёшь, решать тебе. Со своей стороны я дарую тебе личное дворянство и титул барона за спасение моей жизни от Абсолюта под Детройтом. Чтобы местные дворяне хотя бы не кривили носы при знакомстве.

Я оскалился.

– А дальше греби сам.

Синеус откинулся на стуле, уставился в потолок. И расхохотался. Негромко, глухо, но от души.

– Прямо как в старые недобрые времена, – он мотнул головой. – Ты и я, и против всего мира?

– О да, – ухмыльнулся я.

Он поднялся. Расправил плечи, и на мгновение сквозь оболочку тридцатилетнего мужчины с небритыми скулами проступил младший брат, которого я помнил: мускулистый, упрямый, с горящими глазами, готовый ввязаться в драку прежде, чем ему объяснят, с кем и зачем.

– Не подведу, – обронил он коротко.

– Знаю.

Синеус кивнул и вышел. Я ещё несколько секунд глядел на закрывшуюся дверь, чувствуя в груди тепло. Встряхнулся и приоткрыл дверь.

– Савва, позовите ко мне Ягужинскую.

Мажордом возник мгновенно, будто караулил за порогом.

– Будет исполнено, Ваша Светлость.

Аглая Геннадьевна наверняка уже знала, зачем я её вызываю, потому что глава Информационного приказа, не знающая, о чём думает её начальник – это оксюморон размером с Бастион.

Дождавшись, пока шаги Саввы стихнут в коридоре, я пробормотал себе под нос:

– Пускай-ка она объяснит мне, как глава Информационного приказа допустила, что половина моих дворян за месяц обгадилась от слухов, будто у них отберут землю и с голым задом отправят рубить соль на подземных шахтах.

Глава 7

Боярыня Ягужинская переступила порог, и я приготовился к обтекаемым оправданиям, отшлифованным по дороге до зеркального блеска, какими она привыкла орудовать на совещаниях. Заговорила она иначе. Опустилась на стул, пристроила на колени неизменную кожаную папку и начала первой.

– Я подвела вас, Ваша Светлость. Начнём с этого, чтобы не растрачивать ваше время на расшаркивания.

Откровенность сбила меня с настроя распекать её. Ручка, которуб я вертел в пальцах, легла на сукно, и я откинулся в кресле.

– Занятный заход. Обыкновенно мои чиновники тратят первые десять минут, доказывая, что виноват кто угодно, кроме них самих.

– Машину не починишь, пока врёшь, какая деталь сломалась, – обронила она ровно, без заискивания и без вызова. – Я пришла назвать сломанную.

Седины в её тёмных кудрях будто прибавилось за минувшие месяцы. Черты остались прежними: резкая лепка скул, родинка на щеке. Зато усталость залегла глубже, чем при первом нашем знакомстве, а спину Аглая держала с той же несгибаемостью, словно к лопаткам ей прикрутили доску.

– Тогда называйте, – кивнул я. – Внимательно слушаю. Отчего половина моих дворян за месяц вбила себе в голову, что я вознамерился отнять у них землю? Причём без гроша компенсации.

Расстегнув папку, Аглая вытянула несколько листков, испещрённых убористым почерком.

– Оттого, что я сеяла вдолгую, а всходов потребовали назавтра. Я готовила людей к реформе исподволь, по зёрнышку, – проговорила она. – Информационный приказ заточен под, назовём это так, неспешную вспашку почвы. Газеты, подмостки Градского, крикуны в Пульсе. Капля за каплей нужная картина просачивается в головы, и к часу указа люди встречают его, как старого знакомого. Дело это долгое, на месяцы, и держится оно на одном условии – на покое. А покой испарился за сутки.

– Конкретнее.

– Три удара разом. – Аглая чуть вздёрнула подбородок, и в голосе прорезалась лекторская выверенность. – Заокеанский импульс обрушил Эфирнет. «Содружество-24» онемело на четверо суток, Пульс затих, блогеры словно языки проглотили. Моя работа завязана во многом на цифровые жилы. Перережьте их, и она рассыплется. А слухам, Ваша Светлость, ни портал, ни передатчик без надобности.

Я слушал, не перебивая. Возражать было нечем. Слух и впрямь оказался единственным изобретением, которое за тысячу лет ни разу не пришлось чинить. Ни сети ему не надо, ни грамоты, ни дорогого электричества – знай перебегает из уст в уста, как перебегал ещё при моём деде.

– Суворин, – добавила она тем же ровным голосом, – мог бы развернуть антикризисное вещание, едва порталы зашевелились. Кабы не корпел над своими рейтингами.

Шпилька была лишней. Эфирнет рухнул у Суворина наравне со всеми, и пенять ему за нерасторопность в первые сутки после обвала значило кривить душой. Поправлять я не стал. Лишь зарубил на памяти: стоит разговору свернуть на Суворина, и голос Аглаи на краткий миг наливается чем-то, что скверно мирится с её хладнокровным разбором. Этот человек свёл в могилу её мужа по велению Потёмкина, а нынче греется при моём дворе, сохранив и кошелёк, и положение. Желание мести, утрамбованное под безупречной осанкой, никуда не делось. Начни она однажды разворачивать Информационный приказ на сведение личных счётов, вернёмся к беседе. Покуда пусть трудится.

– Второй, – продолжила Ягужинская, не заметив паузы или притворившись. – Вас не стало рядом. Помещиков держал в чувстве не указ и не моя передовица. Их контролировал страх перед вами лично. Арифметика простейшая: покуда князь на месте, никто не щупает границу дозволенного, потому как князь имеет обыкновение казнить своих врагов. Исчезли вы, и страх выветрился. Статью я сочиню хоть самую зажигательную. Подменить собою человека, который сворачивает набок челюсти, никакой статье не под силу.

Выходило, что вся моя держава покуда держится на одной физиономии – моей. Стоит ей отлучиться за океан, и подданные принимаются вести себя так, словно учитель вышел из класса, а мел остался без присмотра.

– Третий. – Она опустила первый листок на стол лицевой стороной вниз. – Молва о вашей гибели обратила отсутствие в безвластие. К слову, ваша гибель собрала такой охват, какого я вам при жизни ни разу не выбивала. Дурная весть разносится сама и бюджета не просит.

Уголок её губ дрогнул едва уловимо. За боярыней водилась манера ронять шутки с непроницаемым лицом, и я почти не усомнился, что услышал одну из них.

– Помещичий ум прост, как полено. Князь мёртв, стало быть, и реформа издохла вместе с ним. И тут же изнанка той же монеты: князь мёртв, платить за отъятую землю некому, а землемеры в пилотных деревнях знай себе кромсают наделы на доли. Для дворянина складывается печальная картинка. Землю под носом уже метят вешками, рассчитываться за неё некому, и вывод сам просится на язык: попросту отберут.

Она примолкла на удар сердца, проверяя, поспеваю ли я за нитью рассуждения. Я поспевал.

– И четвёртый, самый горький, потому что тут уже не стечение обстоятельств, а сугубо моя вина, – Аглая впервые за разговор отвела глаза, и пальцы левой руки на миг стиснули кромку листа. – Трещина у нас заложена в самом чертеже. Я бью по двум мишеням. Крестьянину твержу про волю и достаток. Дворянину – про службу державе и про казённые деньги за изъятый надел. Расчёт верный. Загвоздка в том, что компенсации и продналог суть статьи второго да третьего этапов, и широко о них я пока не трубила, рано пока по плану. Дворянство разглядело лишь первый шаг. Крестьян в пилотных деревнях переводят на аренду. Дальше воображение каждого помещика само дописало худшее, а я не дошла до этапа, где им растолковывают про деньги. Эта правда по расписанию приберегалась на следующую фазу.

Замолчав, Аглая уложила листки обратно в папку с аккуратностью человека, не позволяющего себе суетиться даже в минуту покаяния.

– Вот вам разбор, Ваша Светлость. Без перевода стрелок на иных людей. Механизм не был рассчитан на то, чтобы разом сгинули и сеть, и князь, и сама уверенность в том, что князь жив. Давайте лучше обсудим, как эту ситуацию теперь выправить.

Несколько секунд я разглядывал женщину напротив. Пришла она не каяться и не выпрашивать снисхождения. Пришла с готовым решением, и сейчас оно прозвучит.

– Что предлагаете?

– Огласить всю схему. Сегодня же, – Аглая вновь распрямилась. – Все четыре этапа, продналог, обе формы хозяйствования, выкуп дворянам с цифрами до рубля. Вывалить разом и придавить слухи правдой. Паника процветает в тумане войны. Дайте людям ясность, и подкармливать её станет нечем. Заголовок я слеплю прежде, чем его измыслят наши «доброхоты», и тогда передовицы по всему Содружеству выйдут с нашей формулировкой, а не с их.

Логика была ладной, и в безмятежные времена я, пожалуй, кивнул бы, но сейчас мои мысли неслись вскачь.

Огласить всё теперь означало приковать себя к числам, которых пилот ещё не подтвердил. Эксперимент тянулся от силы два месяца. Три модели арендной ставки покуда мерились силами на грядках, и какая выживет, не ведал никто, включая Стремянникова с его выкладками. А ну как через три месяца цифры покажут, что ставку продналога пора двигать, а обе формы хозяйствования уживаются вовсе не так, как чертили на бумаге? Любая поправка к оглашённой схеме обернётся отказом от собственного слова, слабиной и надувательством. Дворянин-сутяга первым заорёт: посулили одно, подсунули другое. А пока схема в общих чертах, любую поправку по итогам пилота примут как нормальную доводку.

Имелось и второе соображение, для меня едва ли не главное. Покуда конкретики нет, целиться противнику не во что. Ему остаётся паниковать на пустом месте, а пустоту глушить легко: никто ничего не отымает, идёт опыт, ждите итогов. Стоит вывалить точные числа, и всякий пункт обратится в мишень. Враги получат руду, которую можно молоть месяцами, задолго до того, как мне на ладонь лягут подтверждённые результаты. К чему дарить им оружие, которое я волен попридержать?..

Вдобавок большой выход к народу хорош, когда он единственный и бьёт наотмашь. Завершится пилот, цифры подтвердятся, и я выйду с полной схемой, подпёртой полугодом наблюдений. Такой удар несравним с тем, чтобы огласить параметры теперь, на двух месяцах, и потом ещё доказывать, что они не придуманы.

Популистом я отродясь не был. Бросать в толпу цифры, не подтверждённые делом, всё равно что докладывать о победе до конца боя. В прошлой жизни я знал любителей этого. Долго они не живут.

– Нет, – выговорил я наконец, – полную схему пока придержим.

Собеседница не дрогнула, только плечи её чуть подобрались.

– Позволите узнать причину, Ваша Светлость?

Я озвучил собственные мысли.

– Тогда позвольте вопрос навстречу, – она глядела прямо, без капли почтительной мягкости. – Чем вы намерены гасить панику прямо сейчас, если не правдой? Неопределённость пугливому человеку страшнее дурной вести. «Мы ещё не решили» параноик слышит как «решили, да помалкиваем». Слух мутирует дальше: «сказал, что ничего не решено, а наделы уже метят, значит, врёт».

– Гасить будем затычкой. Временной, – я подался вперёд, упирая локоть в стол. – Право собственности нерушимо. Никаких резких движений. Все решения – после разбора итогов опыта. Этого достанет, чтобы унять колеблющуюся середину, а она-то и есть большинство. И ни одного слова, которое потом припомнят дословно.

Ягужинская помолчала, перекатывая услышанное. Соглашаться не торопилась.

– Основную массу затычка уймёт, спору нет, – признала она. – Только крикунов вроде вашего Шубина горючего не лишит. Они вашу осторожность обернут против вас же: 'Глядите, он и сказать-то не может, что планирует. Стало быть, готовит каверзу. Недосказанность – это незажившая рана. Вы её прикрыли, но не зашили, и она будет гноить дальше. Да и крестьяне в нетронутых деревнях подвисают в неведении. Кого пилот не задел, те не знают своей участи, и надежда снизу, на которую вы уповаете как на противовес дворянскому ропоту, тает.

Доводы били в цель. Помещик, которому втемяшилось, что у него отнимут землю, существо на редкость изобретательное: поднесёшь ему ясность, заподозрит подвох; напустишь туману, разглядит заговор; выложишь чистую правду, решит, что это особо коварная ложь. С таким народом любой мой ход рискует обернуться ударом против меня же. Изъяны моего решения Аглая видела отчётливее, чем иной разглядел бы его достоинства. И всё же изъяны временной затычки я снести готов, а лишиться свободы манёвра до конца пилота – нет.

– Всё так, – согласился я. – Минусы есть, и перечислили вы их безошибочно. Доводы ваши я услышал и взвесил. Решение прежнее. Дальше работаем по нему.

В глазах её мелькнуло нечто сродни профессиональному несогласию и тут же спряталось под ровную маску. Вероятно, считала меня чрезмерно осторожным, с чем не согласились бы люди, знающие меня хорошо. Переубеждать её я не собирался. Спор этот между нами не угас, он попросту отложился до того дня, когда цифры пилота расставят фигуры по местам и кто-то из нас окажется прав.

– Как будет угодно, Ваша Светлость, – произнесла Аглая, и в покорности этой не нашлось ни грана согласия. – Тогда вручите мне хоть инструмент, которым я залатаю прореху так, чтобы её не разнесло обратно.

– Вручаю, – я принялся загибать пальцы. – Первое: Самойлова нынче же выпускает официальное заявление от моего имени. Сухо, коротко, ровно те три тезиса, что я назвал. Второе: следом выхожу я сам. Интервью газете либо живой эфир на канале Суворина, площадку выберете по охвату. Пусть видят живого князя, который без надрыва толкует про неприкосновенность собственности. Живой князь нагляднее любой передовицы, тем более теперь, когда полстраны схоронило меня заочно.

Имя Суворина я обронил с умыслом. Хотел уловить, ёкнет ли что-нибудь в её глазах. Не ёкнуло. Аглая лишь коротко кивнула, как кивает мастеровой, принявший заказ.

– Эфир бьёт сильнее, – сказала она. – Газету пролистнут, а лицо врежется в память. Тезисы подготовлю и передам Самойловой к вечеру. Дайте мне трое суток на разгон, и колеблющаяся середина выдохнется.

– Трое суток, – подтвердил я.

Поднявшись и прижав папку к груди, у двери она замешкалась на полшага.

– Ваша Светлость, затычка даст вам два месяца тишины, ну три. Потом всё вернётся, и говорить за вас будут уже не мои газеты. Я не спорю. Просто хочу, чтобы потом вы не сказали, будто я молчала.

– Я вас услышал, Аглая Геннадьевна, – ответил я. – И запомнил.

* * *

Во владимирский лагерь Стрельцов Синеус вошёл в армейских штанах и куртке без знаков различия – в тех самых, в которых накануне встречался с братом. Поутру Савва совал ему роскошный пиджак с рубашкой, выглаженной и пахнущей крахмалом, и нарвался на сухое «нет». Пусть сразу разглядят, с кем свела их судьба. Приехал работать, а не протирать скамью задом, дожидаясь, когда уважение поднесут на блюде.

Полковник Огнев встретил его на крыльце штаба. Седой, разменявший шестой десяток, с льдистыми утомлёнными глазами. Рукопожатие вышло крепким, без поддавков, а взгляд – оценивающим, каким мерят новобранца, будет ли из него толк. Полковник провёл гостя по штабу: канцелярия, узел связи, оперативная карта, рассечённая на сектора. На всякий вопрос отвечал обстоятельно, по делу, ни словом не выдавая слабины. Ни одного «а вот тут у нас прореха», ни лишнего слога, ни щёлки, куда втиснулся бы рычаг. Гладкая стена крепости, не давшая ни единого выступа.

Эту стену Синеус опознал с первого взгляда. Сам городил подобные тысячу лет назад, когда не желал пускать чужака в хозяйство, не разузнав прежде, чего тот стоит. Давить он не стал. Скользнул глазами по карте и заметил, будто между делом:

– Хозяйство показываете отменно, Василий Евгеньевич. Ни единой щели. Так водят по дому покупателя, которого надеются выпроводить прежде, чем он сунется в подвал.

Огнев не улыбнулся.

– Я ничего не продаю. Я служу. Есть разница.

Синеус усмехнулся уголком рта, кивнул и попросил собрать командиров Стрельцов со всех шести княжеств.

– Разумеется, Стефан… – Огнев запнулся, выдерживая паузу.

– Викторович, – подсказал Синеус.

– Когда прикажете собирать, Стефан Викторович?

– Через три дня. Пусть успеют доехать те, кто подальше.

В коридор за ними выскользнул адъютант полковника и усмехнулся, не пряча гримасы. Молодой, с гладким лицом и смешливыми глазами, он считывал командира, как пёс считывает хозяина, и открыто показывал то, о чём командир предпочитал помалкивать. Синеус мазнул по нему взглядом и смолчал. Огнев в нового командующего явно не верил и верить не собирался.

Уже в машине, провожая глазами проплывающие за стеклом склады и казармы, Синеус покрутил в голове короткую, начисто лишённую героики мысль. Его уже раз назначали туда, где не ждали. Молодым он принял под руку целую ватагу, и принял не за выслугу лет, которой за ним не имелось, а по крови – по родству с братом-конунгом. Первые полгода он расплачивался за то назначение кровью, своей и чужой. Умения тут были ни при чём. Назначение приказом сверху уважения не покупает, его выгрызают месяцами верных решений, и за каждую ошибку платят жизнями.

Урок дался тяжко, через две стычки, едва не стоившие ему головы. Здесь предстояло начать с нуля, теперь уже без права на прежние промахи. Тогда за спиной маячили молодая безрассудная храбрость и имя брата-конунга. Ныне – прореха вместо послужного списка да чужая фамилия.

Через три дня состоялось совещание.

За долгим столом расселись шестеро офицеров, подполковник Панкратов и сам Синеус во главе. Представился скупо: послужного списка, который можно предъявить, за ним не числилось, а громких слов он избегал.

– Барон Стефан Пожарский. Поставлен князем Платоновым во главе будущего Стрелецкого корпуса для обороны всех его княжеств от Бездушных.

– Пожарский? – протянул ярославский полковник, грузноватый, с румяным самодовольным лицом завсегдатая, привыкшего острить безнаказанно. – Пробовал я ваши котлеты в трактире под Костромой. Не впечатлили, если честно.

Смешок прокатился вдоль столешницы. Кто прятал его в кулак, кто и не трудился. Синеус не повёл и бровью.

– Котлеты были не мои, полковник Дьяков, – выговорил он ровно, успев сопоставить известную ему из рапортов информацию с лицом. – А вот стряпню мою вам придётся проглотить целиком. Нравится вам это или нет.

Смешок оборвался, словно его подрезали ножом.

Синеус расправил перед собой карту, прижатую по углам пресс-папье, и озвучил задачу, обозначенную братом.

Стол откликнулся пёстро – от прямой враждебности до сдержанного любопытства.

Первым, по старшинству, голос подал Огнев – учтиво, без шероховатостей и без малейшей охоты играть в поддавки.

– Вопрос по существу, Стефан Викторович. Какими соединениями вам доводилось командовать? От полка и выше.

Вопрос был с подвохом. Честно ответить Синеус не мог: вся его выслуга осталась в прошлой жизни, под именем, за которое здесь сочли бы сумасшедшим. Спешить он не стал – выдержал паузу ровно настолько, чтобы за столом поняли: он молчит с умыслом, а не потому, что нечего сказать.

– Послужной список свой я перед вами раскладывать не стану, Василий Евгеньевич. Скажу одно: водил я поболее, чем кое-кто за этим столом. Остальное проверите в деле, а не на допросе. Что у вас дальше?

Бровь полковника дрогнула и поползла вверх. Обращение по имени-отчеству, мимо звания полковника, было рассчитанным щелчком. За столом его считали мгновенно: новый командующий ставит себя вровень, а не в положение проверяемого. Огнев смолчал, но мысленно добавил к портрету барона ещё один штрих.

Костромской офицер оказался жилистым и длиннолицым мужчиной, обладающим говорящей фамилией Златоусов. Неясно было, отрастил ли он пышные усы, чтобы не противоречить своей фамилии, или вселенная окрестила его так, зная, что тот решит носить обильную растительность на лице. При появлении нового командующего он даже не привстал, а теперь и вовсе развалился на стуле, роняя слова с показной ленью.

– У нас в Костроме, господин барон… – на слове «барон» он скривился, словно выплюнул вишнёвую косточку, – в ходу одна присказка. Чтобы вести корабль, изволь хоть единожды выйти в море. А нам сосватали капитана, который солёной воды и не нюхал.

Тишина встала плотная. Возражать никто не стал. Огнев с задумчивым видом изучал собственные ногти.

– Доброе присловье, – отозвался Синеус с ленивой усмешкой, не отрываясь от карты. – У меня для вас тоже одно припасено. Кто на совещаниях много мелет, тот в поле обыкновенно мало воюет. Найдутся ещё частушки, полковник, или перейдём к делу?

На дальнем конце стола кто-то поперхнулся смешком. Златоусов побагровел, но не от стыда, а от ярости: новый начальник мимоходом поставил его рядом с балаболом, и проделал это при шестерых офицерах. Синеус на него уже не глядел, водя пальцем по алым крапинам гарнизонов на карте. Огнев едва приметно поджал губы. Жест означал не одобрение, а зарубку про себя: зубаст, огрызается, надо приглядеться.

Муромский полковник, сухопарый Терентьев, повёл себя на иной лад. Муромские Стрельцы пережили войну, куда их бросил прошлый князь Терехов, и поднялись лишь стараниями Огнева да Панкратова, перетряхнувших их с ног до головы. К переменам в Муроме притерпелись. Терентьев осведомился по-деловому, о сроках развёртывания единого снабжения и о том, чья рука будет визировать приоритеты заявок. Спросил без шпильки, по-рабочему. И всё-таки в его сдержанности сквозило ожидание: слова он выслушал, теперь жаждал увидеть дело.

Суздальский капитан, под чьим началом не набиралось и роты, оказался из бывших тюфякинских офицеров, приученных к власти необременительной и беспамятной. Он кивал где положено, поддакивал, заносил что-то в блокнот опрятным почерком и явно не намеревался после совещания шевельнуть ни единым пальцем. Мягкий саботаж бездействием, самый неприятный из всех. Породу эту Синеус знавал. Такого за слово не ухватишь, не прижёмешь к стенке, а проку с него ни на грош.

Майор Веремеев из Гаврилова Посада совмещал воеводство с началом над своими Стрельцами и держался ближе прочих к Панкратову: два практика опознают друг друга через стол без всякого представления. Скуп на слова, профессионально сдержан. Работать готов, да только хочет прежде поглядеть, как новый командующий поведёт себя в первом живом деле, а не на бумаге.

Подполковник Панкратов оказался единственным, кто поддержал в открытую. Поддержал не из преданности: Синеуса он видел впервые в жизни и доверия к нему не питал ни на каплю. У ветерана с седыми усами подковой полыхнули выцветшие голубые глаза в тот самый миг, когда прозвучало «централизованная подготовка в новом тренировочном комплексе». Единый учебный центр был его застарелой мечтой, годами разбивавшейся о чужое равнодушие, и вот наконец-то кто-то выговорил это вслух как приказ, а не как пустое благое пожелание.

– Давно пора, – буркнул Ефрем Кузьмич в стол, ни к кому в отдельности не обращаясь, и хватило этого, чтобы Синеус занёс его в список тех, с кем можно работать.

Совещание завершилось протокольным кивком и шарканьем разбредающихся по коридору людей.

За эти полчаса шестеро офицеров выказали против него больше слаженности, чем, если верить сводкам, выказывали против Бездушных за весь минувший квартал. Умей твари гибнуть от косых взглядов и едких подначек, граница давно лежала бы где-нибудь за Баренцевым морем.

Вечером Синеус сидел в одиночестве в отведённом ему кабинете – тесном, с одним окном, пропитанном табачным духом, въевшимся в стены задолго до появления здесь нового командира.

От Панкратова он и узнал то, чего в лицо ему не сказали бы. После совещания ярославский Дьяков набрал Огнева, уточнить, насколько всё это всерьёз. Синеус повертел новость в уме и раскусил механику расклада. Дьяков ждёт отмашки старшего товарища. Скажет Огнев «работаем» – впряжётся. Скажет «выжидаем» – станет тянуть, прятаться за рапортами и в отписках. Всё упиралось во Владимир, в седого полковника с льдистым взглядом, который покуда не решил, как быть с пришлым бароном.

На столе лежало то немногое, что удалось выудить за три дня. Общие сводки, поквартальная статистика потерь, оперативная карта одного только Владимирского полка. Пять остальных зияли белыми пятнами, о которых здесь предпочитали помалкивать. В его времена белое пятно на карте сулило одно из двух: либо туда ещё никто не добрался, либо добрался, да поделиться впечатлениями уже не сумел.