Текст книги "Император Пограничья 26 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава 2

Я уставился на Василису, силясь сообразить, верно ли расслышал её слова. Голова ещё плыла после недельной комы, и фраза «украл кристалл» казалась осколком чужого разговора, случайно залетевшим в палату.

– Что значит «украли»? Это что, буханка хлеба на прилавке⁈

Голицына опустилась на диван, подтянув под себя ногу, и принялась тереть глаза кулаком. Пластырь на рассечённой брови отклеивался, и она машинально прижала его обратно.

– Все кристаллы с Абсолюта упаковали и переправили в Детройт. Трофейная команда отработала чисто, уложилась в первые сутки. А дальше, само собой, Арбитры принялись делить этот пирог. Де Монтескьё и Висконти потребовали передать кристаллы «в качестве компенсации за их вклад в победу», причём каждый тянул одеяло на себя, – княжна скривилась. – Мари-Луиз осадила обоих.

– Как именно?

– Напрямую, – княжна пожала плечами. – Заявила, что Абсолют напал на её Бастион, добил тварь князь Платонов, и право первого выбора трофеев принадлежит ему. Тебе то есть. Фон Герсдорф приструнила обоих крикунов, и на том разошлись. Она, кстати, руку потеряла по локоть, но всё равно явилась на совещание и рявкнула на де Монтескьё так, что тот захлопнул рот на полуслове.

Баронесса – командир Арбитров, и если она встала на сторону Хранительницы, значит, политический расклад после сражения сдвинулся в пользу Детройта и моей делегации. Мелочь на фоне украденного кристалла, но мелочь приятная.

– А дальше?

– А дальше на вторые сутки главного кристалла в хранилище не оказалось, – Василиса поморщилась, подбирая формулировку. – Я даже не представляю, как верно обозначить его размер. Кристалл с Кощея – Титанический, а с Абсолюта какой?..

– Колоссальный, – произнесли мы с Синеусом в один голос.

Совпадение получилось настолько точным, что брат дёрнулся и покосился на меня, а я покосился на него. Василиса перевела подозрительный взгляд с одного на другого.

– Откуда вы оба это знаете?

– Старая классификация, – я не стал углубляться.

Голицына явно хотела расспросить ещё, но прикусила язык и вернулась к делу.

– Хранительница взяла расследование под личный контроль. У меня допуска к результатам нет.

– Понял. Спасибо, Василиса.

Тело постепенно приходило в норму, и чувствовал я себя вполне неплохо, при учёте всего, что довелось пережить.

Четыреста лет ни один человек не убивал Абсолюта, и кристалл, который вырос в сердце этой дряни, был вещью уникальной. Пока я лежал в отключке, какая-то сволочь утащила мой законный трофей!

– Я разберусь, – объявил я, поднимаясь. – Стефан, продолжим разговор позже. Василиса, найди мне одежду.

Пока я ждал возможность сменить больничный халат на что-то более приличное, за окном раздался стук. На подоконнике, нахохлившись, сидел Скальд. Ворон походил на чёрный мохнатый кулак, втянувший голову в плечи, и при виде меня ещё раз возмущённо стукнул клювом в стекло.

«Ну наконец-то! – скрипучий мысленный голос фамильяра ударил в голову. – Семь дней! СЕМЬ! Знаешь, как это – сидеть на подоконнике неделю и гадать, очнётся хозяин или нет⁈ Ты хоть понимаешь, что я тут пережил⁈»

Скальд…

«Нет, ты послушай! На третий день санитарка пыталась выгнать меня шваброй. ШВАБРОЙ! Меня, потомственного фамильяра! Я летал над полями сражений, когда прабабка этой санитарки ещё не родилась, а она на меня – шваброй!! Я ей чуть палец не откусил, между прочим, и был бы в своём праве!»

Ты в порядке?

«В порядке⁈ – ворон распушил перья и яростно клюнул жестяной отлив. – Я сижу в чужой стране, где вороны ни бельмеса не понимают по-человечески! Местный голубь, жирный, наглый, с утра садится на МОЙ подоконник и гадит! Каждое утро, Прохор! Я его гоняю, он возвращается! У него, видимо, расписание! А вчера притащил подружку!»

Я почувствовал, как дёрнулся уголок рта.

Рад тебя видеть, дружище.

Ворон осёкся. Переступил с лапы на лапу, издал тихий горловой звук, какой издавал только когда не хотел показать, что тронут.

«Ну… – буркнул Скальд, помолчав. – Я тоже. Рад, что мне не придётся искать нового хозяина. Ты хоть представляешь, какой сейчас рынок? Кругом одни бездари и скупердяи. И ни один, запомни, НИ ОДИН не знает, какие орешки нужно покупать!»

Солёные и крупные.

«Вот! – ворон победно щёлкнул клювом. – Видишь? Три года дрессировки, и результат налицо. Нет, ты положительно не имеешь права умирать. Кто ещё будет помнить про орешки?»

* * *

Воротник рубашки не желал застёгиваться. Пуговица выскальзывала, и я чуть не оторвал её к чертям собачьим, прежде чем кое-как впихнул в петлю. Самочувствие было в норме, зато магические каналы после отката, даже смягчённого Фимбулвинтером, горели, будто их продрали проволочным ёршиком. Пожилой детройтский целитель с седыми бакенбардами и поджатыми губами, загородил дверь и принялся бубнить про три дня наблюдения, про капельницу и про ответственность перед Гиппократом, а я слушал его секунд пятнадцать, после чего сообщил, что пока он тут мне капельницу выписывает, из-под носа его Бастиона утащили бесценный кристалл, и что мой организм как-нибудь перебьётся без его присмотра. Целитель поглядел на меня, на подписанный мною бланк, на меня опять, и молча отступил. Ишикава со своей командой уже отбыла в Сан-Франциско: портал ожил сразу после гибели Хлада, так что спорить с князем Платоновым в этом госпитале было решительно некому.

Василиса позвонила Федоту, и тот прислал автомобиль с парой охранников. За рулём устроился гвардеец Евсей, сияющий при виде здорового меня, как фонарь. Княжна села рядом со мной на заднее сиденье, и на каждом повороте я замечал, как она едва уловимо морщится: перевязанный бок давал о себе знать.

– Тебе самой бы в госпиталь, – заметил я.

– Мне самой бы поесть, – отрезала Голицына. – Неделю на больничном бульоне. Если увижу ещё одну тарелку этой мутной водицы, брошу всё и улечу в Москву.

Усмехнувшись, я подумал, что за три года Василиса довела ворчание до чистого искусства: ни одного лишнего слова, зато каждое попадает в цель.

Машина катилась по разбитым улицам, а я перебирал в голове, кто мог наложить руку на кристалл. Готов поспорить, Детройт после победы представлял собой великолепный хаос: ожившие порталы, сотни раненых, тысячи беженцев, потерявших дома, потоки возвращающихся жителей, ликование и разруха, намешанные в кучу. Шустрому вору с нужными навыками лучших условий не придумаешь. Оставался вопрос: кому это под силу и ради чего.

Очевидных кандидатов я насчитал четверых. Арбитры стояли первыми в списке. Де Монтескьё и Висконти уже открыто облизывались на Реликт, а каждый Арбитр, как бы формально он ни подчинялся баронессе Герсдорф, имел настоящего хозяина на другом конце портала. Негласный приказ от главы собственного Бастиона мог получить любой из них.

Следом шла Мари-Луиз Текумсе-Дюваль. На словах Хранительница могла провести расследование, а на деле одобрить «пропажу». Детройт только что пережил осаду, заводской квартал лежал в руинах, и кристалл Колоссального ранга в руках Хранительницы означал бы и восстановление инфраструктуры, и козырь в переговорах, и гарантию того, что условный Меровинг впредь не протянет лапы к Бастиону. Мотив железобетонный, и именно потому я не торопился с выводами: слишком очевидные мотивы вызывали у меня зуд.

Третьим напрашивался сам герцог Хильдеберт Меровинг, парижский правитель, который и раньше положил глаз на Детройт, а на фоне осады отказался помогать, выжидая, когда город ослабнет достаточно, чтобы подобрать обломки. Агентурная сеть де Понтиака разгромлена, сам маркиз мёртв, но у Меровинга хватает средств и людей, чтобы забросить свежего агента в город, обезумевший от радости. Праздник победы – лучшее прикрытие для вора.

И наконец, кукловод. Неуловимая тень, протянувшая щупальца в Детройт задолго до осады. Он подмял под себя де Понтиака, наладил поставку чертежей дронов на сторону, имел в распоряжении менталиста исключительного уровня и масштабные ресурсы. Кража редчайшего кристалла – ровно то, чего от него стоило ждать.

Автомобиль остановился у резиденции Хранительницы. Северное крыло здания лишилось части кровли, но стены устояли, и над входом висел флаг с символом Совета Двух Огней, потрёпанный ветром, с обгоревшим краем. Четверо бойцов в форме стояли у крыльца, и один при виде меня вытянулся в струнку.

Мари-Луиз приняла меня в рабочем кабинете, том самом, где мы обсуждали план обороны. Теперь кабинет выглядел иначе: стол завален бумагами, у стены валялся перевёрнутый стул, в воздухе висел дух остывшего кофе и типографской краски. Хранительница горбилась над документами, и на лице её, утомлённом до прозрачности, мелькнуло искреннее удивление, когда я переступил порог.

– Князь Платонов, – она поднялась, и тёмно-карие глаза с янтарным ободком потеплели. – Рада видеть вас в добром здравии. Мой лекарь уверял, что вы проведёте в госпитале ещё минимум три дня. Следовало догадаться, что он ошибётся.

– Ваш лекарь не учёл, что мне свойственно дурно выполнять предписания, – ответил я, символически целуя протянутую ладонь.

Обойдя стол, Мари-Луиз жестом предложила мне кресло.

– Прежде чем мы перейдём к делу, – произнесла она, замерев у окна, за которым виднелся изуродованный заводской район, – я хочу сказать кое-что от себя. Вы помогли Детройту в час великой нужды. Без вас этот город не дожил бы до прибытия Арбитров, и мы оба это знаем. Рискуя собственной жизнью и жизнями ваших соратников, вы сражались за чужих людей на чужой земле. Детройт этого никогда не забудет.

Я кивнул, не перебивая. Собеседница принадлежала к породе тех редких правителей, которые не швыряются словами, и благодарность, произнесённая этим тоном, весила тяжелее любого ордена.

– Вас и всех участников финальной операции представят к высшим государственным наградам, – продолжила Хранительница. – Подготовка к церемонии идёт вовсю, ждали только вашего пробуждения. И отдельно, князь, я бы хотела вернуться к нашему торговому соглашению. Полагаю, условия вас удивят. Мы умеем помнить добро…

– Благодарю, – ответил я. – Церемония подождёт. У меня вопрос о кристалле.

Тень набежала на лицо Мари-Луиз, стерев остатки приветливой улыбки.

– Я ожидала, что вы начнёте именно с этого.

Опустившись в кресло напротив, она сцепила пальцы на столешнице и заговорила другим голосом, деловым и усталым, без попытки изображать бодрость.

– Клянусь, Ваавийатаноонг не покушался на ваши трофеи, князь. Мы отлично понимаем, какой вклад вы внесли в победу. Я огорчена тем, что в суматохе после победы кто-то умудрился это провернуть. А суматоха была дикая: порталы возобновили работу, город ликовал, тысячи людей возвращались из укрытий, ремонтные бригады стучали молотками круглые сутки. Украли, к слову, только крупнейший кристалл, прочие нетронуты. Они ваши.

– Я хочу получить доступ к результатам расследования, – выговорил я без предисловий.

Мари-Луиз кивнула сразу, не торгуясь и не выставляя условий.

– Разумеется. Я ожидала этой просьбы.

Выдвинув ящик, Хранительница достала папку с гербовой печатью и положила передо мной. Я раскрыл. Рапорт начальника гарнизонной стражи, журнал доступа, допросные протоколы, заключение Бижики, схема маршрута какого-то автомобиля. После недельной комы строчки расползались, и я тратил на каждую страницу втрое больше времени, чем обычно, злясь на собственную немощь.

Кристалл вытащили из туши Хлада сапёры в первые сутки. Уложили в контейнер, отвезли в трофейное хранилище при штабе, запечатали. Рунная защита, магические замки, шестеро караульных посменно. Попасть внутрь без допуска высшего офицера было невозможно, и всё же кто-то попал.

В ночь пропажи журнал зарегистрировал визит генерала Натаниэля Дэвиса. Я его помнил: чернокожий мужчина с квадратной челюстью и бычьей шеей. В первые дни осады, когда половина штаба упиралась против эвакуации, Дэвис встал на мою сторону, и это решило вопрос. Порядочный офицер. И вот он, согласно журналу, в ночь пропажи входит в хранилище, предъявляет допуск, выкатывает контейнер на гидравлической тележке и грузит в служебный микроавтобус и уезжает. Собственная охрана помогает ему. Всё чинно, всё по процедуре.

Сам генерал ничего не помнил. Последнее воспоминание – ужин в штабной столовой около семи вечера, потом провал. Очнулся утром у себя в кабинете, за столом, с головной болью и пустым стаканом. Куда подевался автомобиль, понятия не имел.

Накомис Бижики обследовала генерала и вынесла вердикт: следы ментального воздействия. У охранников Дэвиса выявили ту же картину. Кто-то вертел генералом и его людьми, как марионетками на ниточках.

Я перевернул лист. Автоматические логи грузового портала засекли: служебный микроавтобус Дэвиса прошёл через портал в ту же ночь. Значит, кто-то пересел за руль, потому что сам генерал к тому часу уже сидел в штабе без памяти. Направление прыжка – Буэнос-Айрес. В самом Буэнос-Айресе след обрывался: микроавтобус прибыл, вор явно сменил машину где-то на месте, и отслеживать дальше было нечего.

Магические сенсоры наблюдения по Детройту не зафиксировали аномалий вокруг Дэвиса, пока тот перемещался по городу перед проникновением в хранилище. Саму машину довели по сенсорам до портала, а вот водителя внутри рассмотреть не удалось. Вор носил артефакт, экранирующий от магического наблюдения.

Я закрыл папку и поднял глаза на Хранительницу.

– Какой уровень менталиста по оценке Бижики?

– Магистр или выше, – Мари-Луиз ответила без промедления. – Чистая работа, без следов грубого взлома. Тонкая подмена намерения с последующей аккуратной зачисткой. Бижики сказала, что за всю карьеру видела подобное дважды, и оба раза это были менталисты с двадцатилетним стажем.

Я откинулся в кресле и уставился в потолок.

Менталист уровня Магистра, способный управлять боевым генералом как куклой и стирать память нескольким людям подряд. Человек, невидимый для магических сенсоров. И ведь это далеко не первый раз, когда менталист такого класса действует в интересах одного и того же заказчика.

Искусственный Гон, направленный на Гаврилов Посад, – ментальный импульс, транслированный через тушу мёртвого Кощея, который погнал тысячи Бездушных на мой недостроенный Бастион. Для подобного фокуса нужен менталист исключительной силы и артефакт-усилитель. Обруч мы нашли ещё после рукотворного Гона, в обломках сгоревшего вертолёта, на поляне в Пограничье: штучная ручная работа.

Потом был Потёмкин. Та же манера, тот же почерк: чужая воля, вшитая в разум так глубоко, что человек не подозревал о ней до самого конца. Смоленский князь попытался назвать имя заказчика, и закладка выжгла ему магическое ядро изнутри. Я стоял в трёх шагах, когда он сполз со стула.

Потом был де Понтиак. На допросе Бижики спросила, кому маркиз передавал чертежи дронов, и де Понтиак лёг мертвецом с кровью из носа и ушей, повторив смерть Потёмкина с точностью до секунды.

А теперь кража кристалла. Четыре удара, разнесённых по времени и географии, но нанесённых одной рукой. Кто-то годами содержал менталиста, по крайней мере Магистра, а скорее даже Архимагистра, снабжал его штучными артефактами, перебрасывал через океан и зачищал следы после каждой операции. От таких раскладов у меня скулы сводило от злости, а расследование, между тем, упёрлось: физический след оборвался в Буэнос-Айресе, менталист невидим для сенсоров, Дэвис – жертва, а не пособник. Поблагодарив Мари-Луиз, я пообещал вернуться, когда появятся зацепки, и вышел.

Зацепка нашлась через два часа, и принёс её человек, от которого этого ожидаешь в последнюю очередь.

Я собрал в гостевой резиденции тех, кому доверял: Василису, Синеуса, Федота и Курта Нойманна. Прусский инженер с самого прибытия в Детройт выполнял технические задачи без лишних разговоров: ходил по литейным дворам, составлял каталоги, и производил впечатление человека, которому главное, чтобы работа была сделана добротно. Из всей делегации Курт менее всего походил на разведчика, и именно поэтому замечал то, мимо чего остальные проходили.

Я пересказал всё, что вытянул из Хранительницы. Федот мрачнел по мере рассказа, сжимая и разжимая кулак. Василиса прикусила нижнюю губу и вычерчивала ногтем невидимые линии на подлокотнике кресла, что делала всегда, когда складывала данные в голове. Синеус подпирал стену спиной, неподвижный, как тень.

Когда я замолчал, никто не заговорил. Каждый переваривал услышанное.

– Ваша Светлость, – подал голос Нойманн. Говорил он негромко, с обычной своей педантичной размеренностью, словно докладывал о калибровке станка. – Вы сказали, что магические сенсоры не зафиксировали водителя. То есть на нём был артефакт против магического наблюдения, верно?

– Верно.

– От магии такой спрячет, да, а от стеклянной линзы и куска кремния в матрице, – Курт чуть развёл руками, – вряд ли. Алые Витязи же привезли с собой не только электронные системы связи, но и наблюдения. Камеры развесили по всему городу, в том числе у портальной станции. После победы Витязи ушли, а оборудование оставили.

Ещё бы, это было бы дурным политическим жестом после совместного боя.

Инженер выдержал паузу и добавил:

– Камеры до сих пор работают. Записи хранятся локально.

Я поднял голову. Холера, как же я сам не сообразил!

Федот уставился на Курта так, будто тот вытянул из рукава козырного туза, а Синеус впервые оторвался от стены.

– Курт, бери местных техников и снимайте записи за нужный промежуток, – распорядился я. – Федот, обеспечь охрану. Василиса, свяжись с Хранительницей и запроси допуск к помещению портальной станции.

Операция растянулась на два часа. Запись оказалась зернистой, с низким разрешением, но хотя бы цветной, потому что оборудование Витязей рассчитывалось на тактическое применение, а не на криминалистическую съёмку. Курт провозился больше часа, перебирая файлы и сверяя временны́е метки.

Мы стояли над экраном вчетвером, когда он нашёл нужный фрагмент.

Микроавтобус Дэвиса подъезжал к грузовому терминалу портальной станции. Камера ухватила водительское окно под углом, и в течение нескольких секунд в кадре мелькнуло лицо. Мужчина восточной внешности, худощавый, с рассечением на виске.

Курт остановил кадр и увеличил изображение. Лицо заполнило экран: скуластое, с глубоко посаженными глазами, тёмные короткие волосы. На вид лет тридцать пять-сорок. У висков белели застарелые ожоги, уже затянувшиеся кожей, характерные следы от ментальных артефактов-усилителей. Не свежие, а годами нажитые. Этот человек пользовался усилителями регулярно и долго.

Я обвёл взглядом присутствующих.

– Кто-нибудь знает это лицо?

Василиса покачала головой, Федот тоже. Синеус рассматривал изображение дольше остальных, прищурившись, наклонив голову набок, но в итоге тоже отступил. Один из детройтских техников проверил по базе и подтвердил: не гражданин, в реестрах Бастиона не значится.

Я распорядился снять копии для Мари-Луиз, для Коршунова и для собственного архива. Лицо вора, лицо менталиста, который, вероятно, стоял за гибелью Потёмкина и де Понтиака. Заказчика я пока не знал, зато знал исполнителя. Рано или поздно этот человек всплывёт, и когда это случится, я буду готов.

* * *

Детройтская ночь встретила меня сыростью и ветром с озера Эри, но после ледяного ада, который Абсолют обрушивал на город больше недели, когда плевок замерзал на лету, а трубы лопались внутри отапливаемых зданий, обычная июньская прохлада ощущалась как тёплая ванна.

Синеуса я отыскал на крыше гостевой резиденции, куда мы вернулись с окончанием осады. Брат устроился на парапете, свесив ноги наружу, и глядел на город. Огни Детройта горели неровно: часть кварталов оставалась тёмной, часть мигала аварийными генераторами, и над заводским районом, превращённым в руины прорывом Хлада, стояло оранжевое зарево сварочных работ. Ремонтные бригады не останавливались ни на час.

Услышав мои шаги, он обернулся. Длинные тёмные волосы, убранные за уши, прятали часть лица, и в темноте выражение его читалось плохо. Он не поднялся и не повернулся целиком, только подвинулся, освободив место рядом.

Я сел на парапет. Ноги повисли над тремя этажами пустоты, снизу тянуло холодом от мостовой, и минуту мы оба молчали. За тысячу лет накопилось столько всего, что начать с чего-то одного казалось невозможным, поэтому каждый ждал, пока заговорит другой. Синеус теребил край воротника рубашки, и я заметил, что руки у него больше не тряслись, как утром: только пальцы двигались нервно и быстро, привычка, которую он таскал с собой из прошлой жизни. В детстве Синеус вечно что-нибудь крутил в ладонях – камешек, щепку, обрывок кожаного ремешка. Мать говорила, что это признак беспокойного ума. Отец – что признак будущего воина. Правы оказались оба.

– Расскажи мне всё, – попросил я негромко. – С самого начала – с Пскова.

* * *

Слух настиг Авксентия Мамонтовича на суздальской ярмарке в среду, между бочонком мёда и лотком с отменными пирогами.

Ярмарочный день выдался шумным. Торговые ряды вдоль Кремлёвской стены забиты до отказа: бабы торговали молоком и творогом, мужики сбывали дрова и сено, коробейники раскладывали свёртки ситца и кожаные ремни, а в дальнем конце, где площадь переходила в грязный пустырь, какой-то цыган продавал хромую кобылу и божился, что она рысью обгонит любого жеребца. Авксентий Мамонтович пробирался через толпу, раздвигая людей пузом и локтями, и разыскивал купца Зиновьева, который обещал привезти калужскую водку по старой цене.

Зиновьева он нашёл у палатки с рыбой. Купец, сухощавый мужик с хитрющими глазами и аккуратно подстриженной бородкой, торговал осетриной, привезённой откуда-то с Астрахани, и одновременно пересказывал соседу-лавочнику новости, от которых у Шубина зашевелились волоски на загривке.

– Мой кум Тарасов, – говорил Зиновьев, заворачивая рыбину в промасленную бумагу, – три дня назад воротился из Нового Амстердама. Он там торгует сукном с тамошними голландцами. Так вот, Тарасов рассказал, что от Детройта осталось одно название. Тварь вылезла из портала ростом с колокольню, о шести головах, и каждая голова плюётся льдом, который не тает. Весь город под коркой, людей замораживало прямо на улицах, стоят, говорят, как статуи. А русский князь, – Зиновьев понизил голос и осмотрелся, – полез на неё верхом на каменном змее. Змей, говорят, проглотил тварь, а тварь проглотила змея, оба рухнули, и князя завалило. Три дня откапывали, а когда откопали – он уже синий был, насквозь. Тарасов, правда, сам не видел, ему пруссак один рассказывал, а тому – француз из Детройта, но француз божился.

– Мёртв? – переспросил лавочник, вытаращив глаза.

– А ты попробуй живым быть, когда тебя льдом насквозь прохватило, – Зиновьев пожал плечами и принялся за следующую рыбину. – Бздых там вылез лютый, сам понимаешь. Против такой твари не выстоишь.

Авксентий Мамонтович стоял в двух шагах от прилавка и слушал, позабыв про водку. Сердце стучало часто и гулко, кровь прилила к щекам, отчего мясистая физиономия помещика сделалась свекольного цвета, который, впрочем, можно было списать на жару и давку.

Расспрашивать подробнее Шубин не стал. Незачем. Платонов мёртв или при смерти за океаном, что ровно одно и то же, а кроме Платонова тут бояться некого. Засекина с её наёмниками? Боярин фыркнул. Тюфякин? Помещик вспомнил, как суздальский князь в прошлом году, посещая с визитом первую купеческую гильдию, испугался брехливой псины на улице, спрятавшись за охранником, и мысленно поставил на этом точку. Управлять шестью княжествами из этой компании не способен ни один, а уж ему, столбовому дворянину, указывать и подавно никто не станет.

Он развернулся и ринулся обратно к пролётке, раздвигая ярмарочную толпу животом. Степан, задремавший на козлах, подскочил от хозяйского окрика, и пролётка выкатилась из Суздаля, подпрыгивая на колдобинах.

До самого Горюхина Шубин не проронил ни слова. Сидел, уставившись в одну точку, и на его обычно расплывчатой физиономии проступало нечто, отдалённо похожее на сосредоточенность.

Он мнил себя человеком действия. Ошибочно, как и почти всё, в чём Шубин был убеждён. Человек действия оценивает обстановку, просчитывает последствия и выбирает верный ход; боярин же просто делал первое, что приходило в голову, и принимал отсутствие немедленной расплаты за одобрение свыше.

За три дня, с четверга по субботу, он перевернул жизнь Горюхина и окрестностей.

Заставу укрепили. Фомка с Игнатом получили подмогу – пахаря Петруху и деревенского кузнеца Акима, которого Шубин снял с работы, не спрашивая, хочет ли тот торчать на перекрёстке с винтовкой. Рядом с дорогой вкопали два столба и перетянули между ними верёвку. Вместо алтына с телеги помещик назначил рубль, с купеческих обозов – два, с верховых – так уж и быть, алтын.

Первый купец, подкативший к заставе с тремя возами льняного полотна, услышал новую цену, побагровел и заявил, что это грабёж.

– Дорога барская, – ответил Фомка, шмыгнув носом. – Барин так решил. Не нравится, езжай лесом.

Купец поругался, выложил шесть рублей и уехал, пообещав пожаловаться воеводе. Пожаловался ли, Шубин не знал и знать не хотел. Воевода уже доказал свою беспомощность: две недели молчания после первого рапорта говорили за себя.

Второй удар боярин направил на школу.

Открыли её в Горюхине по указу администрации Платонова. Учителя прислали из Суздаля – молодого парня по фамилии Лапин, выпускника какого-то педагогического заведения, тихого, в очках с треснувшей дужкой, с чернильными пятнами на пальцах. Лапин учил детей грамоте, счёту и основам истории. Занимались в пустовавшей избе на краю деревни, расчищенной, побелённой, заставленной самодельными скамейками.

Шубин явился в школу в пятницу утром, в полном камзоле и с выражением лица, которое, по его замыслу, должно было внушать почтение, а на деле внушало оторопь. Лапин как раз растолковывал детям таблицу умножения.

– Собирай вещи и уматывай! – заявил Авксентий Мамонтович с порога. – Школа закрыта.

Лапин поправил очки, посмотрел на помещика снизу вверх и спросил:

– По чьему распоряжению?

– По моему, – боярин ткнул себя пальцем в грудь, едва не оторвав пуговицу. – Это моя деревня. Мои крестьяне. Мои дети. Я решаю, чему их учить и учить ли вообще.

Боярин сам читал по складам и однажды, лет десять назад, подписал чек на большую сумму, чем собирался, перепутав «двадцать» и «двести», после чего невзлюбил грамотность как явление. Школа в его деревне, таким образом, была для помещика оскорблением не только политическим, но и глубоко личным.

– Школа открыта по указу княжеской канцелярии, – возразил Лапин, и голос его, хоть и дрожал, не сломался. – Я подчиняюсь Суздальскому воеводе, а не вам.

– Воевода далеко, а я вот он, – Шубин шагнул к нему, и от помещика пахнуло вчерашней водкой и чесноком. – Считаю до десяти. Потом Фомка с Петрухой помогут тебе собраться.

Лапин не стал ждать до десяти. Он посмотрел на двадцать три пары детских глаз, прямо сейчас глядевших на него из-за самодельных парт, собрал тетради, мел, потрёпанный учебник арифметики и стопку прописей, затолкал всё в холщовый мешок и вышел. Дети молчали, и только Нюрка, дочь кузнеца Акима, заплакала тихо, без рёва, размазывая слёзы по щекам, и постепенно её плач подхватили остальные. Звук этот провожал учителя, пока тот шагал по деревенской улице к околице – сутулый, с узелком через плечо.

Авксентий Мамонтович наблюдал из окна кладовки и не слышал ничего, кроме собственного ликования. В его голове происходящее выстраивалось в победную цепочку: выгнал платоновского прихвостня и лазутчика, восстановил должный порядок.

Порядок, в понимании Шубина, включал и третий пункт – крестьян. При Тюфякине Авксентий Мамонтович драл с мужиков три шкуры, и никто не пикал. Потом явились платоновские порядки, и драть стало опасно, потому что мужик мог пожаловаться и жалобу бы приняли. Теперь жаловаться некому. Шубин восстановил старые подати, которые отменила администрация Прохора: подворный сбор, «помещичий процент» с урожая в четверть собранного, натуральную повинность – три дня в неделю на барской пашне вместо одного. Мужики заворчали, но подчинились, потому что привычка гнуть спину перед барином выжигалась из хребтов поколениями, и полугода платоновских порядков не хватило, чтобы её вытравить.

Противодействовать помещику оказалось некому. Воевода Суздаля, получив жалобы от возчиков и донесение от выгнанного учителя Лапина, составил очередной рапорт и отправил в Угрюм, где бумага легла в стопку к таким же. Полиция не вмешивалась. Там хватало дел по прямому профилю, и до самоуправства мелких помещиков не доходили руки. Да и некоторые чины считали происходящее вполне справедливым, хотя и противоречащим указу. Шубин дворянин, формально на своей земле, а князя, который мог бы отдать прямой приказ, нет, и неизвестно, будет ли вообще.

Боярин ликовал с искренностью, опасной для окружающих и губительной для него самого. Ему казалось, нет, он был твёрдо уверен, что «настоящие дворяне» по всему княжеству мыслят так же, просто молчат, и нужен лишь человек, который произнесёт вслух то, что остальные шепчут за закрытыми дверями.

В субботу Шубин приказал Степану запрячь лучшую тройку и отправился объезжать соседей.

Первым был Рябов из Заречного, с которым и так всё было ясно: сосед давно пел в унисон и поставил собственную заставу. Рябов выслушал горячие речи, кивая с энтузиазмом, и согласился на всё, потому что соглашаться с Авксентием Мамонтовичем было единственным, что Рябов умел делать хорошо.

Вторым оказался помещик Колыванов, владелец двух деревень к югу от Суздаля, мужчина неразговорчивый и осторожный. Колыванов слушал молча, покачивая головой, и на все горячие речи ответил одной фразой: «Подумаю, Авксентий Мамонтович», что на его языке означало «нет», но Шубин этого не разобрал и записал соседа в сочувствующие.

Через полчаса после отъезда гостя Колыванов запер ворота, велел жене никому не отпирать, особенно «если приедет этот дурень», и сел пить чай с выражением лица, с каким люди обычно пережидают град.

Третьим и четвёртым были братья Протасовы из Ильинского – оба лысые, толстые, похожие друг на друга, как два горшка из одной глины. При Тюфякине Протасовы владели мельницей на ручье и брали помольный сбор, который новая администрация признала незаконным. Братья затаили обиду и теперь, услышав от Шубина, что «время вернуть своё, покуда некому помешать», переглянулись и синхронно кивнули.

– Мы же сами пришли к Платонову, – повторял Шубин, сидя в гостиной Протасовых и размахивая чашкой, из которой расплёскивалось на камзол.

В его воображении он стоял вровень с князем Тюфякиным и Угрюмский князь практически упрашивал их двоих войти в его союз.