Текст книги "Император Пограничья 26 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Фишер мял в руках свёрнутые трубкой чертежи и долго не решался заговорить. А когда заговорил, начал не с дела.

– Я хотел поблагодарить вас, – выговорил он с лёгким остзейским выговором, всё так же глядя в стол. – За семью. Жена и дочь приехали из Риги. Я не верил, что увижу их снова. Четыре года не верил. А вы… вы сдержали слово.

Я кивнул. Семьи я обещал им всем, кто пойдёт ко мне на честную службу, и обещание это вытащить из-под носа у немецких и ливонских властей оказалось делом нелёгким. Коршунов провернул его через посредников, потратив не один месяц, и я был доволен, что капитан не подвёл.

– Я же обещал, – ответил я просто. – А теперь говори, с чем пришёл. Арсеньев сказал, у тебя идея.

Фишер сжал свои чертежи ещё крепче и не развернул. Я видел, как ему трудно. Человек явно слишком долго рисовал что-то в стол, для себя, потому что больше было не для кого, и отвык от мысли, что его станут слушать.

– Покажи, – сказал я мягче.

Он разложил листы на ближайшем верстаке, разгладил ладонью загибающиеся углы. Я склонился над ними. Две параллельные полосы, уложенные на поперечные брусья, я узнал сразу: точь-в-точь такие рельсы со шпалами тянулись у меня в шахте Сумеречной стали, и по ним рудокопы гоняли вагонетки с породой. Закраины на колёсах, не дающие сойти с пути, тоже были знакомы. А вот то, что стояло на этих рельсах, в шахте я не встречал. Громоздкая металлическая туша, и внутри неё угадывался двигатель. Вычерчено всё было с той дотошностью, какая бывает у человека, рисовавшего одно и то же годами, оттачивая каждый узел и каждую заклёпку, потому что чертёж был единственным окном из его подвала.

– Рельсы и вагонетки мне знакомы, такие у меня в шахте лежат, – озвучил я, постучав пальцем по чертежу. – А вот это что за зверь? У меня вагонетки катают по рельсам руками да лошадьми.

– В этом вся соль, Ваша Светлость, – Фишер заговорил, и голос его, поначалу тихий, начал твердеть. – Это тягач. Я называю его тепловоз.

Глава 13

Слово он произнёс и тут же пояснил, видя, что оно мне ничего не говорит.

– Самоходная машина с двигателем внутреннего сгорания внутри, как у грузовика. Она идёт по рельсам сама и тянет за собой не одну вагонетку, а длинную сцепку из больших вагонеток. Я называю их «Wagen», э-э, «Вагоны». А всё вместе… «обоз»?.. – он задумчиво потёр кончик носа. Вот, только обоз без лошадей и по железу. Хм, караван?.. Нет, тоже не подходит. Как у вас зовут торжественный выезд – длинную череду повозок? Свадебный поезд, кажется?.. Вот, «поезд»! Только этот возит не невесту, а руду и полки от города до города.

Я молчал, прикидывая. Мысль была проста, оттого её и оказалось непросто ухватить целиком. Вагонетки в шахте я видел тысячу раз и ни разу не задумался, что выйдет, если такой путь вытянуть на сотни километров, а вместо лошади поставить тянуть состав машину.

– Велик ли прок от железа на таком большом отрезке? – спросил я. – Грунтовка или даже шоссе под обычный грузовик обходится дешевле.

– Положить рельсы и впрямь дороже грунтовки, Ваша Светлость, зато возить по ним дешевле некуда, – отозвался Фишер, и уверенности в нём прибавилось. – По гладкому железу катить во много раз легче, чем по грунту, оттого и груз идёт несравнимо больший. Я видел ваши тракты, пока мы ехали сюла. Грузовик тащит от трёх до двадцати тонн полтора дня и жрёт горючее, требуя ремонта, а также еды и гостиницы для водителей и охраны. А одна такая сцепка по рельсам увезёт триста тонн за четыре часа. Разница не в разы, а на порядок.

Он перевёл дух и добавил тише:

– Это ведь не первый мой чертёж. Я рисовал такие давно, годами. Бирман называл это мечтой без адресата, – застенчиво пробормотал собеседник.

Затем осмелел и заговорил быстрее, увлечённо.

– Окупаемость такой линии – два-три года. А если мыслить шире… – Манфред выпрямился, впервые подняв на меня глаза. – Не одна линия. Сеть. Рельсовые пути, что свяжут крупнейшие города. Тягач тянет за собой длинный поезд вагонов, и по ним текут товары и люди. Не нужны больше грузовые конвои с их грабительскими ценами, не нужны недели в дороге. Скорость и отдача вырастают так, что нынешние перевозки начинают казаться телегой рядом с корветом.

– Откуда взял? – спросил я. – Сам додумался или подсмотрел где?

– И то, и то. – Он чуть улыбнулся, неловко. – Сама мысль о локомотиве, о тягаче, что катит состав по рельсам, стара, Ваша Светлость. Её придумывали задолго до меня и не единожды. Самый первый её вид – паровоз. Котёл, топка, пар вместо двигателя. За паровозы брались в разные века, чертили, строили опытные машины, кое-где пускали их по коротким заводским веткам. И всякий раз дело глохло.

Он качнул головой и развёл руками.

– Рельсы дороги, а вести их некуда. При нынешней раздробленности земель ни одна длинная линия не окупалась: проложишь тридцать километров и упрёшься в чужую границу. Оттого паровоз и заглох, едва народившись. Машина была недурна, да приткнуть её оказалось некуда: ни смысла, ни цели.

Я слушал, не перебивая, и вёл взглядом по чертежу, по металлической туше на рельсах.

– Я и взял ту самую старую паровозную мысль за основу, – продолжил Фишер твёрже, – да выбросил из неё котёл с углём. Тот двигатель внутреннего сгорания, о котором я уже сказал, проще паровозного котла: ему не нужны ни вода, ни угольные склады вдоль всего пути, ни кочегары у топки. Принцип же остался прежний, локомотив тянет за собой длинную вереницу вагонов по железу. В Европе и сейчас есть такие короткие пути, почти игрушечные, в пяток километров. Связывают шахту со складом, рудник с пристанью. Только ходят по ним не поезда, а самоходные тележки с двигателем, автомотрисами их зовут. Ползают туда-сюда. – Фишер снова развёл руками. – А вырастить это, сделать большим, связать рельсами не шахту со складом, а город с городом – на такое за все века никто так и не замахнулся.

Н-да… Дайте умному человеку подвал, чернила и четыре года одиночества, и он либо тронется умом, либо изобретёт железную дорогу. Фишер, судя по чертежам, успел отчасти и то и другое.

Слушая его, я думал вовсе не про окупаемость.

Я думал про человека, у которого отняли годы, заперли под землёй и едва не отняли последнее, что у него оставалось, – жену и дочь. И всё это время он чертил поезда: в подвале, при скверном свете, в стол, без малейшей надежды, что кто-нибудь однажды развернёт эти листы и охватит разумом задуманное. Поезда держали его на плаву, когда держаться было больше не за что. Я смотрел на чертёж и видел транспорт. Он, выводя те же самые линии, мечтал о чуде, которое увековечит его имя и принесёт огромную пользу людям.

А потом во мне умолкло человеческое и заговорило государево. Трамваи в Московском Бастионе я видел своими глазами, эти обтекаемые серебристые вагоны на рельсах под проводами; видел и вагонетки в собственной шахте, да только смотрел на то и на другое как на дело привычное, не давая себе труда свести их в одно. А тут сутулый рижанин разложил ту же мысль, доведённую до её логического конца, и я разом охватил весь размах.

И первым делом я понял, почему до сих пор не легло ни одной такой железной нитки. Додумывались до неё, как и сказал Манфред, многие. Беда была не в скудости ума, а в том, что под всяким, кто примеривался всерьёз, разверзалась одна и та же яма.

Раздробленность земель, на которую напирал Фишер, была лишь верхним уровнем этой ямы. Ни один купец в здравом уме не закопает состояние в полотно, чья окупаемость висит на настроении пятерых правителей разом: нынче сосед пропустил твой состав, назавтра задрал пошлину втрое или запер межу из-за пустяковой обиды. Пять князей не сговорятся, который нынче час, а тут от них требовалось столковаться о ширине колеи. Это рижанин понимал и со своего чертёжного табурета.

А глубже шло то, что открывается лишь сверху, с престола, и чего ему было не разглядеть. Безопасность добивала остальное: Бездушные разносят всё, что не охраняется, и разбитую грунтовку приведёшь в порядок за день, а рельсовый путь – вряд ли. Караулить пришлось бы каждый километр, и охрана путей встала бы дороже их самих.

Поверх лёг страх: тракты между княжествами держат в гнили не по лени, многие правители нарочно не дают им просохнуть, чтобы вражье войско вязло в распутице, ведь железная дорога перебросит чужие полки к столице за считаные часы. Расчёт по-своему здравый. Войско в распутице и впрямь увязнет, спору нет, а с ним увязнут хлеб, почта, лекарь и сам стратег, едущий на минеральные воды, о чём военные трактаты деликатно помалкивают.

Где не хватало и этого, добивала простая ненадобность: внутри крохотного удела грузопоток так скуден, что управляются и обычные грузовики. Последним рубежом стоял разрыв в умениях. Турбины, электрика, рельсы, двигатели, автомотрисы лежали по разным углам мира, у Бастионов, и те делиться не спешили: слабого проще держать в узде. Техника, выходит, давно существовала, только разобранная на куски и раскиданная по свету. Не хватало лишь одного: того, кто стянет куски воедино, и земли, на которой это можно построить.

Те самые причины, что веками держали других за горло, ко мне были неприменимы.

Раздробленность? Уже восемь княжеств под одной рукой, и маршрут от первого километра до последнего ляжет по моей земле, без чужих застав и чужих пошлин. Безопасность? Девять тысяч Стрельцов Синеуса, осуществляющих регулярное патрулирование, а при нужде сами Стрельцы сядут в те же вагоны и поедут вместе с грузом, охраняя его на ходу. Страх перед вторжением? На маршруте внутри моих земель у меня нет врагов, всё своё. Грузопоток? Сумеречная сталь, продукция Бастиона, лекарства, алхимия, оружие – туда, а хлеб, текстиль, металл – обратно; этой жилы хватит, чтобы дорога окупилась с лихвой.

Сошлось всё разом, к одному. И чертёж, который сутулый рижанин годами вынашивал, сам не зная, кому однажды его покажет, отыскал наконец и хозяина, и землю под колёса.

Яма мне не грозила, и теперь весь размах чужой идеи предстал передо мной во всём своём великолепии. Я уже считал, но не деньги, их будем считать позже. По такой железной дороге потечёт всё, на чём держится держава. Главное же, условный полк Стрельцов, что прежде неделю месил распутицу, доберётся до крупного гнезда Бездушных на другом конце княжества за считаные часы, а следом за ним пойдут припас и подмога. И вырастет всё это прямым продолжением московской диковинки, той самой, на какую у соседей ума достало только глазеть.

А ещё дорога приберёт тех, о ком пока не думает никто. Земельная реформа, которую я готовил, даст крестьянам волю, а заодно вышибет у многих изо рта кусок хлеба. Пока мужик ходил крепостным, барин давал ему надел и худо-бедно кормил. Освободи его, и тот же аристократ волен не брать вчерашнего раба в арендаторы вовсе: свободному надо платить, а лишний расход никому не мил. Часть господ попросту сгонит ненужные рты со своей земли. Тяжелее всех придётся дворовым да безземельным: они и пахать-то не умеют, только прислуживать, и податься им будет некуда. На воле окажется прорва народу, без земли, без работы и без единой причины любить новый порядок. А такая прорва идёт либо в разбой, либо в бунт, либо под чужое знамя, едва его поднимут. Дорога же глотает этих людей тысячами и возвращает их государству не озлобленным сбродом, а артелями при жалованье и деле. Так гасят бочку с порохом, пока к ней не поднесли фитиль.

Дальше шла выгода чище любого налога. Нынче груз через княжества тянут грузовые караваны и владельцы их дерут с купца три шкуры на каждом перегоне. Дорога подрежет этот промысел под корень, а фрахт и пошлины потекут не в чужой карман, а в мою казну. И Артёму Стремянникову будет где развернуться: что катится по рельсам, то на виду, то сочтено и обложено налогом. А где пролёг дешёвый и быстрый путь, там цена на всё падает разом. Соседние князья, оставшись в стороне от такой сети, начнут проигрывать в каждой сделке, и первыми взвоют не они, а их собственные купцы. Те прибегут к своему государю и станут требовать одного: пусти дорогу, договорись с владимирским соседом, иначе разорение. Рельсы сделают то, чего не добьётся ни один полк. Они без единого выстрела втянут несговорчивых под мою руку, поманив их же выгодой.

Я не обольщался: у всякой такой золотой жилы есть и оборотная сторона. Рельсовая нитка – мишень жирная и неподвижная. Значит, дорогу мало проложить, её придётся стеречь по всей длине и стеречь крепко, а иные ветки, может статься, и держать в тайне. И само строительство – не подарок. Полотно ляжет хоть и внутри моего княжества, но через чужие угодья, а это драка с собственной знатью: всякий обедневший голопузый боярин, который ещё вчера ел несолёную репу на обед и ужин, вцепится в свои земли, как клещ. Ещё бы, такая возможность заработать, содрав с князя компенсацию. Да и армия землекопов, сбитая в артели, – палка о двух концах. Обойдись с ними дурно, недоплати, и те же тысячи рук, что клали рельсы, завтра перекроют их и сядут поперёк пути.

Я разогнул спину над чертежом. Фишер вцепился в край верстака и следил за моим лицом так, как глядят на врача, который вот-вот назовёт окончательный диагноз.

Карандаш я забрал у него из пальцев. Двигатель был хорош: обычный, внутреннего сгорания, без выкрутасов, ровно такой, какой и нужен для дела, но можно было улучшить и его… Я провёл к нему рунный контур, узел за узлом. Ровно то, как я улучшал генератор в сердце нашего Бастиона. Трувор обожал такие сцепления, тонкие, как паутина, и крепкие, как плетение кольчуги. Под моей рукой они легла на бумагу сами собой.

– Гляди, – грифель не отрывался от листа, – контур замкнутый, вот тут и тут. Даст около трети к отдаче и срежет расход. Руны я нарочно посадил на вторые роли: тягу несёт сам двигатель, на горючем, а обвязка с Эссенцией только помогает. Ты помогал калибровать Бастионный генератор, где всё держится на рунном питании, а без него мертво. Тут у меня наоборот.

Я постучал карандашом по контуру.

– Повредят тебе руны в бою, растрясёт кристалл на стыках шпал, и двигатель не сдохнет. Поползёт дальше простым тепловозом, на одной солярке. Сдаёт помалу, а не валится замертво.

Манфред смотрел на правку и молчал. Глаза за толстыми стёклами заметались: на меня, на лист, снова на меня, будто он не доверял собственным зрачкам. И пальцы его задрожали, впервые за весь разговор не от страха.

– Тепловоз, значит… – повторил я, пробуя на язык чужое слово. – Назови хоть самоваром на колёсах. Лишь бы вёз.

Фишер не понял, шучу я или нет, и на всякий случай не улыбнулся.

– Тащи всё, что есть, – карандаш вернулся в его ладонь. – Расчёты, выкладки, чертежи. Будем думать, как это всё строить…

* * *

Третьи сутки кабинет Синеуса напоминал склад трофеев, в котором никто не удосужился навести порядок. Барон Пожарский работал урывками, валясь спать на узкую койку в углу на час-другой, когда буквы начинали расплываться, и снова поднимался к столу. Стол был завален бумагой: патрульные сводки в шести разных форматах, рапорты егерей, обрывочные показания местных охотников, записанные на чём попало, его собственные заметки, набросанные за две недели объезда полков. Каждый клочок по отдельности не значил ничего. Никто и никогда не пробовал сложить их вместе. И по самой почтенной из причин: каждый полк свято верил, что общую картину держит в уме сосед.

Синеус делал именно это. Из груды разрозненных кусков он собирал то, чего прежде не существовало ни в одной из земель центральной части Содружества: единую карту угроз сразу по всем семи… восьми, чёрт возьми, княжествам, что собрались теперь под одной рукой.

«Брат, да ты прекратишь подкидывать мне работу⁈» – мелькнула у него мысль, и Пожарский усмехнулся в пустом кабинете. Хродрик глотал княжество за княжеством, и каждое новое ложилось на этот самый стол лишней сотней километров границы, которую надо стеречь. У старшего брата всегда был талант осчастливить родню так, что потом не разогнёшься.

На карту ложились гнёзда, нанесённые на общую сетку, предполагаемые порталы, хотя это было больше чутьём, чем реальной информацией, миграционные маршруты тварей, прочерченные по датам нападений, и отдельно, красным, «тихие зоны» – участки, где подозрительно давно ничего не происходило.

Подобные территории были самым скверным из всего. Неопытный штабист принял бы их за добрый знак: нет нападений, значит, всё спокойно, можно перебросить людей в горячее место. Синеус знал цену такому спокойствию. Пустота в этих делах редко означала отсутствие. Куда чаще она означала, что враг не лезет в драку, потому что копит силу для рывка, и копит её тихо. То гнездо на стыке Костромы и Ярославля, что он выжег своей волей, довольно долго не было занесено ни на одну карту. Его попросту не существовало в отчётности, пока какой-то глазастый егерь не засёк тварей.

Пожарский откинулся на спинку стула, выгреб из кармана потёртую монету и пустил её гулять по костяшкам, перекидывая с пальца на палец. В это время он читал эту карту так, как не прочёл бы ни один кабинетный аналитик с дипломом и тремя помощниками, и всё благодаря знанию, которое брат Хродрика предпочёл бы не иметь. Логику Того-кто-за-Гранью он знал изнутри, как не научит ни один трактат, будучи на время сросшимся с чужой волей. Такое выжигается в душе намертво и не вытравливается уже ничем. Правду эту он держал при себе. Чужим, если спросят, хватит и версии попроще.

Закономерности проступали сами. Два гнезда на северо-западе сдвигались синхронно, шаг в шаг, неделя за неделей. Случайностью это быть не могло. Так ведут себя не две отдельные стаи, а две руки одного тела, и тело это сидело где-то посередине, в одной точке, скорее всего под управлением Жнеца. Тихая зона на северо-востоке Ярославля наливалась той самой обманчивой пустотой, какую он видел перед рывками орды в прошлой жизни. Не отсутствие тварей – концентрация.

Хуже всего читались водяные на Волге. Они расползались с двух участков, разом, и повадки их были новыми. Тысячу лет назад такого не водилось. Тварь училась, приспосабливалась к рекам, к броду, к течению, и эта способность учиться пугала Пожарского сильнее любого Кощея.

Он отложил монету и провёл пальцем по карте от одной отметки к другой, прослеживая почерк, который видел только он один. Тысячу лет назад твари пёрли тупо, на свет и на кровь, валили в лоб, дохли тысячами и не считались с потерями. Эти обходили гарнизоны и били по тому, что больнее всего, по логистике: по бродам, по складам, по дорогам, по узлам, на которых держалось снабжение. Так не ведёт себя зверьё. Так ведёт себя тот, кто учился у людей, перенимая ремесло войны у тех самых живых, которых пожирал.

И здесь к нему подступал его настоящий страх, не тот, что у прочих. Смерти Синеус не боялся, скорее наоборот; достойная гибель в бою была для него наградой, которой враг его и лишил, оставив бессмертным в чужом теле. Боялся он другого. Что враг поумнеет быстрее, чем он, Синеус, успеет научиться его останавливать. Что он снова не убережёт людей, как не уберёг тех трёхсот под Псковом, спустившихся за ним в катакомбы. Для берсерка, не дорожащего собственной шкурой, страшна не гибель, а бесполезность. Умереть с толком он был согласен хоть завтра. Была бы возможность…

Оттого он и горбатился третьи сутки над чужими каракулями, вместо того чтобы спать, как нормальные люди. Карта была ему не отчётом для начальства и не способом выслужиться перед братом-князем. Карта была попыткой обогнать врага на том единственном поле, где у Пожарского ещё оставалось преимущество. На поле, где счёт идёт не на силу удара, а на то, кто первым разглядел чужой замысел и успел подставить заслон, пока живые не превратились в очередной рапорт о потерях.

Облезлый пёс, прибившийся к казарме и пущенный им в кабинет вопреки всем уставам, заворочался под столом и положил морду барону на сапог. Синеус потрепал его за ухом, не глядя, и снова склонился над картой.

Совещание он собрал на следующее утро, не двигаясь с места. Полковники сидели по своим княжествам, от Костромы до Владимира, и съезжаться к нему всякий раз значило бы терять на дорогу дни, которых не было. Скрижаль на закрытой связи развернула разом восемь окон, в каждом – лицо командира на фоне его штаба, двое новеньких из Покрова и Коврова пока помалкивали, стараясь не отсвечивать. Карту Синеус разослал им загодя, и теперь каждый разглядывал копию у себя. Реакция вышла неоднозначной, чего он и ждал. На экранах читалось всё: от деланого равнодушия до плохо скрытого скепсиса.

– Вот эти два гнезда двигаются синхронно, – заговорил Пожарский и обвёл их на своей скрижали; на чужих экранах та же пара вспыхнула красным. – Это не совпадение. Ими управляют из одной точки, вероятнее всего, Жнец сидит где-то здесь, между ними. Ликвидируете узел, и оба гнезда развалятся сами, потому что держатся на одном кукловоде.

Кто-то хмыкнул. В своём окне костромской полковник Златоусов, длиннолицый, с пышными усами, подался к глазку и прищурился.

– Складно у вас выходит, барон, – проговорил он с насмешкой. – Только откуда такая уверенность? Вы что же, кого-то из Жнецов лично допрашивали?

– Допрашивать их пустое дело, полковник, – невозмутимо отозвался Синеус. – На любой вопрос ответ один: пытаются сожрать. Беседа выходит непродуктивная.

Где-то фыркнули, но смех вышел короткий. Синеус и сам на шутке не задержался. Он выпрямился, поймал на экране лицо усатого собеседника, и от прежней лёгкости в его голосе не осталось ничего.

– Двадцать лет я провёл в плену у людей, которые изучали Бездушных, – сказал он негромко. – Резали их, разбирали, доискивались, как они устроены. Я видел тварей вблизи, ближе, чем стоило бы кому-нибудь из живых, и понял о них достаточно. Поверьте, полковник, радости мне это знание не доставляет.

Сказано было так, что желание шутить пропало у всех разом. Ни малейшей бравады в этих словах. За ними стояло что-то, чего барон не захотел объяснять. Златоусов начал было возражать и осёкся. Прочие молчали, но по лицам на экранах было видно, что общий настрой понемногу сдвинулся в пользу Синеуса.

– Допустим, узел вы нашли, – подал голос Терентьев, муромский полковник, сухопарый и говоривший без шпилек. – Сколько людей под него и в какие сроки? Мне снабжение разворачивать, а не гадать по карте.

– На гнёзда и свиту – две роты с огнемётчиками и пулемётами, низшую тварь этим перебьём легко, – ответил Пожарский, не задумавшись ни на миг. – Самого же Жнеца пехотой не взять, тут нужны маги. Шесть Магистров и Мастеров из Ордена, меньше и соваться нечего: одиночную тварь такого ранга малым числом только раздразнишь. Людей у фон Ланцберга я затребую сам. Со Стрельцами они не первый месяц ходят в рейды плечом к плечу, так что сработаемся. Точные сроки дам, когда уточню, где именно сидит Жнец. Карта показывает область, не точку. Сузим разведкой за неделю, потом ударим разом, чтобы свита не успела расползтись.

Терентьев коротко кивнул, удовлетворённый тем, что командующий отвечает цифрами и порядком действий, а не пустыми лозунгами. Из всех шестерых он один спрашивал по делу, и Синеус мысленно отметил это, не подав виду.

Огнев не сказал ни слова. Владимирский полковник весь сеанс держался в глубине своего окна, сложив руки на груди, и отключился, не обронив ни одобрения, ни возражения. Синеус пока не обольщался на его счёт.

А на следующий день ему доложили, что Огнев своей волей перекроил патрульные маршруты Владимирского полка, и перекроил их в точности по тем рекомендациям, что барон озвучил на основе карты. Василий Евгеньевич не сказал ни слова, просто сделал. И в глухой стене недоверия, которую владимирский полковник выстроил с первого дня, прошла первая настоящая трещина.

* * *

Доклад Коршунова лёг мне на стол к полудню, и по одному виду начальника разведки я понял, что спокойной недели не выйдет. Родион положил папку так, словно заранее извинялся за её содержимое.

– Срочная информация из Покровского княжества, Ваша Светлость, – произнёс он ровно, без нажима. – Там готовят убийство князя Трубецкого.