Текст книги "Император Пограничья 26 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Синеус закурил, придвинул чистый лист и взялся чертить план объезда. Шестеро, которые его не знают и знать не желают. Ни единой битвы, в которую можно ринуться очертя голову и показать себя за один день. Стало быть, всё будет долго, муторно и без зрителей – месяц за месяцем, решение за решением, рапорт за рапортом. Он уже проходил через это однажды, молодым и злым. Пройдёт и теперь, постаревший душою на тысячу лет.

* * *

Я ковырялся в бумагах по шахте, когда Савва возник на пороге с той бесшумностью, отучить от которой его мне так и не удалось.

– Ваша Светлость, в приёмной дожидается некий господин Алексей Дорохов. Просит аудиенции. Говорит, что по личному делу. Велите пустить его или развернуть?..

Фамилия выдернула из памяти жизнь не мою, а чужую. Дорохов был обломком прежнего Платонова – из той ватаги молодых владимирских дворян, что когда-то вместе кутили по трактирам, до хрипоты спорили о справедливости за дешёвым вином и сговаривались переделать мир, не имея для того ни власти, ни хребта. Тело, в котором я обитаю, относилось к этому имени теплее, чем к прочим. Даже не память – тень привязанности, которую новый хозяин этого тела так и не выскреб до дна. После моего преображения в пограничного воеводу Дорохов не отшатнулся, как отшатнулись прочие бывшие товарищи Платонова. Алексей ничего у меня не клянчил и не просил пристроить его на тёплую должность. Изредка слал письма, поздравлял с праздниками, следил за вестями издали, а гордость не пускала его в просители.

– Пусть войдёт.

Дорохов ступил в кабинет, и я увидел человека раздавленного. Не спал он, судя по красным векам, не первые сутки. Рубаха измята вусмерть. Пальцы подрагивали, и он прятал их, сцепив в замок. От прежнего пылкого спорщика, какого хранила в себе чужая память, не осталось, почитай, ничего.

– Здравствуй, Прохор, – выговорил он тихо и осёкся, спохватившись. – Ваша Светлость.

– Садись. – Я указал на стул. – И давай без титулов, коли пришёл по личному делу. Что стряслось?

Опустившись на краешек стула, он помолчал несколько секунд, собираясь с духом.

– Мать умерла. Три дня тому назад, ночью. – Голос держался ровно, держался из последних жил. – Одна она у меня была. Других родственников не осталось.

Я молчал, давая ему выговориться.

– А поутру, едва рассвело, постучали, – Дорохов уставился в пол. – На пороге человек в опрятном костюме протягивает мне визитку похоронной конторы «Вечный покой». Соболезнует, участие, сука, изображает, «мы всё берём на себя». Я даже спросить не успел, откуда он прознал про покойника, – мать в соседней комнате лежит ещё не остывшая, какие тут вопросы… А он уже разворачивает прейскурант: гроб, катафалк, обряжение, венки, место на погосте. «Полный пакет», говорит. Сто двадцать рублей.

Сумма складывалась в полугодовое жалованье мелкого писаря, и расценки собственных Приказов я знал назубок.

– Я было сунулся торговаться, – продолжал он. – Откуда у писаря такие деньги?.. А тот вздохнул эдак… участливо, со сноровкой. «Конечно, можно и подешевле. Только вы же не пожелаете, чтобы вашу матушку…» И расписал, что бывает с дешёвыми похоронами. В подробностях. Я заплатил, занял по знакомым…

Пальцы его сцепились плотнее.

– В морге заломили ещё тридцатку. За «срочное омовение». Хотя по закону это даром положено – уж я-то знаю. Упёрся. Санитар лишь плечом повёл да зевнул в кулак: «Воля ваша. Только очередь у нас, сами видите, а на дворе пекло несусветное. Пролежит покойница необряженной дней пять, а то и шесть, покуда руки дойдут, – и прощаться вам, мил человек, будет уже, считай, не с чем». Заплатил я и это.

Дорохов поднял на меня взгляд. Просьбы в нём не осталось – одна выжженная дотла пустота.

– А на погосте всё по тем же нотам. Бесплатное место сыщется, как не сыскаться: в дальнем углу, за оврагом, который по весне раскисает и держит воду чуть ли не до Троицы, и гроб туда опускать – всё одно что в трясину. За сухой да приличный клочок смотритель запросил две сотни и бровью не повёл, заладил, что такса для всех едина, а торг тут не заведён. Вот и опустел я вконец. Под триста пятьдесят вышло, Прохор. Я столько и за двенадцать месяцев не наскребаю. Назанимал отовсюду, докуда руки дотянулись, у соседей, у сослуживцев, у кого совесть позволила попросить. Теперь два года горб гнуть, чтоб расплатиться.

Он перевёл дух и заговорил совсем тихо. Чем глуше становился его голос, тем весомее падало каждое слово, и Дорохов будто выкладывал их передо мной по одному, как роняют на сукно тяжёлые медяки.

– Я не милостыню клянчить пришёл, Прохор. И не о своей беде хлопочу. Дел у тебя по горло, понимаю: война, реформы, шесть княжеств на плечах, а кто я против всего этого? Писаришка из управы, мелкая сошка, каких на свете тьма. Прошу одного – выслушай и запомни. То, что вытворили со мной, вытворяют со всяким, кто остался у гроба наедине с бедой. Каждые сутки в княжествах кого-нибудь опускают в землю, будь то мать, отец или младенец, и осиротевших тут же обирают дочиста, потому что в такой час человеку всё равно, сколько с него сдерут, лишь бы поскорее отмучиться. А они… – голос сорвался, качнулся и кое-как выровнялся, – они это наперёд знают и кормятся чужим горем, как вороньё падалью. А заступиться некому.

Дорохов осёкся, тяжело сглотнул.

– У соседки по двору месяц назад мужа схоронили. Осталась баба с тремя ребятишками мал мала меньше, свела со двора единственную корову и продала, чтобы наскрести на похороны. Корову, Прохор. Последнюю кормилицу.

В кабинете сделалось тихо. Откуда-то со стройки долетал бодрый перестук кувалд, и в этой тишине он отдавал почти кощунством.

Передо мной сидел не подданный с челобитной к князю. Передо мной сидел человек, пришедший к давнему другу – к тому Прохору, которого Дорохов помнил по юношеским хмельным вечерам, когда они до хрипоты пытались дознаться, что же такое справедливость, и не сомневались, что однажды её добьются. Того Прохора давно нет. Я занял его место, и всё же тело, в котором я сижу, отозвалось на этот голос, и тень чужой привязанности шевельнулась во мне, не дозволяя отмахнуться казённым «разберёмся в установленном порядке».

В моём прежнем мире мёртвых провожали без торговли. Погребальный костёр, молитва Всеотцу, курган с валуном в изголовье. Воин уносил с собою клинок, крестьянину клали горсть зерна да краюху на дорогу к предкам. Смерть была общей бедой рода, и нажиться на ней не пришло бы в голову даже распоследнему мародёру, потому что за такое его вздёрнули бы на ближайшем суку, не вникая в обстоятельства. А тут над чужим горем возвели целое ремесло, с прейскурантами да «полными пакетами», и цвело оно махровым цветом ровно оттого, что дела до него не было никому. Где-то под рёбрами поднималась знакомая ярость – тяжёлая, обжигающая, которая всегда предваряла у меня решение причинить кому-то крупные неприятности.

Дорохов пришёл не за деньгами. Сунуть бы ему триста пятьдесят рублей, и он бы, поломавшись, взял, и совесть моя осталась бы чиста. Да только дело было не в трёхстах пятидесяти рублях для одного писаря. Дело было в соседке с тремя ребятишками и проданной коровой, в тысячах таких соседок по шести моим княжествам, с которых стервятники в опрятных костюмах драли последнее в тот единственный час, когда человеку не до сопротивления.

– Спасибо, что пришёл, – сказал я, и Дорохов вскинул удивлённый взгляд, благодарности не ждавший. – Не за подачкой, а с этим. Большинство проглотило бы и смолчало. Я разберусь. Обещаю.

Я поднялся из-за стола, шагнул к двери и приоткрыл её.

– Савва, кликни-ка Крылова. Если он не в отъезде.

Глава 8

Маговизор в углу кабинета ожил к полудню, минута в минуту, как мы и условились с Самойловой накануне. Я отодвинул бумаги по новому бюджету и развернул кресло к экрану. Дарья Олеговна появилась в кадре собранной и ровной – серый строгий жакет, убранные в косу волосы без единой лишней прядки. Глава моей пресс-службы умела взаимодействовать с камерой так, словно по ту сторону объектива сидел не миллион зрителей, а один-единственный человек, которому она терпеливо растолковывает очевидное.

– Прежде всего о том, что у всех на устах, – начала Самойлова, чуть склонив голову. До Его Светлости дошли слухи, будто князь собирается отнять у дворянства землю без всякого возмещения. Эти нелепые слухи ходят не первую неделю, и оставлять их без ответа было бы неправильно. Потому скажу прямо и от его имени. Сильное государство держится на равновесии интересов всех сословий, и любое будущее решение будет приниматься с оглядкой и на дворянство, и на крестьянство, и на купечество. Цель пилотного проекта по переводу крестьян с барщины и оброка на аренду – отыскать модель, выгодную всем. Именно поэтому он и ограничен горсткой деревень, а не идёт по всему княжеству, – она выдержала короткую паузу, давая словам осесть. – Его Светлость опирается на факты, а не на пересуды, и того же ждёт от своих подданных. К слову, пилот уже показал рост доходов и у крестьян, и у помещиков, которые в нём участвуют. Прежде чем делать выводы из пустых домыслов, дворянам стоило бы взглянуть на эти цифры.

Экран сменился заставкой «Содружества-24», и почти сразу те же слова поползли строкой в Пульсе, а к вечеру «Голос Пограничья» подхватил их в формулировке попроще. Машина Ягужинской в этот раз отработала ровно, как хорошо смазанный затвор.

За тысячу лет власть научилась внушать целому народу нужную мысль, не покидая тёплой студии. В моё время для этого требовались глашатай, площадь и виселица на заднем плане, чтобы текст звучал убедительнее.

Я прокрутил услышанное ещё раз, уже на холодную голову. Сработано было чисто, ровно в тех рамках, что я обозначил Аглае три дня назад. Слух заявление называло в лоб и тут же придавливало встречным доводом, не давая страху расползтись дальше. Заявление обходило стороной самое важное: ни слова о продналоге, ни звука о двух формах хозяйствования, ни единой цифры компенсаций, в которую мог бы вцепиться враг.

Расчёт был выстроен на совесть. Колеблющуюся середину заявление должно убаюкать, нерешительных – приманить намёком на выгоду для самих помещиков, а паникёров поддеть так бережно, что вскинуться в ответ значило бы во всеуслышание расписаться в трусости. Сработает ли расчёт, покажут ближайшие дни. К самой работе Самойловой претензий не имелось.

Однако в любом таком заявлении по умолчанию присутствует изъян, которого не избежать. Чиновник, объясняющий народу, что бояться нечего, добивается обратного: люди пугаются уже того, что им зачем-то это объясняют. Дарья выстроила формулировки так, чтобы свести влияние этого изъяна к минимуму. Устранить его целиком не смог бы никто.

Назавтра в живой эфир на канале Суворина вышел уже я сам и без бумажки, ровным голосом, повторил те же три тезиса о неприкосновенности частной собственности в иной обёртке и ответил на пару вопросов ведущей, чтобы мои и соседние княжества своими глазами увидели живого князя вместо заочно схороненного.

Ответ на наши выступления пришёл на следующий день сразу с двух направлений.

Тонкая папка от Коршунова дожидалась меня на углу стола – сводка о том, что творилось в княжестве. Я придвинул её, пробежал глазами и не нашёл ничего, чего бы не предвидел. По моим землям, из трактира в трактир, от рыночных рядов до церковных папертей ползла заботливо раздуваемая молва. Суть её умещалась в две строки. Раз Платонов твердит, что решения примут после анализа, значит, решения будут. И вопрос не в том, отберут ли землю, а лишь в том, когда.

Следом, в вечернем эфире «Содружества-24» возник князь Белгородский, Николай Борисович Юсупов. Имя это я знал по докладам Коршунова, а потому отложил дела, чтобы внимательнее рассмотреть этого человека. Грузный мужчина под пятьдесят, с тяжёлыми веками и неторопливой речью – такая бывает у людей, привыкших, что их обязательно выслушивают до конца, боясь перебить.

Говорить он начал с умом. В лоб спорить с неозвученным тезисом о том, что крестьяне заслуживают свободы, он не стал, хотя, многие дворяне несомненно разделяли подобные взгляды, и потому зашёл с другого бока.

– Я искренне аплодирую заботе князя Платонова о крепостных, – Юсупов развёл широкие ладони, словно и впрямь собрался захлопать. – И заботу эту поддержу первым. Нам объясняют, что речь о малом: опыт в считаных деревнях, перевод крестьян с барщины и оброка на простую аренду земли. Звучит безобидно. Вот только я в хозяйстве не первый десяток лет и приучен смотреть дальше первого хода. Аренда сегодня – это завтрашняя воля. Дайте человеку арендовать надел, и через год он спросит, отчего бы не владеть им вовсе, а через два припомнит, что к барину его больше ничто не держит. Куда ведёт эта дорога, видно всякому, кто умеет считать.

Ловко, мысленно признал я. То, что я сам старательно обходил молчанием, Юсупов вытащил на свет божий и назвал прямо, причём вскользь, как нечто само собой разумеющееся. Слово «воля» гуляло теперь по эфиру, и пустил его в оборот не я.

– Сама по себе воля – вещь прекрасная, спорить не стану, – продолжил он, и голос отяжелел. – Однако позвольте старому хозяйственнику сказать то, чего вам не скажут придворные – про цену такой бездумной свободы. Землю кормит не доброта, а труд и порядок. Разрежьте большое хозяйство на лоскуты, и через три года Содружество станет покупать хлеб у чужаков втридорога, – Юсупов подался к камере, сбавив голос до отеческого. – Я не против свободы. Я против голода, который придёт за ней по пятам.

Произнесено было неспешно, без единой визгливой нотки. Так говорит либо человек, искренне болеющий за общее дело, либо тот, кто выучился это безупречно изображать. Я уже видел запись чужими глазами: как её гоняют по всему Содружеству, растаскивают на цитаты, как согласно кивают ей прочие князья, у которых под боком такие же латифундии и такой же подспудный страх перед моим примером. Калибр у противника оказался не чета уличным горлопанам.

Славный, однако, хозяйственник. Так трогательно боялся голода для всего Содружества, что я едва не забыл: голодать пришлось бы вовсе не ему.

Досмотрев эфир, я оценил насколько вовремя выступил Николай Борисович. Пока страх настаивается сам, на сплетнях и домыслах, точно брага на дрожжах, противнику и шевелиться незачем: пожар разгорается без посторонней помощи. Стоит затоптать его фактами, и сразу понадобится свежий голос взамен: внушительный, не крикливый, способный вернуть толпе испуг и переодеть вчерашний слух в спокойную речь всеми уважаемого человека. Вот он и появился… Этот уважаемый, чтоб его Стриги драли, человек.

Следом я оценил фигуру самого Юсупова, как генерал оценивает будущего противника на поле боя. По всему Содружеству за ним держалась слава одного из крупнейших хозяйственников, да ещё и прогрессивных. Латифундист и промышленник, чьё хозяйство выстроено в единую вертикаль: сахарная свёкла шла на его собственные мельницы, мельницы кормили завод, к заводу была подведена крепкая охраняемая Стрельцами дорога, а сама дорога позволяла отвозить готовый сахар прямо на рынки Воронежа, Брянска и Москвы. Разнять такую цепь на крестьянские наделы, не угробив её целиком, попросту нельзя. Юсупов не относился к категории паразитов-рантье. Он бережно вёл своё хозяйство и производил реальный продукт. Отсюда и шла его сила.

К тому же подо мной этот человек не стоял. Белгород в шестёрку моих княжеств не входил, и лично мне Юсупов ничего не задолжал. Зато от самой идеи раскрепощения крестьян терял многое. Удайся реформа, и его собственные крестьяне рано или поздно тоже захотят воли. Защищал он не свой карман даже, а ту самую модель, на которой держалось всё крупное дворянство Содружества, от края до края.

Первое соображение относительно личности Юсупова лежало на поверхности. Человек этот умён, и красивыми лозунгами про волю да справедливость его с места не сдвинешь: фасад экономиста у него не бутафорский, за ним настоящие мельницы и заводские трубы. Швыряться в такого словами – то же, что метать горох в кирпич. Понадобятся реальные цифры.

Второе возникло подспудно. Белгородский князь вступил чересчур проворно, чересчур гладко. Самойлова выступила позавчера, а сегодня этот человек уже сидит в студии, на чужом для себя канале, с отточенными формулировками и выверенной до полутона интонацией, будто держал всё это наготове и поджидал только повода. Что прячется за гладким фасадом, я пока не знал. Зато ещё с прошлой жизни у меня выработалась простая привычка чуять засаду по тому, как ровно ложится первый удар. За идею так не выступают. За неё бьются сбивчиво, с жаром в груди и яркими эмоциями. Так, спокойно и по нотам, выступают за свой интерес, который надо спрятать поглубже. Юсупов прятал. Что именно – мне ещё предстояло выяснить.

* * *

Двумя днями позже я стоял за односторонним стеклом в недрах Сыскного приказа и смотрел, как Крылов колет человека.

Комната по ту сторону стекла была голой и тесной: стол, два привинченных к полу стула, лампа со светокамнем под сетчатым плафоном. Григорий Мартынович сидел спиной ко мне и неторопливо раскладывал перед задержанным бумаги, лист за листом, ровными стопками, с обстоятельностью человека, которому совершенно некуда спешить. Напротив него находился подследственный, и тот развалился на стуле с удивительной для здешних стен вольготностью.

Задержанного звали Сивцов. Пока Крылов перебирал бумаги, я заново гонял в голове всё, что Григорий Мартынович собрал за прошедшие дни, а собрал он, по совести, немало. Вскрыл почти всю сеть целиком. Эти люди почти и не прятались – в том и заключалась причина, по которой их столько времени не трогали. Похоронное дело выпало из всякого учёта разом: не облагается налогом, не требует лицензии, не заинтересовало аудиторов Стремянникова. Наши реформы перетряхнули землю, торговлю, суды, чиновные палаты, дотянулась до последнего писаря, что брал полтинник за справку, а смерть так и осталась слепым пятном, серой зоной, куда не ступала нога ни одного моего ревизора.

Государственная махина устроена так, что ловит заметное и громкое, а мелкое да адресное утекает у неё сквозь пальцы. Большой огонь хорошо освещает целую комнату. Зато под половицами, куда его свет не достаёт, преспокойно заводится всякая дрянь и кормится ровно потому, что её не видно.

Крылов весьма чётко пояснил мне, как работала эта сеть.

В самом низу копошились чёрные агенты, десятка два проворных ребят на Владимир, Муром, Ярославль и Кострому. Кормила их чужая беда. Фельдшер скорой или же возница, отвозящий доктора на личный адрес, сбывал адрес погибшего за пятёрку, и агент срывался по нему прежде, чем семья успевала толком поверить в потерю, и подсовывал ошарашенной родне «полный пакет»: гроб, катафалк, омовение, венки, клочок земли на погосте – всё скопом, по цене, вздутой втрое. Действовали они не сами по себе. За их спинами стояли похоронные бюро, зажавшие рынок четырёх городов в один кулак, и крупнейшим из трёх во Владимире заправлял человек, что сидел сейчас по ту сторону стекла.

Дальше тело попадало в морг, и там его встречали свои люди. Санитары привычно вытягивали деньги за «ускоренную подготовку», а с несговорчивыми поступали проще: придерживали выдачу, и пускай покойник ждёт своей очереди, на жаре или холоде, пока родня не одумается и не заплатит. Начальники морга про этот промысел знали доподлинно, закрывали глаза и взамен получали свою долю.

Замыкало порочный круг кладбище. Директор приберегал сухие, пристойные участки для тех, кто готов доплатить, а бесплатную землю нарочно гноил, превращая в заболоченный овраг, куда совестно опускать родного человека. С похоронными бюро он давно поделил этот пирог по-братски.

Сквозь эту машину за год проходило несколько сотен тысяч рублей, и это лишь по четырём крупнейшим княжествам. За сухой цифрой стояли тысячи семей, обобранных дочиста в самый чёрный день, какой только выпадает человеку.

Сеть Крылов ловил не вразнобой, а всю разом. На рассвете, в один и тот же час, в четырёх городах под арест отправились чёрные агенты, владельцы всех трёх бюро, включая Сивцова, санитары морга и кладбищенские директора. Фельдшеров, торговавших адресами покойников, вышвырнули со службы и оштрафовали. Облава вышла чистой: к полудню вся видимая часть сети сидела по камерам, не успев даже предупредить друг друга.

Сам Сивцов оказался не головой, как почудилось сперва, а лишь распорядителем. Он сводил агентов, морги, кладбища и фельдшеров в единый работающий механизм: собирал выручку, делил доли, гасил мелкие свары. Бывший интендант, которого вышибли со службы аудиторы того же Стремянникова. В этой биографии и крылся настоящий мотив. Обиженный интендант – зверь предсказуемый: выгони его за воровство, и он отыщет угол, где воровать ещё не запретили, и обчистит его с прилежанием отличника.

Досье я прочёл ночью и понял Сивцова насквозь. Наполовину им двигала жадность, наполовину – месть. Новая система выкинула его за борт, та самая, что объявила войну воровству, и он высмотрел единственный закоулок, куда эта система не заглядывала, и принялся обирать ровно тех людей, ради благополучия которых всё и затевалось.

За каждым его прейскурантом проступало одно и то же послание. «Строите справедливое княжество? Вот и стройте, а я тем временем буду доить ваших честных подданных в тот самый день, когда они хоронят родных и сопротивляться не в силах. И хрен вы меня достанете».

«Как видишь, достали», – мысленно парировал я ему.

Беда в том, что сам Сивцов приходился не головой змеи, а одним из её позвонков. Сеть, раскинутую на четыре города, в одиночку не удержишь: кто-то должен топить жалобы в Городовом приказе, кто-то – глядеть мимо в правоохранительных органах, а сверху всю конструкцию обязано прикрывать родовитое имя, броня, сквозь которую к исполнителям и не подобраться. До этого имени Крылов пока не докопался. Зато его держал в памяти Сивцов, и через минуту-другую он им с нами поделится. Непременно поделится…

По ту сторону стекла задержанный не поддавался. Григорий Мартынович наседал размеренно, ни разу не повысив тона, и я отлично понимал, что Талант его сейчас раскручен на полный оборот: он слышал ложь, как фальшивую ноту в музыке, и вёл допрос так, чтобы каждая фальшь подсвечивала следующую. Вдобавок Крылов умел молчать так, что подследственные сами достраивали себе обвинение пострашнее любого, какое я успел бы выдумать. Сивцову всё это было нипочём. Он сидел развалясь и ронял слова через губу, с той сытой гнильцой, что заводится в человеке, уверенном в собственной неприкасаемости.

– Всё по закону, начальник, – он поскрёб ногтем столешницу. – Люди сами несут деньги, я их за горло не беру. Бумаги в порядке, чеки в наличии. Что вы из меня вытянуть хотите – что я нехороший человек? Смешно. Я коммерсант, и таких по городу дюжина на каждом углу.

Крылов негромко обронил что-то в ответ. Сивцов в ответ хмыкнул и развёл руками. Рычага давления у Григория Мартыновича он не чуял и потому наглел всё откровеннее. Прикрытие казалось ему крепче любого протокола, ведь за спиной у него стояло чьё-то имя, перед которым, по его расчётам, притормозит и сам Сыскной приказ.

Желание стереть с него эту ухмылку поднималось во мне всё сильнее с каждой минутой. Крылов дожал бы его и без меня, тут вопросов нет. Только сидеть за стеклом и слушать, как мразь толкует про чеки да честный промысел, оказалось мне не по нутру.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Крылов поднялся, коротко склонил голову и подвинулся, уступая мне место. Сивцов мазнул по мне взглядом, узнал, и поверх удивления у него тут же проступило веселье. Сам государь пожаловал. Значит, он зацепил кого-то наверху, значит, сам он – птица важная, и эта мысль сквозила в его прищуре и явно его тешила.

Тешила ровно до той секунды, пока я не открыл рот.

– Твоя правда, – я упёрся ладонями в стол, поймал его взгляд. – По старому закону ты мог выкрутиться. Поэтому старый закон я отменяю. С сегодняшнего дня за то, чем ты кормился, положена статья. А ты – первый, на ком её обкатают.

Ухмылка дрогнула. Сивцов привык мерить мир по правилам, которые знал назубок, и теперь до него медленно доходило, что правила я переписываю на ходу. Он мстил системе, убеждённый, что она его в упор не видит. А система явилась к нему в лице конкретного живого человека и села напротив.

Я положил перед ним лист, ещё липкий от типографской краски.

– Читай. Торговля адресами покойников, навязывание платных услуг, продажа бесплатной государственной земли. Каждое из этого тянет на уголовную статью. Как тебе такой коленкор?..

Сивцов уткнулся в бумагу, кадык скакнул вверх-вниз. Свою спасительную соломинку он отыскал на удивление быстро.

– Закон обратной силы не имеет, – выдавил он и вцепился в эту фразу, как утопающий в корягу.

– А тут нет никакой обратной силы, – я позволил себе усмешку, – всё что вы делали, преступно. Разглашение личных данных, в особенности медицинских, введение в заблуждение, мошенничество, организация преступного сообщества с целью наживы. Я просто свёл это в один закон, чтобы вас, гадов судам было легче отлавливать и давить. А дальше выбирай. Либо в одиночку отвечаешь за всю сеть как её организатор, либо называешь тех, кто над тобой, и идёшь по делу рядовым исполнителем.

Сивцов провёл языком по губам, и видно было, как лихорадочно он перебирает варианты. А следом вцепился в последнее, что ещё держало его на плаву, – в имя своего покровителя.

– За мной стоят люди, до которых вам не дотянуться, – голос подсел. – Вы не представляете, кто…

Я оборвал его негромко, и это равнодушие подействовало вернее любого окрика.

– Представляю, и отлично. Имена, на которые ты молишься, для меня не броня, а список будущих арестантов.

И тогда я надавил, устав беседовать с этим выродком. Императорская воля поднялась из глубины, разворачивалась тяжело и медленно, и человек напротив уловил её не ушами, а кожей. Так лошадь за минуту до грозы перестаёт щипать траву и задирает морду к небу, ещё ясному. Сивцова скрутило. Кровь схлынула с лица, лоб покрылся испариной, и наглость слетела с него вся разом, а под ней обнаружился самый заурядный делец, перепуганный до икоты.

Крышу он сдал мгновенно. Три имени, произнесённые севшим голосом.

Я выслушал их с каменным лицом, кивнул Крылову и вышел в коридор. Сивцов своё отыграл, отработанная и отброшенная в сторону мелочь. А вот имена, что он выдохнул напоследок, мелочью не являлись. Я повторил три имени про себя и понял, что настоящая работа только теперь и начинается.

* * *

Через неделю приехал князь Ковров, чьи предки, мои дальние потомки, когда-то основали небольшой город на востоке от Владимира и бессменно правили им с тех пор. Явился он с небольшой свитой, но без заготовленных любезностей, как человек, приехавший по делам, а из праздного интереса. Соседи помельче возили ко мне свои обиды друг на друга, претензии и благодарности. Этот, как выяснилось, привёз собственное княжество.

Иосиф Андреевич оказался сухощав и собран, с трезвым, ничего не упускающим взглядом, какой вырабатывается у того, кто за всё в своей земле отвечает лично. Барственной обрюзглости, родовой хвори здешней знати, в нём не нашлось ни на грош. Напротив меня сидел не выродок славного дома, проедающий наследство, а князь, который сам держит своё княжество в руках, а не любуется им из окна.

– Я приехал по делу, Прохор Игнатьевич, и говорить намерен начистоту, – он расстегнул папку и тронул верхний лист. – Жаловаться не стану и просить не стану. Зато расскажу вам о Коврове, а там, думаю, цифры скажут убедительнее меня.

Голос звучал твёрдо, без просительной дрожи. Я уж навидался князей, которые приползали ко мне на полусогнутых; этот говорил и вёл себя иначе

– Слушаю, – кивнул я.

– Начну с того, чем Ковров силён, – он раскрыл папку и развернул ко мне первый лист, тесно забитый колонками. – Оружейное дело. Мои мастера куют клинки, в том чилсе из вашей Сумеречной стали, и расходятся они по всему Содружеству быстрее, чем мы успеваем ковать. Спрос растёт третий год подряд. Вот выработка, вот заказы, вот прибыль. Ничего не приукрашено, сверьте с любой накладной.

Он отложил лист и взялся за следующий, не дав мне вставить слова.

– Ремеслу нашему больше восьми сотен лет. Мастеров такой выучки не сыскать ни в Муроме, ни в Ярославле, ни за всей Волгой: их растят с малолетства, поколение за поколением. Купить это нельзя. Только унаследовать.

Лист лёг поверх первого.

– Казна моя в порядке, а нынче в Содружестве этим похвастает не всякий. Ни рубля долга, расходы сходятся с доходами третий год, остаётся ещё и на профицит. Княжество у меня работающее, не из тех, что доедают наследство дедов.

Он коснулся карты, лежавшей под бумагами.

– И вот ещё что. Ковров сидит на тракте от Нижнего к Москве, в самом горле. Чужие караваны идут моей землёй, и с каждого воза я беру своё. Это не доходная мелочь. Это узел, а кто держит узел, тот держит торговлю на всём плече.

Он чуть помолчал, и в паузе слышалось то, чего он не договорил.

– Поглядывают на это добро, к слову, не вы одни. Мне есть с кем сесть за стол, помимо Владимира, и сесть на хороших условиях.

По мере того, как он продолжал расхвалить собственную вотчину, я уже понял, к чему всё идёт, и ради чего была затеяна поездка.

Последний лист он опустил поверх стопки и поднял на меня глаза.

– Вот моё княжество, без прикрас. Теперь позвольте без экивоков. Я готов пойти вместе со своим княжеством под вашу руку. Я предлагаю вам выгоду, и выгоду обоюдную. Вы получаете оружейное дело, потомственных мастеров, узел на тракте и сытое княжество в придачу. Я – вашу защиту и ваши дороги. Условий за это прошу не хуже суздальских, а по совести – лучше.

За годы я вывел закономерность: чем горячее проситель клянётся, что дело не в деньгах, тем вернее под конец называет сумму. Ковров и не думал прикидываться, будто речь не о цене, и оттого говорить с ним было просто.

Несколько секунд я разглядывал его. Здешние владетели цеплялись за свои короны до последнего, пока вода не смыкалась над головой. Тюфякин и тот дотянул ровнёхонько до дня, когда твари встали у ворот его города, и приполз уже на коленях. Этот явился сам, на своих двоих, с холодной головой и за добрый год до всякой беды. Такой трезвый подход нельзя не уважать. И уважение это я выказал единственным внятным мне способом: выложил на стол вторую половину счёта.

– Дело у вас и впрямь работящее, спорить не стану, – я скользнул взглядом по его горделивым колонкам. – Только торговаться будем не на основе одной вашей папки. Кое-что в неё всё-таки не легло.