Текст книги "Император Пограничья 26 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 14

Я открыл папку и принялся читать. Перехваченные записки трёх бояр из разных родов, переписанные ровным писарским почерком; показания человека, которого Коршунов держал в окружении одного из заговорщиков; список закупок, в котором значился короткий, неприметный пункт. Чем дальше я читал, тем меньше мне нравилось прочитанное, и не из-за угрозы Трубецкому. Угрозы моим вассалам – дело привычное, к ним я давно приноровился. Скверным было другое. За этими записками стояло не отчаяние людей, загнанных в угол, а расчёт. И расчёт весьма неглупый.

Откинувшись в кресле, я покатал в голове очевидную версию и нащупал в ней прореху ещё до того, как дочитал. Убивать князя ради срыва присоединения было пустой затеей. Покров тянуло ко мне не одной волей Трубецкого, а простой арифметикой, которую он же сам и выложил мне неделю назад: дороги, пошлины и безопасность. Убери Трубецкого, и давление никуда не денется. Преемник его, кто бы ни сел на престол, рано или поздно притащится к тому же столу с теми же желаниями. Дилетант на этом бы и споткнулся, рассудив по-простому: убери князя, и сделка отпадёт сама. Эти трое считать умели. И выгода у них была прямая.

На освободившийся престол они подобрали подходящего человечка – некий боярин Исаковский, дальняя родня Трубецкого и один из той же троицы. Сядь он на покровский трон, и присоединение обернулось бы для него уже не потерей самостоятельности, а петлёй на шею. Я перелистнул показания и убедился до конца: все трое замараны по уши.

Незаконные заставы на дорогах, подложные подряды, откаты по крупным сделкам, а у одного, если верить бумагам, тянулось кое-что и покрупнее, прямиком на уголовную статью. Аудиторам Артёма Стремянникова хватило бы недели, чтобы вытащить всё это на свет. По Коврову я знал наверняка: там гнильё всплыло на третий день после присяги, едва чужой карандаш пробежался по тамошним книгам.

Моя власть сулила этой троице одно – захлопнутую кормушку и стылые нары на каторге. Оттого новый князь и упёрся бы против слияния насмерть, всем весом, лишь бы уберечь свою кормушку, и Покров просидел бы независимым ещё годы.

Хитрость их пряталась не в самом убийстве, и даже не в желании зарезать Трубецкого, усадив на трон ручного преемника, а после душить идею любого сближения со мной. Нет. Само убийство собирались обрядить под налёт угрюмской гвардии. Отсюда и тот невзрачный пунктик в закупках: клинки из Сумеречной стали, добытые окольными тропами, да форма, пошитая под моих бойцов. Сложить из этого картинку – труда никакого, и поверили бы ей с ходу. Дескать, Платонов вытащил из Трубецкого присягу, забрал всё, что хотел, а как покровский князь стал не нужен, перерезал ему глотку и подгрёб землю целиком. Мне за это причиталась слава соседа, который избавляется от своих вассалов, едва те отработали своё. Заговорщики же получали знамя, под которое слетятся прочие князья, давно искавшие повод прищучить меня хоть на чём.

Такой заговор глупостью уже не назовёшь.

Коршунов молча наблюдал, как я дочитываю. Закрыв папку, я положил на неё ладонь и задумался над тем, как поступить.

– Что предлагаешь? – спросил я, не поднимая глаз.

Родион помолчал, прикидывая, стоит ли произносить вслух очевидное.

– Проще всего, Ваша Светлость, убрать всех троих тихо, – проговорил он наконец, ровным голосом человека, привыкшего называть вещи своими именами. – Несчастный случай, хворь, что угодно. Через неделю в Покрове и не вспомнят. Информатору я верю: он сидит у Исаковского не первый месяц и докладывал точно ещё по двум делам. Закупку оружия мы отследили до посредника, ошибки тут нет.

– Знаю, что проще, – отозвался я. – Оттого и не стану. Тихо – это по твоей части, Коршунов. По моей выходит громко и в лицо, у каждого своё ремесло. Убери я их по-тихому, и сделаю ровно то, что они мне приписывают, только без свидетелей. Заговорщик хорош тем, что прячется, а я в прятки играть не нанимался.

Начальник разведки склонил голову, принимая ответ без споров. Спорить о таком со мной он давно отвык.

Путей было три. Тихий вариант, тот самый, что предложил Коршунов, я уже отмёл и возвращаться к нему не собирался. Второй – предупредить Трубецкого через посредника, не выходя из тени. Только такая весть взаперти не держится: о моих людях в Покрове, которых Родион выстраивал не один месяц, прознали бы и заговорщики, а уж они пустили бы мою агентуру под нож в тот же день. Третий был неудобный и прямой: приехать самому, сесть напротив и сказать как есть. Слежку он обнажал не меньше второго, зато перед будущим союзником, с глазу на глаз, а не перед теми, кому только и надо, что вычислить моих людей.

Я остановился на последнем варианте, и выбор дался мне легко. Всю прошлую жизнь меня мутило от подковёрной возни, а тут её развелось столько, что хоть лопатой выгребай. Покровский заговор был ровно из этой породы – тонкая, расчётливая, в несколько ходов пакость, где верх берёт та сторона, что искуснее лжёт и мажет ядом стилет. Играть в это по чужим правилам я не нанимался, как и затевать в ответ собственную возню. Хватало банальной правды, брошенной на стол без обиняков.

За прямой вариант выступал не один только мой норов. Был и холодный расчёт. Спаси я Трубецкого втихую, чужими руками, он бы и не узнал, что ходил по лезвию ножа, а значит, и не остался мне должен. Услуга, о которой облагодетельствованный не подозревает, не приносит ни благодарности, ни верности и пропадает впустую. Должником он делался в обратном случае. Тогда он и поймёт, чем мне обязан, и увидит не покровителя, что дёргает за ниточки втёмную, а человека, который вскрыл свои карты, хотя мог преспокойно держать их рубашкой вверх.

Голый долг ненадёжен и выдыхается за пару месяцев. Доверие устроено иначе: его не купишь и силой не возьмёшь, оно складывается медленно и стоит на честности – той, что проявлена, когда промолчать было бы куда выгоднее. А там, где доверия не хватит, своё возьмёт магическая клятва верности, которую вассалы приносят мне при присяге. Исполняет она себя сама, без надзора и принуждения. Юристам на таких клятвах поживиться нечем, оттого они их и недолюбливают

– В Покров поеду сам, – бросил я, поднимаясь. – Трубецкого не дёргай.

Коршунов ответил коротким кивком, и означал тот кивок не согласие, а понимание. Переучивать меня по части прямоты он давно бросил и приберегал силы для того, что ещё можно повернуть.

Дорогу до Покрова я знал теперь хорошо, потому что та самая каменная дорога обрывалась на границе, и дальше начинались знакомые ямы, о которых не так давно жаловался мне Трубецкой. Дворец покровского князя стоял в стороне от торговых рядов, приземистый и крепкий, без столичной показухи. Меня провели в кабинет без проволочек. Трубецкой поднялся навстречу и по его лицу было видно, что нежданный визит соседа-сюзерена он истолковал как угодно, только не верно.

Я не стал тянуть и подбирать обходных слов. Усевшись в предложенное кресло, я накрыл нас обоих Сферой тишины и выложил папку на стол между нами.

– Игорь Павлович, трое ваших бояр считают, что без вас им будет житься куда вольготнее и приятнее, – проговорил я, глядя ему в глаза.

А когда собеседник растерянно похлопал глазами, пояснил:

– Готовят на вас покушение и хотят свалить его на меня. Вот имена. Вот доказательства.

Я подвинул бумаги к нему и добавил, не давая ему ни перебить, ни уйти от прямого разговора:

– Да, у меня есть люди в вашем княжестве. Любой правитель с мозгами следит за соседями, и вы делали бы то же, будь у вас разведка под стать моей. Вопрос не в том, есть ли у меня глаза в Покрове. Вопрос в том, что я с этим делаю. Использую против вас или спасаю вам жизнь. Как видите, мне интереснее второе.

* * *

Трубецкой взял папку не сразу. С минуту он сидел неподвижно, не сводя глаз с обложки, словно та могла обжечь. Потом раскрыл и начал читать, и краска медленно сошла с его и без того бледного лица.

Он узнавал всех троих. Каждое имя отдавалось во рту привкусом горечи. На имени Дмитрия Исаковского взгляд князя задержался дольше всего. Родная кровь, пусть и дальняя; человек, который не раз сидел за этим самым столом, разделял с ним хлеб, кивал его планам и всё это время прикидывал, как сядет на покровский трон, перешагнув через хозяйский труп.

Что кузен метит на его место, Трубецкой знал всегда. Не подозревал лишь, что Исаковский настолько не любит ждать своей очереди.

Дочитав, правитель Покрова отложил бумаги и поднял на гостя тяжёлый, недоверчивый взгляд. Сомнение шевельнулось в нём само собой, и он не стал его прятать.

– А с чего мне верить, что это не ваша работа, Прохор Игнатьевич? – выговорил он осторожно, взвешивая каждое слово. – Складно всё. Слишком складно. Откуда мне знать, что вы не подбросили мне эти бумаги, чтобы я своими руками вырезал верные мне рода? Запугать да и руками князя почистить неугодных, чем не ход?

Платонов не оскорбился. Похоже, вопроса он ждал: встретил его без тени раздражения, словно сомнение в устах собеседника было делом естественным, а после такого доклада и подавно разумным.

– Думайте, – отозвался он спокойно. – Проверяйте сами. Я не прошу верить мне на слово. Возьмите своих людей, тех, кому доверяете, и прочешите следы. Найдёте владимирское оружие, закупленное на прошлой неделе через посредников, – это не мой арсенал, Игорь Павлович. Это ваш боярин запасся для инсценировки, и спрятал он его недалеко, потому что времени у него в обрез. А пока проверяете, усильте охрану. Мне живой вассал полезнее мёртвого.

Игорь Павлович проверил. Платонов уехал, оставив ему бумаги и время, и не торопил, понимая, что человек, которому только что показали нож, зажатый за спиной его родни, не примет чужую правоту по щелчку пальцев.

Как и посоветовал молодой Платонов, князь поднял на ноги людей, в которых был уверен, и за несколько дней размотал всё до конца. Нашлось оружие из Сумеречной стали, припрятанное на складе в землях одного из бояр, и при нём комплекты формы, скроенной под угрюмскую гвардию. Подтвердилась переписка, в которой заговорщики, осторожничая, всё же оставили достаточно следов. Нашлись свидетели из их же окружения, готовые говорить, едва запахло жареным.

Родню от врага, подумалось князю, отличает в сущности одно: врага ты не обязан кормить за своим столом и поздравлять с именинами.

Раскрыв заговор, Трубецкой решил взять заговорщиков сам. В этом сказалось упрямство уязвлённой гордости: чужой человек ткнул его носом в гниль, которую сам покровский государь проглядел, и хотя бы вычистить эту гниль он желал своими руками, доказав, что вовсе не беспомощен. Князь поднял дворцовую стражу и послал её брать всех троих разом, чтобы никто не успел предупредить остальных.

Замысел рассыпался почти сразу. Стража покровского князя годами несла службу при сытом, спокойном дворе, где опаснее ссоры между двумя аристократами за право первым пристрелить кабана на охоте ничего не случалось, и брать вооружённых, готовых к бегству магов-заговорщиков эти люди не умели. Хуже того, один из стражников оказался куплен. Предупреждённый загодя, Исаковский с двумя сообщниками не стал дожидаться, пока за ним явятся. Когда стража наконец оцепила усадьбу, заговорщики уже уходили тайным ходом к машинам, прихватив часть припрятанного оружия из Сумеречной стали. Растерянные стражники замешкались, кто-то выпалил в воздух, кто-то бросился вдогон пешим, и сквозь эту неразбериху три автомобиля вырвались на дорогу, ведущую к границе.

Уйти беглецам не дали.

На развилке, в полукилометре от границы, путь им перекрыли несколько неприметных людей в штатском. Один из них, невысокий, плотный, с ироничной полуулыбкой, что не сходила с его лица, шагнул головной машине навстречу, а не в сторону. Водитель и не подумал тормозить: вжал педаль в пол, рассчитывая смять одиночку капотом и проскочить.

Однако нога в тяжёлом ботинке, усиленная Реликтами, врезалась в радиаторную решётку на полном ходу. Передок сложился внутрь, будто жесть под кузнечным молотом, радиатор, капот и балку смяло в единый ком, двигатель сорвало с подушек и вбило в моторный щит. Полторы тонны летящего железа на долю секунды встали как вкопанные, словно перед ними выросла опора моста, после чего машину отшвырнуло назад, и передние колёса оторвались от дороги.

Под звон разбитого лобового стекла водителя бросило грудью на руль раньше, чем его палец дотянулся до спускового крючка. Гвардейцы Угрюма знали своё ремесло. Две другие машины ткнулись в перекрытую дорогу простреленными покрышками и заглохли, двоих бояр выдернули из салонов прежде, чем те сообразили, что происходит. Исаковский попытался отстреливаться магией, однако жезл, вышибли у него из руки, а самого уложили лицом в дорожную пыль. Севастьян Журавлёв работал без суеты и крика.

Трубецкой с со всей своей толпой бездарных бойцов подоспел к развилке, когда всё было кончено. Стоя над связанными заговорщиками, которых взяла не его стража, а чужие гвардейцы, выставленные здесь без его ведома, князь покровский медленно осознавал произошедшее. Платонов не положился ни на его слово, ни на его людей. Владимирский сюзерен сказал прямо, дал шанс справиться самому и тихо подстраховал на случай, если шанс будет упущен. Шанс, увы, оказался упущен. Стража прозевала бегство, а один из стражей и вовсе продался, и останься это дело целиком за Трубецким, заговорщики ушли бы с концами.

Дворян привезли обратно в кандалах, и, глядя на кузена, которого вели мимо чужие гвардейцы, Трубецкой окончательно додумал то, что понимал уже не первый день и лишь не решался произнести про себя. Останься он один, без владимирской твёрдой руки за спиной, Покров достался бы Исаковскому, а вместе с престолом тому досталась бы и возможность безнаказанно творить свою грязь дальше. Княжество Игоря Павловича спасла не его власть и не его стража, прозевавшая беглецов на собственном заднем дворе. Его спасли чужая разведка, вовремя предупредившая об ударе, и чужая предусмотрительность, выставившая заслон ровно там, где его люди дали маху.

Была в этом и горькая ирония, которую Трубецкой распробовал до дна. В Угрюм он спешил, гонимый страхом, что подданные сами выберут сторону Платонова и сделают этот выбор за своего князя, не спросив его. Выходило же наоборот. Именно знатные подданные испугались союза с владимирским соседом, потому что союз отнимал у них привычные кормушки, и поспешили избавиться от собственного правителя прежде, чем тот втащил их под чужой надзор. Народ Покрова к Платонову тянулся. Платонова сторонились как раз те, кому было что прятать.

Суд состоялся через несколько дней, и шёл он по покровским законам, а Платонов в его ход намеренно не вмешивался, чтобы у Трубецкого не осталось и тени мысли, будто владимирский сосед ломает его княжество через колено. Пётр Павлович Стремянников, давний правовед Платонова, присутствовал в зале по приглашению, наблюдателем, и сидел тихо, не вмешиваясь в ход дела. Сухопарый мужчина лет шестидесяти, с острым, как у хищной птицы, профилем, он следил за процессом со спокойным вниманием.

Почти до самого конца Стремянников просидел молча, а под занавес склонился к Трубецкому и обронил вполголоса пару слов. Указал князю на ерунду, которую тот в горячке последних дней пропустил мимо: судья, что вёл дело, доводился роднёй одному из подсудимых. Трубецкой переменился в лице. Заговор он раскрыл, заговорщиков взяли под стражу, а судить их уселся человек, повязанный с ними кровью, и во всём покровском судопроизводстве это никого не смутило. Гниль уходила глубже, чем виделось снаружи. И вот эта мелочь сказала Петру Павловичу больше десятка докладов: выездные судьи, единый кодекс, суд, отвязанный от родовых нитей… Всё, что в договоре о присоединении прежде звучало для князя пустым канцелярским звоном, разом обернулось тем самым, без чего его земля не умела отделить правого от виноватого.

Приговор вышел не из суровых: имущество в казну, всех троих в ссылку за пределы княжества, на плаху никто не угодил. На таком исходе настоял сам Трубецкой, и теперь жалел о том. Утешал себя лишь тем, что мёртвый мученик опаснее живого изгнанника, да и кровь родни, пусть трижды предавшей, ложится на руки тяжелее всякой чужой.

Слушая, как зачитывают приговор его кузену, князь покровский додумал последнюю мысль до конца, без оговорок и поблажек себе. В одиночку он бы не устоял. Его убрали бы чисто, умело, и ни одна душа не доказала бы, чьих это рук дело.

Договор о присоединении, лежавший у него в сейфе, ещё неделю назад виделся Трубецкому горькой, пусть и разумной уступкой обстоятельствам. Теперь он смотрел на ту же бумагу иначе. Не цепью, надетой на шею, а той единственной страховочной верёвкой, что вовремя поймала его у самого края обрыва.

Глава 15

Торговый съезд в Нижнем Новгороде Иосиф Андреевич Ковров не пропускал лет двадцать, с той поры, как впервые сел за общий стол молодым князем при ещё живом отце. Собирали съезд на исходе июля, на исконно нейтральной земле, и правители, магнаты и старшины гильдий стекались сюда не ради торговли, которую давно вели их управляющие. Съезжались приглядеться друг к другу, перепробовать содержимое чужих погребов и под шумок фуршета сдвинуть с места то, что годами вязло в переписке. Вино тут разливали щедро, и к третьему бокалу любой договор выглядел выгодным, а сосед – почти честным.

В этот раз Ковров прибыл иным человеком. Не суверенным владетелем, каким знал себя всю жизнь, а главой ковровских земель под рукой князя Платонова. Пустяк, твердил он себе дорогой, разглядывая разбитую обочину за стеклом. Росчерк пера, бумажная закорючка, ничего более.

Уверенность держалась до самого зала. Город не переменился ничуть. Над водой полоскались гербовые шатры, у входа в палаты топталась сытая толчея купцов первой гильдии, и распорядители в наплечных лентах сновали между рядами с прежней ленцой. Кресло он помнил два десятка лет и считал своим по праву крови. Опустившись в него теперь, Иосиф Андреевич ощутил перемену не глазами, а кожей. Зал остался всё тем же. Изменилось лишь его место в этом зале.

Князь Вадбольский подсел слева, придвинув кресло почти впритык. Прочие за столом держали астраханца на расстоянии вытянутой руки, а он, наоборот, набивался в собеседники. Зашёл, как водится, с пустяков. Урожай. Пошлина на соль. Новый князь в Тобольске из династии Кучумовичей, которого пока и в лицо никто не знал. Поглаживая большим пальцем грань бокала, гоняя по дну последний глоток, говорил он ровно и скучно. Ровно до того мгновения, когда, не сменив тона, и, будто из чистой праздности, обронил вопрос. Улыбка при этом у него получилась холодной, не коснувшейся глаз.

– А по какому ведомству вы теперь, Иосиф Андреевич, проходите? Вам с нами, князьями, за столом сидеть или вон туда, к наместникам да управляющим? Запамятовал я, грешным делом. Корона вроде княжеская, а присягу-то вы принесли иному князю. Ну и кто вы после неё? Воевода с городом в придачу?

Сзади коротко хмыкнули. Вот это резануло сильнее любых слов. Лицо обдало жаром. Ковров сцепил зубы, выровнял дыхание, не дал на лице возникнуть ни единой складке. За тридцать лет переговоров он выучил одно ремесло вернее прочих: снаружи держать фасад спокойствия, как бы ни стучало под рёбрами. Соседу он ответил самой сердечной из улыбок. Такой улыбкой провожают человека, которого с наслаждением утопили бы в его же астраханской нефти. Ковров обронил что-то про обоюдную выгоду и про цифры в отчётах, которые весомее любого титула, свернул разговор на торговые лицензии и при первом же поводе поднялся.

Колкость попала в цель, и по большей части потому, что в ней сидела правда. Князь – это потолок, выше только царь, а царя на этих землях нет уже четыре столетия. Сам же он, обладая родовым имением и княжеской короной, теперь стоял под другим князем, равным себе по титулу. Этим за столом и забавлялся каждый второй. Ковров сравнялся с боярами и графами, не сменив звания, и разрыв между его силой и его местом был виден всем, как скол на дорогой эмали.

Домой он ехал злой и злость растягивал долго, обсасывая каждую мелочь. Платонов был тут ни при чём. Сделка с владимирским соседом удалась, и цифры подтверждали это трезво и холодно: ковровские земли поднимутся за полгода выше, чем за минувшее десятилетие. Бесил тот самый разрыв между силой и титулом, в который соседи и тыкали остриём своих «любезностей».

Под ровное гудение мотора, провожая взглядом убегающую за окном ленту тракта, прагматичный ум Иосифа Андреевича посмотрел на задачу с другого конца. Унизительно ходить под князем оттого, что князь тебе ровня. Другое дело – подчиниться тому, кто заведомо выше. Боярин, подчиняясь графу, лица не теряет, сотник под воеводой тоже. Будь Платонов не «князем Владимирским», а правителем рангом повыше, и положение самого Коврова менялось разом, без единой правки в подписанном договоре. Тогда-то остряк Вадбольский и подавился бы своим кислым астраханским вином. Служить соседу – одно. Состоять в великой державе, какой ни у кого из собравшихся за тем столом не было, совсем иное.

Чем дольше Иосиф Андреевич обдумывал эту мысль со всех сторон, тем больше она ему нравилась. Выгода тут перепадала не одному Платонову. Ложилась она и на самого Коврова, и на всех, кто уже принёс владимирскому князю клятву: их общий сюзерен вырастет в титуле, и они подрастут вместе с ним, не двинувшись с места. Оставалось придумать, как подать. Прозвучи затея от самого Платонова, и любой завистник окрестит её голыми амбициями выскочки. Прозвучи она снизу, от князей, что уже под его рукой, и выйдет признание заслуг, естественный ход вещей.

Вперёд Ковров не лез никогда и шумных дел сторонился. Зато умел тихо свести нужных людей и дать им разговориться. На том съезде не он один услышал, что сидит не на своём месте. Князю Покровскому, Игорю Павловичу Трубецкому, по слухам едва пережившему куда более скверную историю с собственной роднёй, бросили в лицо что-то схожее, и Иосиф Андреевич приметил, как тот изменился в лице и сдавил ножку бокала. Стоило поговорить с ним спокойно, без свидетелей, за чашкой чая. Двое – это уже не плач обиженного одиночки, а голос, к которому начинают прислушиваться.

* * *

Тренировочный лагерь, строительство которого курировал подполковник Панкратов, раскинулся в нескольких километрах от Мурома, в излучине неглубокой речки, и пока представлял собой ряды палаток, истоптанную землю плаца и наскоро срубленные навесы под оружие. За насыпью, на заднем плане, кипела стройка: артель каменщиков выводила стены будущего центра, и перестук молотков по камню мешался с командами инструкторов. Удобств здесь не завелось никаких, а занятия шли полным ходом. Сюда стянули по нескольку рот со всех концов земель Платонова, больше из Коврова и Покрова, недавно вошедших под единую руку, хотя и не только.

Синеус приехал смотреть. Сводки полковников он к тому времени прочёл все до единой, и проку с них вышло немного: составлены они были так, чтобы выглядеть исчерпывающе и не сказать ровным счётом ничего, и читались как меню в дешёвом трактире: длинно, красиво и мимо того, что в итоге подадут.

Прибыл как всегда неожиданно, регалий своих никому не объявил. Кому надо, сам знает, а прочие обойдутся.

Под именем барона Стефана Пожарского, в армейских штанах и куртке без единого знака различия, он сидел на грубо сколоченной скамье у края плаца и наблюдал за учебной схваткой.

Стрельцы из старых полков знали уже барона в лицо, от того косились и перешёптывались. Но таких было немного. Большинство новых лишь мазнуло взглядом и тут же забыло. Мало ли проверяющих приезжает, лишь бы не по их души.

Облезлый рыжий пёс, прибившийся к лагерной кухне, подошёл первым, обнюхал сапоги и привалился боком к его ноге. Барон потрепал его за ухом, не глядя, и спросил у проходившего Стрельца, как зовут собаку. «Рыжик, вашбродие», – удивлённо бросил тот на ходу. Пёс же держался простой философии: кто делится кашей, тот и старший. По этой мерке барон вышел в начальство быстрее всякого приказа.

Подвоха Синеус ждал с приезда и почти не удивился, когда от кучки инструкторов отделился рослый мужчина и зашагал к скамье. Числился офицер протеже костромского полковника Златоусова, и расчёт его читался без труда. Свалить барона-бродягу перед строем, чтобы молва о позоре приезжего командующего обежала все полки за сутки.

– Ваше благородие, – проговорил офицер с показной почтительностью, – не желаете размяться? Показали бы новобранцам приём обезоруживания, для наглядности. От старшего по званию любая наука дороже будет.

Синеус поднялся, обмахнул колени и шагнул на утоптанный круг. Строй стих. В тишине отчётливо застучали по камню молотки за насыпью.

Костромич не играл: бил быстро и чисто, с холодной злостью, какую за годы службы вырабатывает в человеке не спорт, а война с тварями, где за осечку платят не потерянными очками, а вспоротым брюхом на снегу. Боец из него вышел добротный, и Синеус отметил это спокойно, как мастер оценивает чужую толковую работу. Бросок он провёл прежде, чем в строю успели сморгнуть: короткий нырок под руку, захват на рычаг, и противник приложился спиной о землю. Повернувшись к лежащему спиной, барон стал растолковывать собравшимся, куда ушёл центр тяжести и отчего попытка задавить весом сыграла против самого нападавшего.

Офицер встал потемневший от злости и без всякого предупреждения ударил в спину, понадеявшись подловить наставника на самоуверенности.

Синеус ответил магией. Воздействие вышло коротким и со стороны незаметным, без вспышки и без замаха. Кости в щиколотках костромича на миг забыли привычное положение, сустав ушёл чуть в сторону, и тело, потеряв опору, неловко завалилось набок. Офицер снова сидел в пыли и не понимал, как угодил туда во второй раз.

Барон подал ему руку, вздёрнул на ноги и заговорил вполголоса, так, что разобрал лишь ближний ряд:

– Удары быстрые, но читаются наперёд. Доворачивай корпус на замахе, тогда вложишь вес, и ударит вдвое тяжелее, – по губам скользнула усмешка. – А что начальника решил проверить в спарринге, мне нравится. Уважаю. Только в следующий раз предупреди, я разомнусь.

Ни нотации, ни охоты растоптать в этих словах не нашлось: один деловой разбор и негромкое обещание, что в следующий раз он спросит жёстче. Уходил офицер не посрамлённым, а наученным уму разуму. Строй же зафиксировал иное. Пришлый барон принял вызов без злобы, выиграл шутя и обиды не затаил, а народу, навидавшемуся командиров с дутым гонором это пришлось по нраву. После такого его зауважали быстрее, чем после любого крика.

Вечером Пожарский никуда не уехал, зачерпнул похлёбку из общего котла и подсел к костру, где сбилась дюжина Стрельцов. Своего в доску он не разыгрывал, ему просто так было привычнее. Долгие годы походной жизни отучили его от церемоний, а места у огня доставало всем без разбора, что барону, что зелёному рекруту.

Кто-то из молодых, ещё не растерявший охоты говорить при старших, завёл беседу про стычку с Трухляками на ярославской границе. Подавшись к огню, барон слушал и подбрасывал вопросы, каких офицеры не задают. Откуда потянуло стужей за миг до броска? В какую сторону качнуло стаю? Кого она достала первым? Спрашивал так, будто примерял чужой бой на собственную шкуру, и парень от этого осёкся. Командирам обычно подавай одно: сколько тварей перебили да сколько Эссенции снесли на склад. А тут лезли в самую механику драки.

Дослушав до конца, сержант со старым шрамом наискось через бровь спросил без обиняков:

– Барон, а вы-то сами хоть одного Бездушного вблизи видали?

Синеус затянулся. Помолчал, глядя в огонь.

– Был тут не так давно один. Жирный, холера, и рук многовато. Ничего, управились.

Кто-то у костра нервно прыснул, связав сказанное со страшными слухами из-за океана, из-под Детройта. Сержант от ярких эмоций воздержался. Поймав командирский взгляд, он прочёл в нём такое, от чего шутка скисала на языке. Кивнул. И спрашивать перестал.

Разговор перекинулся на самого барона, на гулявшую по лагерю молву, будто раны на нём затягиваются скорее, чем положено живому. Отнекиваться Синеус не стал, отшутился с привычным висельным юмором:

– Не завидуйте. Бессмертие – это когда не можешь даже нормально сдохнуть.

Бойцы расхохотались над нелепостью сказанного, и Синеус смеялся вместе с ними, перекидывая с пальца на палец потёртую монету. Один лишь старый сержант со шрамом уловил, что под этим смехом нет дна, что человек у костра пошутил про самое страшное, что с ним когда-либо сделали. Расспрашивать он не стал. Молча подбросил веток в огонь и отвернулся к темнеющему лесу.

К утру по лагерю пополз слух, от рядовых к офицерам: приезжий барон вовсе не надменная штабная крыса, как казалось поначалу.

* * *

Столько народу кабинет княжеского поместья собирал нечасто. Разговор предстоял долгий, и я заранее велел придвинуть к большому столу второй, поменьше, расстелить чертежи, подать вдоволь чаю и печенья.

Бирман с Фишером сели бок о бок. Глянув на рижанина, я отметил, что пальцы у него больше не приплясывают, как в нашу первую встречу над этим самым листом: сидел он не просителем с несбыточной мечтой, а человеком, чью выдумку князь счёл достойной реализации. Напротив пристроился Максим Арсеньев, выложив перед записную книжку. Белозёров со Стремянниковым-младшим осели в дальнем углу за папками. Пётр Павлович, сухопарый, с резким птичьим профилем, по давней привычке отодвинулся в сторонку – туда, откуда видно сразу всех. Последней влетела Василиса. Швырнув на стол свёрнутые чертежи третьего горизонта шахты, она опустилась в кресло с лицом человека, которому и без всяких железных дорог забот хватает.

Перед каждым лежала копия фишеровского чертежа с моими правками, набросанными ещё в Гавриловом Посаде: рунный контур, узел за узлом обнявший остов тепловоза.

– Чертежи видели все, – начал я, накрыв ладонью свой лист. – Рунную часть Карл проверил. Давай коротко.

– Математика сходится, – отозвался Бирман, потерев запавшие глаза. – Прибавка к отдаче около трети, расход режется заметно. Контур собран чисто, без хлипких стыков. Замысел вполне рабочий.

– Значит, вопрос теперь не «делаем ли», а «как», – продолжил я. – Нам нужно решить четыре вещи. По какому маршруту проложим дорогу? Где берём части, которые сами не сделаем? Откуда возим топливо? И сколько денег из казны на это закладываем? По порядку.

Развернув на столе карту, я провёл пальцем линию от Угрюма к Владимиру и дальше на юго-восток.

– Первый маршрут тот, где дорога принесёт больше всего. Угрюм – Владимир – Муром. Полтораста километров. От Угрюма до Владимира тридцать, от Владимира до Мурома сто двадцать. Муром даёт выход к Оке, а через неё к Волге. Сумеречная сталь, продукция Бастиона, оружие пойдут по рельсам до Мурома за четыре часа, дальше по воде в десятки княжеств. Сейчас грузовики тащатся до Волги полтора суток, жгут горючее и требуют солидную охрану по дороге. Вторую ветку, когда дойдём до неё, я бы прокладывал в Гаврилов Посад, к порталу, но это так, наперёд смотрю…