Текст книги "Император Пограничья 26 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– Странно слышать это от победителя, – произнёс он негромко. – Так держатся за кровь те, кто однажды остался без неё.

Отвечать я не стал. О некоторых вещах я молчу даже с теми, кого начинаю уважать. Угадал он верно, и в общем молчании понимания нашлось больше, чем в любом тосте.

Тишину я нарушил сам, свернув туда, где чувствовал себя твёрже.

– Раз уж мы стоим без лишних ушей, скажу и о деле, – сказал я. – Вы оружейники, каких в Содружестве по пальцам сочтёшь. У меня на руках Сумеречная сталь и спрос на клинки и стволы из неё, который растёт быстрее, чем я успеваю его закрывать. Ковровские мастерские я уже забрал под себя, только один Ковров всю прорву не осилит.

Тимофей повернулся ко мне иначе. Родственника на минуту отодвинул оружейник, и в глазах зажёгся сухой интерес промышленника.

– Сумеречную сталь необученными руками не куют, – сказал он. – Норовистый металл, жжёт обычный инструмент и обычного кузнеца. Сколько мастеров у вас на ней уже сидит?

– Достаточно, чтобы выучить ваших, – ответил я. – Я даю сталь, образцы и допуски, вы даёте руки и клеймо, которому верят без лишней пробы.

Он помолчал, перекатывая в уме цифры, которых я пока не называл.

– Пришлите бумаги с объёмами, – обронил наконец. – Считать будем на трезвую голову.

Я кивнул. Делить счастье и делить барыш – разные ремёсла, и Тимофей, похоже, владел обоими.

Уезжали уже утром, переночевав в гостевой комнате. Евгения сунула Ярославе узелок с половиной пирога, завёрнутой в холстину, и Засекина, которая в жизни не приняла бы ничего похожего на подачку, на этот раз приняла. Лошадка осталась с нами для Михаила. На обратной дороге жена долго глядела в окно и молчала, а после, не оборачиваясь, сказала:

– Спасибо, что заставил поехать.

– Я не заставлял.

– Заставил. Молча, ты на это мастер, – она помолчала. – Думала, приеду и почувствую, что они мне чужие. А вышло…

Договаривать она не стала.

– Знаю, – сказал я.

И знал я это лучше, чем ей казалось.

Михаил спал у неё на руках, сжимая во сне деревянную лошадку, которую его мать когда-то подарила грустной тётке, чтобы развеселить. Машина катила к Угрюму, где меня снова ждали новые вызовы. А эти два часа в тульском особняке я не отдал бы ни за одно завоёванное княжество.

Глава 11

Карта Содружества распласталась по столу между ними, прижатая с одного края кружкой остывшего чая, с другого – кулаком Панкратова. Бумаг вокруг развелось столько, что Синеус давно бросил их считать: сметы, выписки из полковых ведомостей, чьи-то прошлогодние рапорты с обтрёпанными углами. За тонкой перегородкой доживала вечер казарма владимирских Стрельцов, и сквозь неё просачивались обрывки чужих разговоров, скрип коек, дребезг котелка. Синеус ловил этот шум краем уха и гонял в пальцах потертую монету, перекидывая её с костяшки на костяшку.

Дело выходило странное. По всем княжествам командиры встречали барона по-разному: кто настороженным молчанием, кто глухим саботажем, кто учтивым кивком, под которым ясно читалось «поглядим, надолго ли тебя хватит». Единый тренировочный центр оказался единственным делом, которое не вызвало ни у кого из них сопротивления. Ничто не сплачивало офицеров крепче, чем возможность горячо одобрить работу, делать которую предстояло не им. Польза от этого дела бросалась в глаза, возни оно сулило вдоволь, а тащить такое на горбу охотников не нашлось. Оттого оно и осело на столе у него с Кузьмичом – у двоих, кому не лень.

Синеус подтянул карту к себе, придавил угол остывшей кружкой и какое-то время молчал, водя пальцем по дорогам и синим жилам рек. Панкратов ждал, не подгоняя.

– Под Муромом, – обронил барон, припечатав ладонью точку на карте. – Если по уму, больше и негде.

Ефрем Кузьмич соглашаться не спешил:

– Быть может. Ты только объясни сперва, барон, чем плох Владимир. Стены стоят, гарнизон под рукой, Угрюм в трёх часах езды – начальство в умилении, – ветеран усмехнулся в седые усы.

– Меня это меньше всего интересует. Меня другое занимает. Учебный лагерь – это ведь не казарма с плацем. Это воронка. Со всех шести… семи – поправил себя Синеус, мысленно ругнувшись на бешеный темп экспансии брата, – княжеств в неё сыплется зелёный народ, наружу выходят люди, которые умеют не умирать в первом бою, и так круг за кругом, по нескольку раз в год. Значит, цена всему делу не в стенах и не в плацу, а в дороге. В том, как дёшево и быстро ты гоняешь людей туда и обратно. И ещё в одном, о чём наверху не думают вовсе: чтобы салага по пути не растряс ту малость, что в него успели вбить. Поставь лагерь не там, и половина выучки осыплется на трактах прежде, чем дойдёт до Пограничья.

– Логично, – с лёгким удивлением протянул Панкратов.

– Дальше – Владимир, раз уж начальство в него влюблено. – Синеус постучал ногтем по западному краю карты. – Погляди, на него. Это – торговый город, застроен под завязку. Под учебные поля клочка не выкроишь, разве что выкупать у бояр втридорога. А главная морока – тащить сюда людей со всех концов, – палец его пополз по карте к северу. – Ярославль с Костромой? Туда Волга тоже достаёт, суда пустить можно. Только забрались предки высоко, обжитой земли вокруг с гулькин нос, дорога длинная, и соседние княжества победнее. Прогонишь зелёного салагу через полстраны, кучу времени сожжёшь. Толку с того чуть.

Склонившись над картой, Синеус прошёлся взглядом по ниточкам дорог. Тысячу лет назад он водил людей по тропам, где дорога была лишь направлением, а реку переходили там, где не тонул конь. Здешний век приучил войну к камню под колёсами и к баржам с осадкой. Свыкался он с этим туго, зато считать выучился скоро.

– Стало быть, нужна точка, куда людей со всех сторон стянуть дёшево, – проговорил он, и палец сам собой вернулся в середину карты. – Где дорога и вода сходятся в одном месте. Тут большой тракт, – сказал он, проводя пальцем. – Москва, Владимир, Нижний. Муром близко к ней стоит.

– Близко, – подтвердил Кузьмич, – а под боком Ока, что выводит к Волге. Та пол Содружества кормит. Вода и дешевле тракта, и резвее. Сплавил полк из Ярославля по воде, выучил, на той же баржой развёз по домам – казне не накладно. А грунтовка сжирает вдвое: лошади, телеги, поломки, лишняя неделя в пути.

– Значит, Муром, – подвёл итог Синеус и наконец чиркнул спичкой, прикуривая. – Сходится с обеих сторон.

Панкратов крякнул, не пряча уважения.

– Быстро ты сообразил, барон…

– То не хитрая наука, – отмахнулся Пожарский. Просто шаг назад сделай и взгляни на всё полотно разом.

Панкратов откинулся на скамье, выдохнул, и по этому выдоху Синеус угадал, что разговор задел в старике давнее.

– Я об этом, барон, двадцать лет мечтаю, – выговорил ветеран, уставившись не на собеседника, а в стену поверх его плеча. – Ещё рязанским сержантом начал. Нагляделся. Зелёный мальчишка в первой же стычке лезет не туда, делает не то, а после его волокут за разгрузку, и где-то в деревне воет мать. Сгинул бы один, и то полбеды. Только он за собой троих потащит, рядом-то такие же телята. Лёг отряд, а наутро деревню, которую он стерёг, выпьют дочиста. И будет у врага пяток Стриг, да десяток Трухляков.

Он смолк, прихватив ус двумя пальцами.

– Потом князь произвёл меня в подполковники, дай ему бог здоровья, и завертелась жизнь на колёсах. Мотаюсь из княжества в княжество который месяц. Где казарме крышу перекрываю, где приезжего интенданта-ворюгу трясу за грудки, пока тот не выложит, куда уплыла казённая мука, а заодно гоняю новобранцев по новой выучке, раз уж приехал. Толк выходит, врать не стану. Только всё оно, барон, что воду решетом носить: тут наладил, а в соседнем уезде уже сыплется. Свести бы всё под одну крышу да закрепить накрепко – вот тогда из ворот выйдет не салага, которому штуцер оттягивает руки, а человек, что соображает, куда палить по Трухляку и куда отскакивать от Стриги.

Синеус не перебивал. Боль эту он знал не по трактатам – сам опускал в землю мальчишек, которых не успел доучить, и тех, кого на учениях щадил сверх меры. Память у него была цепкая и полна недобрых событий.

– Беда знакомая, – отозвался он не сразу. – И я хоронил по той же причине. Недоучил – только и всего.

– Это где ж ты хоронил, Твоё Благородие? – Панкратов прищурился, не то с любопытством, не то с подначкой. – По тебе не скажешь, чтобы ты кого хоронил, кроме как дворовой собаки в детстве.

– Случалось, – обронил Синеус и развивать тему не стал.

Он вернул разговор к делу, и тут старый служака насторожился по-настоящему. Спрашивал барон не «во сколько мне это станет» и не «когда будет готово», как допытывается всякий присланный сверху начальник. Его занимало другое: чем станут кормить новобранцев и не гниёт ли крупа по интендантским складам, не дойдя до котла; в какой амуниции людям спать под открытым небом и не лопается ли через месяц подошва на казённом сапоге. Допытывался он и про ротацию – сколько боец высидит на самой кромке Пограничья, прежде чем его сменят, и кто вообще считает, на каком месяце у патрульного начинают подрагивать руки от нескончаемого ожидания, что из тумана полезет мертвечина.

– А вот это ваше выгорание… – протянул он. – Тут вы в самый корень глядите. Я наверх сколько докладных извёл: передержишь человека на границе сверх срока, и он сломается. Один деревенеет, смотрит сквозь тебя и команд не слышит. А другой в одну прекрасную ночь руки на себя наложит, и поминай как звали. В Менчаково я по своим чуть всю обойму не выпустил, когда Кощей навёл на нас морок. По своим, барон. Перебили бы друг друга в темноте, ядрёна-вошь! А мне сверху одно: «Где я тебе людей на смену возьму, Кузьмич?»

Синеус мысленно усмехнулся. Вопрос «где взять людей на смену» не менялся, должно быть, с тех пор, как человечество обзавелось первым копьём и тут же кем-то, кому было жалко на это копьё денег.

– Четыре месяца на кромке – и в тыл, отдыхать и доучиваться, без поблажек, – отрезал Синеус. – Тут не до жалости, тут голый расчёт. Боец, которого не сменили вовремя, обходится тебе дороже, чем врагу.

Панкратов после этого брякнул: интенданты, мол, беда отдельная и вечная. Покуда есть армия, в ней будут воровать жратву и патроны.

– Во-во. Интендант, у которого мука не пропадает, Кузьмич, либо святой, либо просто ещё не нашёл у склада заднюю дверь, – заметил Синеус, и старик впервые за вечер коротко хохотнул.

Дальше разговор свернул к иной теме.

– Единый порядок, – сказал Синеус, постукивая неизменной монеткой по краю карты. – Сигналы рукой и голосом – одни на все полки. Перебросили бойца из Костромы к муромцам, а он команду понимает с полуслова, без переучивания. Сейчас как?

– А никак, – кисло отозвался Ефрем Кузьмич. – В каждом полку своя азбука. Сведёшь два полка в одном бою – десятник десятнику что глухонемой: орут, руками машут, а толку ноль.

– Значит, сводим к одной азбуке. И снаряжение под единый образец, чтобы патрон из костромского подсумка влезал в муромский автомат, а пробитый доспех латали инструментами из общего ящика, не подгоняя под каждый полк заново.

Синеус ногтем провёл по краю карты три борозды.

– Новобранцу дадим три месяца на базовую подготовку. Лучше бы полгода, но как князь прытко расширяется, времени не хватит. На ротации подтянем, если что. Кто уже в строю – тем месяц, освежить навыки и подтянуть. А дальше идёт самое важное: своя наука на каждую тварь. Как Трухляков да Стриг крошить. Ну а Жнец… с Жнецом одной храбростью не сладишь, тут разговор отдельный и долгий.

Теперь Панкратов смотрел на барона не так, как четверть часа назад. Долго молчал подполковник, разглядывая собеседника.

– Барон, вы будто сами в Стрельцах десяток лет оттрубили, – выговорил он негромко, и впервые в голосе не было ни подначки, ни прощупывания, зато появилось уважение, а вместе с ним и более формальное обращение.

Стефан крутанул самокрутку в пальцах, не затягиваясь.

– Больше, чем ты думаешь, Кузьмич.

Сказал он это ровно, без нажима, и старик принял ответ за оборот речи. Правда же была в том, что человек напротив водил полки в те годы, когда об этих Стрельцах никто и не слыхивал, когда строй смыкали щит к щиту под северным небом, а кровь на снегу оставалась единственной краской зимы. Скажи он такое вслух – прослывёт безумцем. Оттого и молчал.

С этой минуты в Панкратове что-то сдвинулось. Он разглядел в присланном сверху бароне человека, знающего солдатское ремесло не по книгам, и и этого оказалось достаточно.

– Спрошу начистоту, – подался через стол ветеран. – Болтают, будто вы князю в Америке подсобили Абсолюта завалить. Так это?

– Правда, – кивнул Синеус.

Панкратов крякнул, дёрнул себя за ус.

– Так чего ж вы на совещании промолчали? Огнев в лоб спрашивал, командовали ли вы людьми, а вы повели плечом да съехали с темы. С эдаким-то послужным любого брюзгу заткнули бы.

– Затем и промолчал, – отозвался Синеус, и в углах рта у него дрогнула невесёлая усмешка. – Поднимись я и объяви, что валил Абсолюта плечом к плечу с князем, вышла бы пустая похвальба. Будто примазываюсь к чужой славе. Никто в том зале не видел меня в бою. Откуда им знать, рубился я там или отсиживался по кустам, пока другие гибли? Россказни о былой доблести ломаного гроша не стоят, пока человек сам не докажет, что понимает, о чём толкует. Покажу себя, поверят и так. А трепать языком наперёд незачем, только цену себе собьёшь.

Панкратов намотал седой ус на палец, помолчал, кивнул. Слова барона он будто прикладывал к какой-то своей внутренней мерке, и не мог не согласиться.

– Лицо-то у вас молодое, Ваше Благородие, – сказал он наконец. – Тридцати на вид не дашь. А рассуждаете, будто три жизни за плечами.

– Это снаружи, Кузьмич, – обронил Синеус.

К полуночи на отдельном листе сам собой сложился черновой план лагеря. Проступили периметр, учебные поля, линии стрельбищ. Появился отдельный двор, где новобранцы будут рубить привозные туши, чтобы попривыкли к мертвечине загодя, а не в первом бою. Лазарет Синеус пометил особо и приписал запас снадобий против истощения – без этого на кромке делать нечего. Панкратов разбирал чертёж, водя по линиям заскорузлым пальцем, и наконец уронил с уважением:

– Вы будто всю жизнь армии строили, Ваше Благородие.

Синеус не подтвердил и спорить не стал. Отшутился, а заодно, будто против воли, выпустил наружу правило, добытое совсем не здесь и совсем не дёшево.

– Я водил людей, Кузьмич. Давно и далеко, – он не спеша затянулся, отвёл дым в сторону. – И усвоил одно: того, кого свои в учении гоняли до кровавого пота, в первом бою хоронят реже, чем того, кого щадили. Жалость командира убивает вернее вражеского клинка.

Ветеран принял слова за крепкую фигуру речи бывалого вояки и не догадался, что человек напротив говорит буквально: тот и впрямь водил армии, а не роты. Воодушевившись, Панкратов пристукнул ладонью по чертежу.

– Теперь-то заживём, барон. Отстроим корпус на годы вперёд, поставим дело так, что и внукам нашим…

Синеус притушил сигарету резче, чем намеревался, вдавив её в край жестяной пепельницы.

– Сперва отстроим, потом уж про внуков, – ответил он суше прежнего.

Разговоры про «заживём» он обрывал всегда. Заживём – это про завтра, а думать о завтрашнем дне для себя он отучился давным-давно. Думалось ему только о работе, что лежала перед ним сегодня. За тренировочный центр он взялся не ради того, что поднимется здесь через годы, и не ради внуков, которых у него не будет. Взялся он ради другого, чтобы сбежать от собственных мыслей и вечерами не оставаться наедине с собой и с тем, что в себе таскал.

– А сам ты что про князя скажешь? – спросил он, разминая в пальцах новую сигарету. – Ты ведь с ним плечом к плечу стоял. А я в ту пору… в другом месте был.

В другом, ага. На лабораторном столе Гильдии, в аркалиевых цепях, под лампой, которую не гасили сутками, где из него год за годом пытались выпытать секреты бессмертия. Этого он вслух не сказал.

Панкратов оживился. По одному тому, как он заговорил, читалось: тема ветерану в радость.

– Князь – кремень, барон. Я его ещё в Угрюме застал, когда он сам гонял ополченцев и учил всяких аристократиков навроде молодого Илюшки Бутурлина, с какого конца за меч берутся. Другой воевода выставит новобранца на плац, отойдёт в тенёк да и сидит, ручки на пузе сложив. А этот вставал в строй наравне со всеми, показывал руками, и к себе был строже, чем к любому из нас, – ветеран усмехнулся какому-то своему воспоминанию. – Под Угрюмом, когда Бздыхи валом попёрли, он мне и слова поперёк не сказал: дал косить тварей из Трещоток, как сам считаю нужным. Машина, к слову, душевная. Трещит, кожух печёт, руки потом неделю гудят, зато после неё на поле прибрано, словно тёща с тряпкой прошлась. Под руку не лез, не дёргал, доверял. А кончился бой, молодые нос воротят от сбора ядер Эссенции, брезгуют, так он первым по локоть в эту жижу и полез. Людей зря не клал, вот за что уважаю. Сила в нём страшная, а в дело он её пускает с холодной головой, не ради глупой удали.

Синеус слушал, и под рёбрами у него тихо потягивало. Откуда у Платонова эта закваска и эта хватка, он знал лучше всех на свете. Кому ж и знать, как не ему. Вслух только кивнул:

– Похоже на правду.

Назавтра он подал в казначейство заявку на бюджет для нового центра. Германн Белозёров принял бумагу, мазнул по ней взглядом и отправил в общую очередь. Стрельцы в первоочередных не значились: казну в ту пору рвали на части и аудиты, и земельная реформа, и стройки разом по шести княжествам. Спорить с этой очередью Синеус не стал, как и бежать к брату. Он явился к казначею сам и выложил на стол расчёты – график окупаемости в результате полномасштабной защиты дорог для купцов, а рядом столбец, куда было сведено, во что обошлась казне за один лишь год разноголосица между полками. И в деньгах, и в похоронках.

– А вот и главное, граф, – добавил он, кладя сверху короткую выписку. – Задачу важной назвал сам князь. Не вторая очередь, а критическая необходимость. Это его слова, не мои.

Казначей поднял глаза, и в них мелькнуло удивление: этакой въедливости от человека с повадкой рубаки он не ждал.

– Цифры у вас сходятся, барон, – сухо обронил он, перекладывая лист за листом. – Хоть и подгадали вы не ко времени.

– Бездушные тоже приходят не ко времени, – обронил Синеус.

Германн поджал губы, только цифры оказались упрямее его скепсиса. Денег выделил. Победа вышла крохотная, для Стрельцов в полках вовсе невидимая, зато для будущей машины обучения решающая: без неё всё остальное рассыпалось бы впустую.

* * *

Доклад лёг мне на стол под вечер, и уже по тому, как Пётр Павлович раскладывал передо мной бумаги, я понял: лёгкого разговора не выйдет.

– Пятеро помещиков из восемнадцати, что вошли в пилотный проект, подали иски, Ваша Светлость, – проговорил он, придерживая верхний лист. – Каждый в своём княжестве, каждый своему выездному судье, и ни один – ни на реформу, ни на вас. Целят в конкретный акт казённой комиссии. Мол, та комиссия закрепила арендную ставку ниже рыночной и тем нанесла землевладельцу убыток, а это посягательство на право собственности.

Я взял один из исков, пробежал глазами. Составлено гладко: с расчётами, со ссылками на тот самый кодекс, что я и провозгласил. Чистая работа, грамотная, без зазубрины, за которую удалось бы зацепиться.

– Рука одна, – сказал я.

– И человек один, – подтвердил Стремянников. – Аристарх Львович Чагин. Все пятеро к нему обратились. Или он к ним… Лучший адвокат, какого добывают за деньги, и денег своих он стоит сполна. Я Родиону Трофимовичу про него уже доложил, – кивок в сторону.

Коршунов, до сих пор молча подпиравший стену у окна, отлип от неё и шагнул ближе.

– Так точно. Я про этого Чагина, Прохор Игнатич, всё разузнал, – глава разведки раскрыл папку. – Имя себе он сделал на наследственных тяжбах. Выступал за дальнюю родню да за кредиторов против вдов и прямых наследников и по букве закона оставлял их без поместья, без крыши над головой. Берёт того клиента, кто больше отсыплет, гонорар вперёд, а верность в прейскурант не входит, – Коршунов хмыкнул. – Есть за ним история, какой другой стыдился бы, а этот носит её как орден: в споре о наследстве пошёл против собственной двоюродной тётки и пустил старуху по миру. Выиграл вчистую и спал спокойно.

– Что ещё?

– Из дворян обедневших. Дар то ли хилый, то ли вовсе пустой, оттого всю жизнь он точил единственное своё оружие – букву закона. А тех, кто магией давит, втихую презирает. Повадка холодная, учтивая, сыплет ровной правовой скороговоркой, но, говорят, по делу. Колода у него краплёная – закон, вывернутый наизнанку.

Я отложил иск, перевёл взгляд на Петра Павловича.

– Ваше мнение?

– Чагин рассчитывает не на выигрыш дел, Ваша Светлость, – произнёс он, подбирая слова с обычной осторожностью. – Громкий проигрыш ему пойдёт на пользу больше выигрыша. Он гонит дело к эскалации, чтобы вытащить нашу внутреннюю тяжбу в Переславскую палату под вывеской «Князь Платонов отбирает у подданных частную собственность». Иски потому и раскиданы по княжествам, чтобы со стороны чудилось стихийное возмущение всего дворянства, от Владимира до Костромы, а не сговор пятерых. И пятеро их, не восемнадцать, оттого что отбирал Чагин хирургически: взял те дворы, где комиссии и впрямь занизили, либо где занижение можно выставить спорным. Качество доказательств вместо числа жалобщиков.

Стремянников помедлил и прибавил то, что понравилось мне меньше всего.

– Беда в том, что по двум-трём искам комиссия и впрямь промахнулась, и в лоб тут не отбиться. Ставку определяет комиссия, а не рынок; раз она занизила – убыток налицо, и отмахнуться не получится. Вы сами строите правовую систему. Если первый же ваш закон на деле топчет частную собственность, система теряет смысл, а вас выставят лицемером.

Захотелось хорошенько стукнуть этого юркого Чагина, а пуще всего, узнать, кто за ним стоит.

Выборочную перепроверку межевания я завёл ещё после муромского дела, когда землемер за мзду занизил оценку в пользу барина и выдал крестьянам негодные отрезки. С тех пор Аудиторский приказ обходил пилотные деревни по очереди, проверяя каждую пятую комиссию, а на то, чтобы накрыть все восемнадцать разом, рук не хватало. До части хозяйств оценщики Артёма добрались бы лишь через неделю-другую. «Людей не хватает», – повторял он. Про мою проверку Чагин, вероятно, знал не хуже меня самого. Кто бы ни стоял за адвокатом, дрался он ровно так, как мне всегда претило драться.

– И это не всё, – Пётр Павлович пододвинул вторую стопку. – Тем же приёмом те же пятеро ударили ещё в одном месте. Чагин собрал коллективную челобитную против самого пилотного проекта и внёс её в Боярскую думу Угрюма.

Логично. Думы Ярославля, Костромы, Мурома мне не указ, их я пропущу мимо ушей. С угрюмской сложнее – здесь моя столица. Отменить указ дума не властна, зато может официально зафиксировать, что исполнение княжеского указа нарушает тот самый кодекс о собственности, который я и провозгласил.

Я поднялся, прошёлся вдоль окна, глядя на черепичные крыши Угрюма, тронутые закатом. Передо мной лежали две дороги, и обе сворачивали в яму. Продавить указ силой значило растоптать собственную судебную реформу, на которую я положил годы. Уступить и переписать пять оценок значило расписаться, что давление работает, и назавтра в суд выстроится очередь из таких же ходоков.

Вот только дорог было не две, да и просчитался Чагин крепче, чем сам полагал. Ударил он точно в зазор: поторопился вскочить, пока моя проверка не докатилась до его клиентов и не вскрыла всё сама, безо всякого иска. Эта самая спешка его и выдавала. Достойный противник дождался бы, чем обернётся аудит, а этот рвался аудиторов опередить. Я слишком долго прожил, чтобы выбирать из того, что мне подсовывают.

Я обернулся к Петру Павловичу.

– В самой их затее сидит фальшь, и крупная. Чагин трубит на весь эфир, что князь отбирает у дворян собственность. Только отбирать у них нечего: земля как стояла за помещиком, так и стоит, иск не про отнятое. Они добиваются другого, чтобы их землю признали более урожайной, а значит и прибыльной, чем оценила комиссия. Чем прибыльнее земля, тем выше арендная ставка. Платит же её не помещик, а крестьянин, что эту землю пашет.

Юрист медленно склонил голову, и по лицу его я видел, что он уже понял, куда я веду.

– И что важнее всего, фальшь эту разглядел бы не я один. Дайте Артёму сличить их заявки с амбарными книгами да с урожаями прошлых лет, он вскроет её и без меня, на то у него целый Приказ. Земля либо родит столько, сколько они кричат, либо нет. Врать тут можно ровно до первой честной ревизии. А ревизию я завёл сам, ещё прежде всякого иска.

– Так точно, – подал голос от стены Коршунов. – Цифру не запугаешь и не подкупишь. Она своё скажет.

Правда была на стороне фактов, и мне оставалось одно: убрать с её пути всё, что её задерживало.

– Через иск перешагнём, – сказал я. – Отвечать на него я не стану. Иск Чагина мне не угроза, а повод сделать разом и в открытую то, что и без него уже шло. Он сам себя подвёл под удар.

Своим распоряжением, не дожидаясь ни судов, ни думы, я отменил и очередь, и неторопливый ход проверки. То, что Аудиторский приказ Артёма проходил выборочно, деревню за деревней, пошло теперь сплошняком: все восемнадцать пилотных деревень разом. И мерили их не по тому, что кричит истец, а по факту. Ставку в пилоте комиссия высчитывает от настоящей доходности земли, а доходность было с чем сличить: государственные отчёты, амбарные книги, закупочные ведомости и мельничные записи показывали, что земля родила за прошлые годы и что с неё ушло на продажу.

Дальше всё раскладывалось само собой. Где комиссия и вправду занизила ставку против настоящих урожаев, там помещик прав, ему вернут недополученное до копейки, и это не уступка, а закон, один на всех. А где помещик руками Чагина требует признать землю богаче, чем она есть, там его утопят собственные бумаги. Если двор так прибылен, отчего в прежних отчётах и закладных он показан скудным? Лгал тогда, будет отдельный разговор, кому и зачем; лжёт теперь – иск пуст, а заявка разоблачена прилюдно. Любой ответ оборачивался против того, кто блефовал, потому что мерили по урожаю, а не по хотению истца. Третьим пластом легла работа самих комиссий: где землемер брал на лапу, подтасовывал доходность, обкраивал крестьянам наделы, перекрывал им воду. Это уже не «помещик прав против реформы», а преступление чиновника по готовой статье.

Смысл хода был не «исправить ошибку» и не «затеять ревизию». Ревизия шла и без того, я лишь форсировал её. На чужую хитрость я отвечал не хитростью: разом убирал с пути правды все заслоны и пускал её вперёд, зная, что голый факт переломит любой подставной иск, как бы складно тот ни был составлен.

Так я переворачивал всю их затею. Иск, отточенный для точечного укола, упирался в сплошную проверку, которую завёл не истец, а князь, и завёл ещё до всякого иска. Переславский замысел выбивался на корню. Не покричишь «князь топчет собственность», когда княжеская ревизия возвращает помещику недополученное там, где комиссия и впрямь ошиблась, и обнажает блеф там, где доходность надули, чтобы потуже затянуть петлю на горле арендатора.

Через два дня я держал речь в Боярской думе Угрюма, отвечая на челобитную.

Зал набился битком. По углам стояли камеры Суворина, и я знал: эфир разлетится по всем княжествам Содружества прежде, чем я договорю. В третьем ряду, прямой как трость, с гладким лицом и сложенными на папке руками, сидел сам Чагин. Пришёл посмотреть. Что ж, пусть смотрит.

На территорию юриспруденции я не полез. Это вотчина Петра Павловича, а тягаться с чужим адвокатом в этом крючкотворстве, значило играть на его поле. Я развернул оружие рукоятью к себе.

– Скажу прямо, – начал я, обводя зал взглядом, – кое-где комиссии оплошали. Занизили ставку, нанесли убыток. Промах уже исправляют по факту, по урожаям и амбарным книгам, и тем, кого обделили, недополученное вернут до последней копейки. Заодно и посмотрим, кто как вёл свои отчётности и не решил ли в них добавить или убрать пару строк, – я многообещающе улыбнулся, и радость дворян несколько поугасла. – Вот вам система в действии.

Чагин тоже уже не выглядел столь довольным собой.

– И ещё одно, чтобы в зале не осталось недосказанного. Челобитная просит вступиться за пять деревень, где комиссии дали слабину. Так вот, проверку всех восемнадцати деревень я завёл сам ещё после муромского дела, ничьей жалобы не дожидаясь, и вы это прекрасно знаете. Аудит шёл по очереди, и до части хозяйств руки пока не дошли. Теперь проверка двинется разом и повсюду. Проверим и казённые оценки, и помещичьи, и работу самих землемеров. Кто чист, тому бояться нечего.

Я выждал, давая залу это проглотить, и ударил в суть.

– А теперь о том, что должно занимать эту Думу куда сильнее. Пятеро помещиков наняли одного из лучших стряпчих Содружества, подали иски на княжеские казённые комиссии и в открытую внесли в княжескую думу жалобу против княжеского указа, – я обвёл бояр взглядом, и шёпот в зале стих. – В том мире, откуда тянутся ваши Бархатные книги, землевладельца помельче за этакую дерзость стёрли бы в порошок, а холопа за слово против барина запороли бы на конюшне насмерть. Здесь за это никого не вздёрнули и по миру не пустили. А прежде чем жалеть истцов, вдумайтесь, чего они добиваются. Они требуют признать их землю прибыльнее, чем оценила комиссия. Земля прибыльнее – арендная ставка выше, а платит эту ставку не помещик, а крестьянин, который ту землю пашет. Выходит, пятеро богатейших дворов наняли самого дорогого законника Содружества не затем, чтобы вернуть отнятое. Отнимать у них нечего. Наняли, чтобы содрать со своих же мужиков побольше, и называют это защитой попранных прав.

Чагин сидел не шелохнувшись, лишь пальцы его чуть стиснули папку.

– Где помещика обидела комиссия, там недополученное вернут по факту, по урожаям и книгам, до последней копейки, – продолжал я, чеканя каждое слово. – А где под вывеской попранных прав попытались нажиться на собственных крестьянах, это увидит всё Содружество. Правы истцы или нет, рассудит суд, а не барская воля и не вспышка княжьего гнева. Вот что такое закон, который вяжет руки и самому князю, – я шагнул к самому краю помоста, и голос мой зазвенел. – Так что выбирайте, господа. Вы и всё дворянство, что смотрит сейчас в эфир. Либо такой закон, либо назад, в тот славный мир, где всё решала сила аристократа на его земле. Третьего не предложу. Вот только моя сила на порядок больше, чем ваша, – металлические предметы в зале завибрировали. – Поэтому думайте хорошенько…