Текст книги "Император Пограничья 26 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

К концу визита из чашки на камзол вылилось столько, что батюшкин бархат сменил цвет с тёмно-зелёного на пятнисто-бурый, и в таком виде помещик напоминал не столько предводителя суздальского дворянства, сколько скатерть после именин.

– Тюфякин добровольно передал власть, нас не завоёвывали, не осаждали, ни единого выстрела не было, а обращаются хуже, чем с побеждёнными, – повторил он свою любимую присказку. – Заставу мою убрали, зятя с должности поснимали, аудиторов понаприсылали, а реформы эти, вы слышали? – он наклонился вперёд, понизив голос для пущего эффекта. – Землю мужикам раздать хотят, задарма, вашу землю и мою. Комиссии ездят, десятины замеряют. Это к чему, по-вашему?

Старший Протасов почесал лысину.

– А ежели Платонов вернётся?

– Он полез на Абсурда, или как его там, – Шубин выставил палец, как будто указывал на невидимого врага. – Половина Бейрута в руинах лежит. Портал до сих пор не работает. Подал бы знак, если бы жив был. А девка-наёмница его покуда разберётся, что к чему, мы уже все дела поправим.

Младший Протасов переглянулся со старшим, и оба молча кивнули.

Обратная дорога заняла полтора часа. Авксентий Мамонтович развалился на сиденье пролётки, глядя в закатное небо, и щёки его горели, как у мальчишки после первой драки. Тройка бежала по пыльной дороге, из-под копыт летели комья подсохшей глины. Помещик уже прикидывал, кого навестить на следующей неделе, и от Рябова с Протасовыми мысль перескочила к Тюфякину: написать, напомнить тому, что он настоящий князь, а пришлые канцеляристы им помыкают.

Ни разу за всю поездку Авксентий Мамонтович не задумался о том, что будет, если Платонов всё-таки вернётся. Эта мысль просто не помещалась в его голове, как не помещается слон в собачьей будке. Шубин видел мир таким, каким хотел видеть, и мир, в котором Платонов жив, здоров и рано или поздно спросит с каждого – в этот мир Авксентий Мамонтович верить отказывался.

Далеко от Горюхина, в Управлении внешних связей и торговли, служившем прикрытием для разведывательной службы Угрюма, рапорт суздальского воеводы о художествах помещика Шубина А. М. лежал в стопке входящих бумаг. Ничем не выделявшийся листок, один из многих. Через пару дней его вытащит из стопки Коршунов, прочтёт и вложит в очередную сводку, которая ляжет на стол княгине Ярославе.

Глава 3

Синеус ответил не сразу, погрузившись в мрачные мысли.

Перед глазами у меня сам собой всплыл тот день, ярко, до мелочей: кабинет, пергамент на столе, чернильная клякса на указательном пальце, и младший брат, привалившийся плечом к дверному косяку, скрестивший руки, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу, пока я рассказывал ему донесения разведки о том, что в Пскове завёлся культ Возрождённых и с ними нужно разобраться. Выслушал, ухмыльнулся. «К ужину вернусь». Присказка. Он повторял её перед каждым выходом из крепости, и мне никогда не приходило в голову, что однажды она окажется враньём, потому что к ужину он не вернулся, ни к тому, ни к следующему, ни через месяц, ни через три.

– Когда спускаешься под землю с тремя сотнями бойцов, – заговорил он, уставившись на тёмные крыши Детройта, хриплым голосом, – первое, что замечаешь, это звуки. Шаги, бряцание доспехов, чьё-то дыхание. Потом тоннели сужаются, и звуки меняются, эхо принимается играть с тобой: шорох за спиной оказывается твоим собственным плащом, а капля воды с потолка гремит, как удар молота.

Он замолчал. Пальцы машинально перебирали край рубашки.

– Рубка началась через два часа после спуска, тоннели кишели не фанатиками, а полноценными Бездушными, мы теряли людей на каждом повороте. Дрались в темноте, при свете факелов и магических огней, которые гасли один за другим, потому что некроэнергия жрала их быстрее, чем мы успевали зажигать новые. К исходу второго часа от трёхсот осталось меньше ста.

Я слушал, не перебивая. Ветер с озера Эри играл волосами, внизу по мостовой прогрохотал грузовик с досками, и кто-то из ремонтников крикнул напарнику, чтобы тот посветил фонарём, а не ковырялся пальцем в носу.

– На втором ярусе нас ждала засада, – Синеус произнёс это с выхолощенной отстранённостью, от которой тошнило сильнее, чем от самих слов. – Семеро Жнецов. Запечатали выходы за нами и перебили две трети оставшихся за первые минуты, потому что в тесных тоннелях наше преимущество в числе ничего не стоило. Это была не случайность, Хродрик. Ты послал меня, потому что лучше меня с этим никто бы не справился, и Кощей это знал. Он заготовил ловушку и ждал, рассчитывая, что император отправит вниз своего брата.

Мне не понравилось то, что я услышал. Выходило, что Тот-кто-за-Гранью не просто оборонял гнездо, а заманивал людей, охотясь на Синеуса как на инструмент, заточенный под одну-единственную цель: забрать мою жизнь.

– Когда нас осталось одиннадцать, Кощей явился лично, – продолжал Синеус. – Червь, громадный, толщиной со старый дуб. Он прикончил остальных за считаные минуты. Меня не тронул.

– Почему?

Брат повернул голову, и в полутьме его глаза с тёмным ободком по краю радужки казались почти чёрными.

– Потому что ему приказали. Кощей высосал часть моей души, Хродрик. Существенную часть. Делал это неторопливо, точно пил из кубка, и я чувствовал, как из меня утекает что-то невероятно важное, а на место ему приходит пустота. Безразличная и бездонная, как омут.

Голос оставался ровным и будничным, как у человека, который давно перестал ранить себя этим воспоминанием и теперь произносит слова по привычке, не вкладывая в них ничего.

– Обычная Химера, как ты знаешь, – Синеус пожевал губу, подбирая формулировку, – это маг, которого покалечили, но не добили. Изуродованная воля такого неудачника сама заполняет пустоту, чем хватает. Обычно безумием. Со мной получилось иначе: пустоту заполнил Тот-кто-за-Гранью, вложив контроль в повреждённую душу, как вставляют ключ в замок.

– Сколько это заняло?

– Две недели. Первые три дня я ещё дрался с самим собой, кричал, грыз стены, бился затылком о камень, но мне не давали умереть. На четвёртый день голос в голове сделался тише моего собственного, на пятый – я уже не мог разобрать, какая мысль моя, а какая подсунута извне. К концу второй недели мне осталась лишь щель. Узкая, тёмная, как прорезь в забрале шлема, через которую я иногда видел, что творят мои руки, а большую часть времени не видел ничего, барахтаясь в мутной пустоте, где не было ни верха, ни низа.

Желваки на моих щеках натянули кожу от стиснутых зубов.

– Проблески возникали в двух случаях, – он поднял два пальца. – Когда я пытался сопротивляться из последних сил, борьба расшатывала механизм. И когда враг сам ослаблял хватку. Перед входом к тебе окно внезапно распахнулось, и я увидел твоё лицо отчётливо, в полном сознании. Тот ублюдок сделал это нарочно, будь уверен. Хотел, чтобы я видел, что сейчас сделают мои руки.

Меня передёрнуло, и отнюдь не от ветра.

– Именно в этот проблеск я сумел сместить свой удар, – Синеус произнёс это ровно, без нажима. – Кинжал пошёл на два сантиметра левее, чем должен был. Этого хватило, чтобы ты прожил ещё несколько секунд и ударил в ответ.

Я долго молчал, переваривая услышанное. Вся разница между гибелью империи в ту же ночь и тем, что Астрид успела подхватить меч и прикончить Химеру, уместилась в два паршивых сантиметра.

– Был ещё один проблеск, – добавил он тише. – Я выбрал прийти днём, а не ночью. Не могу утверждать наверняка, что это было моё решение. Помню ощущение, тусклую мысль, продравшуюся сквозь туман: «Днём он увидит». При свете, при слугах, на открытом месте, у тебя оставался шанс заметить неладное. Тот-кто-за-Гранью, видимо, не придал значения разнице, для него несущественная деталь, а, может, хотел посмотреть, насколько я прав. Так или иначе – на большее у меня не хватило сил.

Когда-то, прорываясь до ранга Архимагистра, я пережил это мгновение заново, почувствовал, как часть брата боролась изнутри, хотела быть остановленной. Теперь я получил подтверждение из первых рук.

– Расскажи про регенерацию, – попросил я. – Ишикава говорила, что твой механизм регенерации основан на некроэнергии. Связано ли это как-то с тем, что ты был Химерой?

Синеус щёлкнул пальцами.

– В самое яблочок, брат. По крайней мере, мне так думается. Я умер не человеком, а Химерой, наполовину Алчущим. Это их фирменный трюк восстанавливаться после полученных ран. Уж не знаю, почему моя душа попала в тело потомков, но в момент смерти она несла отпечаток трансформации. Перерождение сорвало контроль Того-кто-за-Гранью, стёрло чужую волю, а вот модификацию самой души не смогло. Тело, в которое я угодил, начало перестраиваться по этому «чертежу». Так я и получил регенерацию Бездушных, фактическое бессмертие. Живой организм не получает некроэнергию извне, как Бздыхи, зато генерирует её изнутри, через боль.

– Каждая рана порождает микродозу, которая тут же идёт на восстановление. Замкнутый цикл: повреждение порождает энергию, энергия латает повреждение, – вспомнил я слова Ишикавы.

– Она, как и Гильдия Целителей, копалась в биологии, пытаясь понять мою природу, а ответ лежит в метафизике. И вот что тебе следует знать ещё, Хродрик: мои клетки несут формулы добычи некроэнергии, фактически зашифрованный способ открытия порталов за Грань. Гильдия двадцать лет кромсала моё тело как подопытный материал, а под конец Маршан выстроил на нём ритуал. Если кто-нибудь разберётся в моей природе, я опять стану мишенью.

Эта новость меня не удивила. Тот-кто-за-Гранью говорил о том же, правда, Синеус тогда валялся без сознания, и я мысленно вбил этот пункт красным колом в список первоочередных задач: оградить Синеуса от любой структуры, способной повторить эксперименты Гильдии. Одного грёбаного Абсолюта нам хватило с головой. Второй раз, спасибо, не надо.

– Есть ещё кое-что, – Синеус чуть склонил голову. – В прошлой жизни у меня Таланта не имелось, зато перерождение подкинуло нежданчик. Я называю это «Слепое пятно». За двадцать лет на операционное столе Гильдия не раз таскала ко мне менталистов, пытаясь выведать мои секреты, и каждый уходил с пустыми руками, потому что в радиусе нескольких десятков метров от меня ментальная и провидческая магия попросту не работает. Ясновидящий, пытающийся «увидеть» меня или кого-то рядом, не может настроиться: его взгляд скользит мимо, как мимо пустоты, и сам он даже не осознаёт, что упустил цель. Менталист упирается не в стену, а в отсутствие, словно объекта нет вовсе. Маршан зафиксировал аномалию в протоколах, но так и не понял, с чем столкнулся. Талант целиком пассивный.

Я поймал себя на том, что подался вперёд. Вспомнил прямой контакт с властелином Бездушных под Гавриловым Посадом, его ментальное давление, от которого плавились мысли. Талант Синеуса представлял собой щит против именно такого воздействия.

– Против Того-кто-за-Гранью, – произнёс я вслух, – это стратегически бесценно.

– Знаю, – ответил Синеус без тени самодовольства.

Я помолчал, собираясь с мыслями, и задал вопрос, который вертелся на языке с той минуты, когда Стефан Пожарский впервые рассказал о ножевом ранении у бара.

– Сколько тебе лет на самом деле?

Синеус усмехнулся, и усмешка получилась горькой.

– Стефан Пожарский умер от ножевого в тысяча девятьсот шестьдесят девятом. Скорая опоздала, тело увезли в окружной морг. Через несколько часов после остановки сердца моя душа вошла в его тело, регенерация включилась с запозданием, перестраивая организм, и запустила сердце уже на металлическом столе. В морге очнулся я.

Значит, ему было не «чуть больше тридцати», а за пятьдесят, хотя тело выглядело на тридцать с небольшим. Двадцать лет на свободе и двадцать в плену у Гильдии.

– Двадцать лет до Гильдии, – продолжил он, будто угадав мой вопрос. – Невозможность сдохнуть и невозможность жить с тем, что помнил, тянули меня в разные стороны, как два вола, впряжённых в одну телегу. Бродяжничал, нанимался к кому попало. Уходил в леса и вырезал Бездушных в промышленных масштабах, потому что не придумал, на кого ещё выплеснуть ненависть. Эссенции хватило, чтобы подняться до Магистра. Потом даже истребление тварей утратило смысл. Я искал помощи у кого угодно, пока не набрёл на благотворительную структуру Гильдии. Дальше ты знаешь.

Фраза повисла в воздухе. Я положил ладонь ему на плечо и сжал. Слов не было, да они и не требовались.

Следующий час мы обменивались разведданными, как два командира, долго провоевавших по разные стороны карты и наконец встретившихся за одним столом.

Синеус рассказал об устройстве сети управления Бездушными. Описывал он это не как приказы, а как течение: давление воды, задающее направление. Трухляки реагировали автоматически, щепками в потоке. Стриги ощущали направление чуть точнее. Жнецы получали что-то похожее на образы, не слова, а картинки: удержать участок, убить вот эту цель. И только Кощей слышал голос Того-кто-за-Гранью как членораздельную речь.

– После гибели Кощея остаётся инерция, – добавил он. – Последний переданный импульс продолжает действовать от нескольких минут до часа. Твари, получившие команду «атаковать крепость», продолжат атаку ещё какое-то время, прежде чем скатятся в хаос. Вот почему в некоторых боях они не рассыпаются сразу.

Занятно… Эдакий затухающий импульс мёртвого дирижёра.

О природе Того-кто-за-Гранью Синеус говорил осторожнее, подбирая каждое слово так, будто щупал болотистую почву перед шагом.

– Большую часть времени он действует как внешняя среда, слепая сила, которая питает Бездушных и задаёт направление по установленным правилам. Что-то вроде… океана, который просто бушует. А в ключевые моменты, я их чувствовал, как чувствуешь, что за тобой наблюдают, сила фокусируется и становится кем-то, у кого есть разум. Океан формирует волну и бьёт прицельно. Стоит подняться ставкам, вылезают Абсолют, Химера, портал, и за течением проступает чужая воля.

– С тобой он разговаривал?

Синеус покачал головой.

– За три месяца от него дошло три «послания», и ни одно не являлось словами. Первое – когда меня схватили: что-то вроде взвешивания, секундное, брезгливое, как пощупать товар на рынке, «яблоко битое, но сгодится», и дальше пусто. Второе – образ: ты на троне, Хродрик. Вид сверху. «Вот куда ты пойдёшь». И третье – перед самым выходом наверх, единственное, что хоть отдалённо смахивало на членораздельную мысль: «Он тебе доверяет. Используй это».

Брат помолчал, растирая висок.

– Заготовка, которую берут, обтачивают и пускают в дело, – вот чем я для него был. Три месяца, и ни слова сверх необходимого.

Со мной Тот-кто-за-Гранью вёл себя иначе: философствовал, торговался, тянул за ниточки, будто щупал стену в поисках трещины. С Синеусом – молчал. Если вдуматься, этот контраст выдавал тварь с головой: беседу она затевает только с теми, кого не способна переломить вслепую, а Синеус был слепком, который ломать не требовалось.

Я спросил, заметил ли Синеус у твари какие-нибудь слабые места. Он задумался и описал два наблюдения. Первое касалось самой трансформации: контроль заполнял пустоту в душе медленно, ровным давлением, словно у потока имелся предельный расход на единицу времени. Когда дар Синеуса огрызался, процесс не нажимал, а пережидал. Тот-кто-за-Гранью не мог продавить сопротивление одним ударом, а значит, его воля добиралась до Синеуса не напрямую, а через канал, через портал, и этот канал имел ограниченную пропускную способность.

Второе: в сети управления существовали «тихие» периоды, когда давление ослабевало и Бездушные вокруг словно засыпали, замирали на месте, не реагируя ни на что. Потом давление возвращалось, и всё начиналось заново. Синеус толковал это как переключение внимания: сущность не способна поддерживать одинаковый уровень контроля надо всеми точками одновременно.

– Одновременная угроза на нескольких фронтах, – произнёс я, додумывая мысль вслух, – может заставить его «размазать» внимание и ослабить контроль на каждом.

– Именно.

Ещё одно я вытянул из брата не вопросом, а долгим молчанием, после которого он заговорил сам.

– Я ощущал его гордыню, Хродрик. Огромную, абсолютную, вросшую в саму природу сущности. Он мнит себя категорически иным, существом другого порядка, для которого люди не противники и даже не добыча, а материал. Человек не злится на плесень, появившуюся на стене погреба. Не ненавидит её и не боится. Просто счищает, если мешает, или не замечает, если не мешает.

– Знаю, – ответил я. – Даже я, которого он целенаправленно убивал, был для него не врагом, а аномалией, требующей «исправления».

Синеус кивнул и добавил то, чего я не ожидал:

– Гордыня – его уязвимость. Он не снисходит до того, чтобы перепроверять свои расчёты, и не допускает мысли, что материал способен повести себя непредсказуемо. Раз за разом он верно считает физику и проваливается на людях. Ты должен был умереть мгновенно и не умер, потому что Астрид стояла в дверях и ты хотел её защитить. Я должен был стать безупречным оружием, а сумел исказить удар кинжалом. Астрид должна была в страхе сбежать, а подняла Фимбулвинтер и убила опасную Химеру. Для него привязанность – всегда слабость, которую можно эксплуатировать. Ему недоступна мысль, что привязанность может стать силой, превышающей физические возможности тела.

Из всего, что я услышал за вечер, это было самым ценным: системная слепота врага, описанная свидетелем изнутри, и описанная настолько конкретно, что на ней можно строить стратегию.

Пришла моя очередь.

Синеус слушал молча, подавшись вперёд, сцепив руки в замок. Я начал с начала: как очнулся на виселице в теле Прохора Платонова, молодого аристократа из захудалого рода, как был сослан в деревню на краю Пограничья, как постепенно осознал, что попал не в чужой мир, а в будущее своего собственного, и как обнаружил, что империя, которую мы строили всю жизнь, развалилась за десяток поколений, а на её месте раскинулись раздробленные княжества, управляемые интриганами и выродившимися мерзавцами.

Дальше пошло быстрее: дружина из местных охотников, месторождение Сумеречной стали, Гон Бездушных и оборона Угрюма, Владимир, коронация, армия, академия, война с Тереховым, Щербатовым и Шереметьевым, Минск, свой Бастион, война с Гильдией Целителей, след которой привёл меня сюда, в Детройт.

– Ты объединил шесть княжеств за три года? – переспросил Синеус, впервые за весь вечер позволив себе удивление.

– Одно вошло добровольно. Остальные пришлось убеждать.

– Узнаю тебя, брат, – он едва заметно усмехнулся.

– Трувор, – произнёс я, меняя тему. – Его убил ты или нет?

– Нет. В последний раз я видел Трувора живым за несколько месяцев до похода. Он сидел у себя в лаборатории, обложенный книгами и пустыми чашками, и разговаривал с подопытной крысой. Когда я зашёл, посмотрел на меня так, будто я помешал ему дискутировать с единственным достойным собеседником. В общем, обычный Трувор.

– Он исчез в ночь моего убийства, – я достал из памяти то, что вычитал в дневнике Астрид. – Стража обнаружила разгромленную лабораторию с кровью на полу. Ни тела, ни следов. Тот-кто-за-Гранью в разговоре под Гавриловым Посадом утверждал, что Трувора убили не Бездушные, но слова врага могут быть ложью или полуправдой.

– Или тремя правдами, переплетёнными так, чтобы из них следовала неправда, – добавил Синеус. – Его излюбленный приём.

– Судьба Трувора остаётся открытым вопросом.

– Да.

Повисла тишина. Ветер принёс запах сварки с заводского квартала, кислый и горький.

– Астрид, – негромко произнёс Синеус. – Расскажи про неё.

Я рассказал. О дневнике, найденном в тайнике под руинами нашего дворца. О девятнадцатилетней девчонке, которая только что зарубила чудовище, в которое превратился её дядя, и собрала осколки рухнувшего мира, и железной волей заставила князей признать себя императрицей. О том, как она правила до старости, зачищая остатки Бездушных, подавляя мятежи, строя дороги и крепости. О последней записи, сделанной дрожащей рукой старухи, где просила простить за то, что не нашла достойного продолжателя нашего дела.

Синеус долго молчал после этого. Сидел неподвижно, свесив ноги с парапета, и смотрел на оранжевое зарево сварочных работ, отражавшееся в его глазах.

– Последний раз я видел её вбегающей в зал, – выговорил он наконец, и голос дал трещину. – Улыбалась. Бежала обнять дядю, вернувшегося из похода. А мои руки уже сжимали кинжал…

Я не стал говорить, что это был не он. Правда была сложнее любого утешения, мы оба это знали. Вину я простил ещё днём, но вина от такого прощения не испаряется, она вросла в кости и сделалась частью его самого. Объяснять это друг другу нам не требовалось.

С озера потянуло сыростью, обещавшей скорый дождь.

– Магистр Остеомантии, уникальная регенерация и не менее уникальный Талант, десятки лет боевого опыта, – я загнул четыре пальца. – Мне нужен не просто боец, Синеус. Мне нужен человек, которому я отдаю целое направление и больше туда не смотрю, потому что знаю: там порядок.

– Ты хочешь, чтобы я командовал, как встарь?

– В том числе. В первую очередь, я хочу, чтобы ты был рядом, а формат определим по ходу. Для остального мира ты – Стефан Пожарский, и точка. Раскрывать настоящее имя нельзя.

– А как на это отреагируют остальные? Твои люди видели, как я дерусь, но не знают, кто я. Если ты меня возвысишь, начнутся расспросы.

– Пусть спрашивают. Ты сильный маг, которого я вытянул из лаборатории Гильдии. Ты закрыл мне спину против Абсолюта, и половина моего окружения это видела. Этого хватит с запасом, чтобы объяснить любое назначение, ведь в наших краях людей судят по делам, а не по родословной.

– Согласен, – коротко ответил брат.

– Твоя природа – и козырь, и мишень. Гильдия уже кромсала тебя ради ритуала, доберётся кто-нибудь ещё – повторит. Нужна охрана, и полагаться на один Талант было бы глупо.

– У тебя есть надёжные люди?

– Познакомлю, когда вернёмся домой.

На лице Синеуса мелькнуло выражение, которое я видел лишь однажды, когда отец возвратился из похода, хотя мы его уже не ждали: та же ошарашенная, почти детская благодарность человека, которому вернули нечто, утраченное так давно, что он давно перестал надеяться.

Я полез во внутренний карман рубашки и вытащил перстень. Тяжёлый, из тёмного серебра, покрытого вековой патиной. На внутренней стороне два имени, вырезанных рукой мастера, которого уже тысячу лет как нет в живых. «Хильда». «Астрид».

Синеус замер.

– Ты подарил мне его после рождения Астрид. Нашёл в тайнике, под руинами дворца, – произнёс я. – Пережил века.

Брат протянул руку, коснулся перстня кончиками пальцев, бережно, как трогают вещь, которая вот-вот рассыплётся, и провёл подушечкой большого пальца по гравировке. Лицо его в свете далёких фонарей застыло, и я не стал вглядываться: бывают минуты, когда столько всего сталкивается в одной точке, что ни одно чувство не способно выбиться наверх.

– Я рад, что время сохранило его, – проговорил Синеус и отнял руку.

Я кивнул, убрал перстень.

Дождь обрушился ровно в полночь – холодный, частый, заколотил по крыше и парапету, и за считаные секунды промочил рубашки насквозь. Война за Детройт закончилась, кристалл украден, почти месяц меня не было дома, и впереди лежала дорога домой длиной в тысячу нерешённых дел. Мы ещё долго сидели, не замечая дождя. Где-то в спине, в том месте, куда тысячу лет назад вошёл костяной кинжал, расправлялось что-то простое и тёплое, чему я не стал подыскивать названия.

* * *

Третья неделя мая. Владимирская полицейская управа.

Лукьян Петрович Жданов жевал хлеб с маслом и вареным яйцом. Пятнадцать лет оттрубил старшим следователем при трёх начальниках; кабинет, который им выделили, был тесный, низкий, единственное окошко выходило на задний двор, откуда круглый год тянуло чадом офицерской кухни. Стопка рапортов, перетянутая бечёвкой. Чайник с отбитой ручкой, давно остывший.

Антип Горохов, двадцать шесть лет, три месяца как из патрульных, замечен и возвышен Крыловым, мерил комнату шагами и злился. Злость у него была правильная, рабочая, но до того громкая, что Лукьян прикидывал, не прикрыть ли дверь, а то услышит кто, чего не следует…

– Помещик Муратов перекрыл колодец на своей земле! – Антип рубанул ладонью по столу, стопка рапортов угрожающе покачнулась. – Три деревни пользовались этим колодцем, три! Княжеская канцелярия запретила ему брать деньги за воду, и он послушался, а теперь повесил замок и поставил сторожа с ружьём. Крестьяне волокут воду из речки за две версты. У вдовы одной там грудной ребёнок, так она каждое утро тащит два ведра по просёлку. Я написал рапорт – тишина, написал второй – тишина, спрашиваю начальника, а тот жмёт плечами: «Ждём указаний». Каких, мать его, указаний? Закон нарушен, факты налицо, я готов сам поехать и снять замок хоть сегодня, хоть через час!

Лукьян откусил от краюхи, прожевал. За пятнадцать лет на службе он усвоил две вещи: не торопись с выводами и не торопись с действиями. При Веретинском он еле перебивался, жалованье задерживали на три месяца, арестовывать чьих-то людей было нельзя, а любой мелкий боярич одним звонком мог отправить тебя с должности на улицу. При Платонове впервые за всю карьеру жалованье платили в срок, а сам Жданов мог делать работу, не выясняя при каждом задержании, чей это человек и от кого за него прилетит по шее.

– И ещё, – Антип не унимался. – Помнишь Кулагина, писаря из канцелярии? При новой власти притих, работал чисто, а теперь опять берёт, открыто, не стесняясь, будто учуял, что можно. Своими руками задушил бы.

Лукьян допил остывший чай.

– Начальству виднее, Антип, – проговорил он негромко.

– Да какое, к лешему, начальство⁈ Князь за океаном, не то живой, не то помер, княгиня молчит, канцелярия молчит, а этот паразит колодцы перекрывает!

Лукьян выждал, пока у парня закончится запал.

– Тебе кажется, что сверху не видно. Может, и не видно, а может, видно поболее, чем нам с тобой отсюда, и решать будут те, кому положено. Пиши ещё один рапорт, фиксируй, клади в стопку. Придёт время – пригодится.

Антип набрал воздуху, выдохнул, сел и придвинул к себе лист бумаги.

* * *

Конец третьей недели мая. Угрюм, малый зал княжеского особняка.

Ярослава считала огни за окном. Привычка, оставшаяся со времён Северных Волков, когда любой огонёк мог оказаться засадой; здесь за стеклом россыпью горели фонари жилых кварталов, мерцали окна казарм и мастерских, а над заводским районом стояло рыжеватое зарево, от которого небо не темнело до конца даже ночью.

За столом сидел Коршунов, Крылов и Стремянников-младший. Из магофона доносились голоса ландграфов Безбородко и Черкасского.

В соседней комнате спал трёхмесячный Михаил.

Коршунов начал. Блокнот, который, по убеждению Ярославы, давно сросся с его ладонью, лежал раскрытым.

– Итак, Ваша Светлость, двадцать три инцидента за две недели в шести княжествах. Заставы восстановлены в четырёх местах, саботаж указов семь подтверждённых случаев, чиновников, вернувшихся к мздоимству, не менее десятка. В Суздале выгнан учитель из деревенской школы. Трактирных нехороших разговоров десятки, оперативно значимых шесть. Отдельно: помещик Шубин из Суздаля подбивает соседей и объезжает окрестных дворян, агитируя против власти, действует демонстративно.

Княгиня лишь раздраженно вздохнула. Суздаль присоединился в апреле, Прохор уехал за океан в начале мая, и в новом княжестве ещё не успела толком заработать вертикаль власти. Во всю шёл процесс аудита, как в плане кадров, так и в плане бюджета. Ярослава хорошо помнила, как во Владимире, где систему выстраивали полгода, случались осечки и похуже. Суздальский воевода, просидевший на этой должности пятнадцать лет, слал рапорты вместо того чтобы решить вопрос на месте, не потому, что мерзавец, а потому что ещё не усвоил, что при Платонове решения можно принимать самому, не дожидаясь разрешения сверху.

Ягужинская параллельно вела свою собственную войну. Её Информационный приказ перехватил три анонимных памфлета, гулявших по ярмаркам, – «Вдовушка на троне», «Кому достанется Угрюм?» и совсем уж мерзкий, с карикатурой на Ярославу в траурном платье и короне набекрень. Самойлова ежедневно получала запросы от журналистов на интервью, и вопросы, приходящие в пресс-службу князя Платонова, становились всё неудобнее – «Правда ли, что князь мёртв?», «Кто управляет княжеством?», «Планируется ли регентство?».

– По линии следствия, – Крылов хлопнул папкой о столешницу, – материала на полтора десятка дел. Поборы, саботаж, подстрекательство. Брать их тёпленькими можно хоть завтра утром.

Стремянников добавил свою часть: в пилотных деревнях эксперимент по отмене крепостного права шёл штатно, показатели ползли вверх, а вот среди дворян расходились одни и те же панические слухи от «отнимут землю» до «повесят на столбе».

Безбородко встрял из магофона, коротко и по-военному:

– У меня в Муроме всё тихо. При первом же инциденте отправил солдат, снял заставу вместе с помещиком. Тот сидит в каталажке и размышляет о своём поведении.

Коршунов перевернул страницу блокнота и замолчал на секунду, точно решая, зачитывать ли вслух.

– Отдельным пунктом, – произнёс он ровнее обычного. – Инцидент в Костроме. Боярин Вейков, на званом ужине в доме купца Балашова, в присутствии двенадцати человек, включая ландграфа Черкасского, заявил, цитирую по свидетелю: «Княгиня – вдова, только ещё не знает об этом».

Голос Черкасского раздался из магофона, уверенный, медленный:

– Я вышвырнул этого мерзавца из-за стола за шиворот. Вейков подал жалобу на рукоприкладство, жалоба лежит в княжеской канцелярии, пусть там лежит. Нужен системный ответ, Ярослава Фёдоровна.

«Вдовой…»

Ярослава не пошевелилась, лицо осталось спокойным, руки лежали на подлокотниках, и ни один человек за столом не заметил бы перемены. Снаружи перемены не было, внутри же ей хотелось стиснуть столешницу так, чтобы дерево хрустнуло и пошло трещинами, и на то, чтобы подавить это желание, ушло больше сил, чем на весь сегодняшний день.

Слово вонзилось точно в ту кровоточащую рану, которую Ярослава берегла за семью замками. Связи с Прохором не было больше недели. Абсолют – тварь, из столкновения с которой за тысячу лет ни один человек не вернулся живым победителем. Если муж погиб, Михаил никогда не увидит отца, и она останется одна, снова, как осталась в шестнадцать, когда убили папу и мир сжался до стылой пустой дороги без конца. Каждый пьяный болван на ярмарке, цедивший «князь сдох», бил по этому месту, сам того не ведая, и она ничего не могла с этим поделать.

За столом жаждали одного: придавить всех этих паразитов. Безбородко уже придавил, Черкасский тоже, Крылов выложил папку с полутора десятком готовых дел, полномочия имелись, основания имелись, люди имелись, оставалось произнести «да» – и машина заработает: аресты, конфискации, этапы. Ярослава чувствовала, как внутри натягивается что-то знакомое и страшное.