Текст книги "Опасная обочина"

Автор книги: Евгений Лучковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Валентин Иорданов прошелся по комнате, снял на конец свой старый летный шлем, за ненадобностью подаренный ему вертолетчиками. Воспоминания, по всей вероятности, настроили его на грустный лад, он неожиданно для себя произнес:

– Эх, выпить бы сейчас!

– Да, да, да, – закивал дядя Ваня.

– Оживился, – язвительно пробурчал Иорданов, – не изжил еще проклятое наследие прошлого. Да только где же здесь возьмешь? В столовой на складе есть, но Стародубцев разрешает продавать только по субботам. Вот вам и демократия: закон – тайга, медведь – хозяин. Эдуард, душа моя, хочешь выпить?

– С чего это? – спросил передовик.

– Нет в жизни счастья. Денег навалом, а огни большого города… Эх!

Тут вмешался Смирницкий. Все-таки он был опытный командированный. Кому, как не ему, было знать, что если не идет интервью или зажался и не раскалывается будущий герой очерка, то надо найти способ его растормошить. Смирницкий открыл свой чемоданчик и, достав оттуда бутылку, поставил ее на стол.

– Это, правда, не водка, легонькое…

– Что ты говоришь?! – изумился Иорданов. – Какое несчастье! Нет, это не пойдет, это придется выкинуть. Дядя Ваня, открой форточку.

– У нас нет форточка, – мудро изрек дядя Ваня.

Но Иорданов уже весело смотрел на Смирницкого и, шутливо пританцовывая, шел вокруг него лебедем.

– Ну Витя! Ну корреспондент! Просто нет слов от восторга.

Они быстро накрыли на стол. Немудреная, но шикарная закуска: муксун, строганина, трехлитровая банка томатного сока. Дядя Ваня завороженным детским взором оглядел стол и первый раз за все время улыбнулся.

– Среда, как суббота, – пролепетал он.

– Глубокомысленно, – кивнул Иорданов. – Прошу к столу!

Все расселись. Все, кроме Баранчука.

– Адувард, иди кушать, – строго сказал дядя Ваня.

Баранчук поднялся со своей кровати, демонстративно потянулся, так что хрустнули суставы, молча накинул полушубок и вышел, бухнув промерзшей дверью.

– Что это он? – спросил Смирницкий.

– Черт его знает, первый раз таким вижу, – удивился Иорданов. – А вообще-то ты не думай, он вот такой парень! Водитель-ас, на доске Почета… Правда, один бзик есть, но ведь у кого не бывает по нашим-то временам.

– Какой? – поинтересовался Смирницкий.

Словоохотливый водитель Иорданов было прикусил губу, но отступать все же не стал.

– Да как сказать… завел он в кабине проволоку и на ней гайки. Как рейс сделает, так одну гайку в сторону.

– Зачем?

– Вот и я говорю – зачем? А он говорит: чтоб знать, сколько заработал. Так ведь учетчик, говорю, на трассе стоит, считает. А он: а если занизит?

– Завтра – день, сегодня – праздник, – поторопил дядя Ваня, сухой ладошкой уцепив эмалированную посуду.

– Молодец, дядя Ваня, – поощрил Иорданов, – уж если праздник – ты в простое не будешь. Ну, с богом! За встречу. За знакомство.

– Будьте здоровы, – подняв кружку, сказал Смирницкий.

Радист – Владимир Иванович Орлов, – разметавшись на своей койке, с упоением читал замызганный томик Жюля Верна, когда в радиорубку ввалился Баранчук, как всегда не придавая значения стуку в дверь.

– Орелик, у тебя спиртное есть? Отвечай шибче.

– Есть немного. А что?

– Давай сюда! Шевелись!

– А… зачем тебе?

– Живо!

Радист кинулся к тумбочке и, разметав все, что там было, вытащил две бутылки пива. Посмотрел сквозь них на свет.

– Старое. Ты же не пьешь, насколько мне известно. Зачем тебе?

– Надо, – процедил Баранчук, заталкивая пиво в карман полушубка. – Гость в доме. Гуляй, Вася, от рубля и выше.

– А почему у Венеры не попросил? – настаивал рассудительный радист. – Уж кому-кому, а тебе бы она не отказала, точно знаю.

Баранчук отрицательно покачал головой, но все же пояснил:

– Нет ее ни на складе, ни дома. Записку оставил, чтоб принесла. Пока! Что до твоего дохлого пива, при случае отдам.

Баранчук уже был у двери, когда радист, его окликнул:

– Эд… Погоди-ка минутку. Да постой ты!

– Ну? – повернулся Баранчук, – Забыл что? Думай шибче.

– Этот корреспондент, что приехал, вроде бы по твою душу. Ты в газету писал? Извини, конечно. Не мое дело, но все же…

Эдуард Баранчук взглянул сквозь радиста и, ни слова не говоря, вышел вон. Не слишком-то разговорчив сегодня был летающий ас, не очень-то хотелось ему зря сотрясать воздух.

В вагончике номер шесть неплановый пир шел своим чередом.

Вскорости вернулся и Эдуард Никитович Баранчук. Хлопнув изо всех сил промерзшей дверью, он вошел в свой вагончик, сбросил полушубок и поставил как ни в чем не бывало пиво на стол. Поставил и сел.

– Количество не исказит качество, – развел руками Иорданов. – Эдик, ты – гений. Нет слов. Подскажи источник, если не секрет.

– Секрет.

– Большой-большой-большой человек, – подтвердил дядя Ваня.

Тут-то и потускнел приоритет Смирницкого.

– Да стоило ли? – сказал он. – Есть же еще. Завтра работать…

Эдик зло усмехнулся:

– Чего ради приятной компании не сделаешь! А работать-то нам – не вам.

Вечер был еще далеко не поздний, за окном посвистывал ветерок – предвестник настоящей пурги.

А здесь, в вагончике, было тепло, уютно, мягко светилась лампа над столом, где после смены в приятной неге томилось и млело, казалось бы, дружеское застолье. Иорданов, разрумянившийся, с блескучими глазами, налил в алюминиевые кружки, поднялся и величаво предложил:

– Давайте, ребята, еще кислятинки. За связь города и деревни! Будем считать, что деревня – это мы. Горячий привет участникам банкета!

– Среда, как суббота, – кивнул дядя Ваня.

Все выпили. И Смирницкий с ними. Иорданов, жуя, уже похлопывал его по плечу, будучи человеком не просто общительным, а скорее контактным.

– Извини за любопытство, Виктор, ты к нам надолго?

– Хочешь спросить, зачем я здесь? Так, дружище?

– М-м-м… Интересно, не стану скрывать.

– Разыскиваю одного парня. По анонимному письму. Хочешь прочесть?

– Разумеется, хочу.

Не спеша Валентин Иорданов вытер руки видавшим виды платком, осторожно принял письмо и углубился в чтение. Все молчали в ожидании.

– Что скажешь? – наконец не выдержал Смирницкий, но посмотрел при этом почему-то на Баранчука – Любопытное письмо?

Иорданов неопределенно выпятил нижнюю губу, раздумчиво цикнул зубом, почесал в затылке, старательно изображая вариант известной скульптуры «Мыслитель».

– Ну, тут бы моя бабушка надвое сказала. Лично я в душе романтик и все такое прочее. Хотя некоторые места наводят на размышления.

И вдруг протянул руку Баранчук:

– Могу и я прочесть?

Гость немного помедлил, но письмо все же дал. И стал наблюдать.

– Пожалуйста, аккуратнее, – попросил он, – не порви. Оно уже истрепалось слегка. Много народу читало.

– Неужто так интересно? – пошутил Баранчук. – А если порву?

Смирницкий улыбнулся:

– Да ради бога, в редакции существует копия. Рви себе на здоровье, если желание есть.

Эдуард ответил лучезарной улыбкой и принялся за чтение.

– Неужто он в нашей колонне, Виктор? Думаешь, в нашей? – спросил Иорданов, делая ударение на последнем слоге, как это и принято у «светских» людей, будь они даже посреди тайги.

Этот вопрос оторвал Баранчука от чтения – он пристально взглянул на Смирницкого. Смирницкий же, глядя в упор на Баранчука, сказал с расстановкой, коротко:

– Похоже на то.

– Ну да! Может быть, среди нас? – настаивал Иорданов. – Здесь? Вот дядя Ваня, к примеру. Дядя Ваня, ты кто – романтик или прагматик? Отзовись, дядя Ваня, тебя спрашивают.

– Манси я, манси, – пробурчал дядя Ваня, закусывая и не желая вступать в полемику.

– Видит бог, не он, – сокрушенно вздохнул Иорданов. – Дядя Ваня и периодическая печать – понятия взаимоисключающие.

Дядя Ваня оторвался от еды и обиделся:

– Глупый ты, Валька. Глупый-глупый. Кто наш вагон газета приносит? Дядя Ваня.

Шуткам положил конец Баранчук.

– Приложил он вас, – твердо заявил Эдуард, возвращая письмо Смирницкому. – Крепко приложил. И за дело.

– Нас? Это кого же? – поинтересовался Виктор. – Меня лично?

– Нет, газету.

– Ин-те-рес-но…

– Чего тут интересного? Я что, неправду сказал? Вы ведь действительно иной раз много шума поднимаете. А пройдет годишко-другой, и на поверку – пустячок. У вас это называется «кампания». Шум, бах, тарарах! Герой! Портрет в газете! А через десять лет где он – ваш герой?

– Ну-ну.. – улыбнулся Смирницкий.

Но свободный водитель-ас, первый номер доски Почета, гордость колонны Эдуард Баранчук уже вошел в раж:

– Что «ну-ну»? Разве не так? Для вас ведь главное – увлечь, обобщить… Если ты, скажем, найдешь этого… парня, поди тоже дискуссию недельки на две затеешь? Ведь затеешь?

– В открытом споре все равны, – парировал Смирницкий.

– В открытом… – саркастически улыбнулся оппонент. – Вы же в своей газете придумываете эту открытость, чтоб дурачков на разговор вызвать. Пойдут письма, дескать, сукин сын этот аноним. Как сейчас помню, у нас на целине, в кромешной мгле, в буране. И пошло! И поехало! А если найдется какой-нибудь гражданин Пупкин и напишет, мол, прав этот парень, нет подвига, а есть… поступок – неосмысленный, случайный, ну скажем… биологический, напечатаете вы это? Или ты считаешь, что подвиг всегда осмыслен?

Смирницкий и не заметил, как стал катать желваки. Теперь уже завелся гость. И не на шутку. Крепко зацепила эта беседа Смирницкого.

– Погоди, дружок, – процедил он, почти забыв, что представляет солидную газету, – погоди-ка… Так что ж, по-твоему, эта девочка, бортпроводница… Надя Курченко… прикрывая пилотов, подставила себя под пулю случайно? Случайно, да?

Баранчук выдержал паузу, спокойно усмехнулся:

– А ты что думаешь, если бы она знала, что это кончится бюстом на родине героини, она бы на это пошла?

– Ты… серьезно? – с трудом выдохнул Смирницкий. – Серьезно?

– Да уж не шучу, – отрезал Баранчук.

Стало очень тихо. Вот тут-то она и нависла – тяжелая тишина. Смирницкий встал, сделал шаг к Баранчуку, сжал кулаки. Было видно, что он ищет и не находит нужных слов. Смирницкого натурально трясло.

– Мне не подобает… Я здесь… гость… но ты… таких… как ты…

Эдуард Баранчук, нарочито развалившись на стуле, покачивая его дюжей спиной, с усмешкой наблюдал за Смирницким.

– Сядь, корреспондент, – тихо сказал он. – Куда же ты… с кулачками. Если нет идеи – танки не спасут.

Но неожиданно на выручку Смирницкому пришел Иорданов. Водитель-«конформист» встал и произнес следующее:

– По древнему обычаю благородного народа манси я предлагаю выпить этот маленький бокал за нашего дорогого случайного гостя.

– С превеликим удовольствием, – пробурчал Баранчук. – Вот именно, что случайного.

– И пожелать ему… – в лучших традициях продолжал Иорданов, – и пожелать ему… Чего же тебе пожелать, Виктор?

– Счастливого возвращения на родину, – сумрачно подсказал Баранчук.

– Благодарствуйте, – шутовски поклонился ему Смирницкий.

– Не стоит благодарности, – кивнул Баранчук. – От всей души.

Напряжение было снято, и водитель-«миротворец» удовлетворенно поднял кружку:

– Итак, за Виктора!

В это время в дверь постучали ногой. Громко, но деликатно.

Примерно в то же самое время Виктор Васильевич Стародубцев, сидя на койке в своем кабинете-спальне, крутил ручку настройки транзисторного приемника «Океан». Дело в том, что сегодня он получил не обычную «рдо», а иными словами – радиограмму, где ему предлагалось в определенное время настроиться на определенную станцию: ну просто как в детективе. Сейчас он настроился и терпеливо ждал. И вот в указанный час с минутами далекий, но приветливый женский голос произнес буквально следующее: «Добрый вечер, дорогие товарищи! (Стародубцев кивнул.) Начинаем передачу по заявкам ветеранов Великой Отечественной войны. На далекой сибирской трассе работает начальником механизированной колонны Виктор Васильевич Стародубцев. Однополчане ветерана просили передать для него его любимую песню. Мы надеемся, вы нас слышите, уважаемый Виктор Васильевич. (Стародубцев снова кивнул.) Для вас поет Марк Бернес.»

Оркестр сыграл вступление, и знакомые звуки музыки хлынули в душу Стародубцева. Он сел поудобнее, облокотившись на стол и подперев кулачищем крупную лысеющую голову. Совсем по-девичьи пригорюнился Виктор Васильевич, когда памятный и сердечный голос певца по-дружески интимно напомнил ему о былом.

 
Путь для нас к Берлину, между прочим,
Был, друзья, нелегок и не скор.
Шли мы дни и ночи,
Трудно было очень,
Но баранку не бросал шофер…
 

Виктор Васильевич уж было и подпевать начал, и голос у Стародубцева оказался не менее приятным и задушевным, чем у знаменитого певца Бернеса, но тут в дверь постучали. Вслед за стуком, не дожидаясь приглашения, что, впрочем, было естественно в этой части света, вошли двое – молодые розовощекие парни, в обязательных дубленых полушубках, в безразмерных валенках, по виду – обычные шоферы. Но начальнику колонны они были незнакомы, и потому, убрав звук, Стародубцев строго спросил:

– Кем будете? Кто такие?

– Старший наряда – прапорщик Букин, – негромко, но по-военному доложил один из них и, сделав шаг вперед, протянул начальнику удостоверение личности.

Стародубцев не торопясь надел очки, внимательно изучил документ, вернул, встал, прошелся по комнате.

– Понятно, – сказал он. – Так-так… Значит, ловить будете? Это ваша задача?

– Так точно, товарищ полковник, – подтянулся прапорщик в штатском.

Начальник колонны метнул юношеский взгляд из-под кустистых бровей и приосанился.

– Откуда меня знаете?

– Кто же вас здесь не знает, товарищ Стародубцев? – улыбнулся старший наряда Букин.

Невольно расправил плечи товарищ Стародубцев, с напускной строгостью оглядел зеленую молодежь, посмотрел как прицелился.

– Почему не в форме?

Прапорщик Букин согнал улыбку с лица:

– По оперативной необходимости. Такая у нас служба, товарищ полковник.

– Слу-у-жба… – сварливо протянул Стародубцев. – Почему без оружия?

Прапорщик Букин снова позволил себе улыбнуться. Он молча распахнул полушубок и обнажил потеплевшему взгляду полковника в отставке новехонький автомат с коротким прикладом, как у десантников. Распахнул и запахнул, как будто ничего и не было.

– Это меняет дело, – удовлетворенно поджал губы Стародубцев. – Н-да… Ну смотрите мне, чтоб поймали. И все дела. А теперь пошли, покажу позиции.

Полковник в отставке вышел на середину комнаты, еще раз оглядел ребят и негромко, по-молодецки, рявкнул:

– Наряд, за мной!

И наряд устремился за строгим начальником в кромешную темноту.

В тот же час совершенно неподалеку отсюда, точнее, через дорогу в дверь шестого вагончика постучали ногой и вслед за тем вошли две дамы. Именно дамы, потому что от недавнего мальчишески затрапезного вида Пашки-амазонки не осталось и следа: канадская дубленка благороднейшей выделки с капюшоном из ламы, исландский шарф – восемь футов, шесть дюймов в нерастянутом состоянии, – английские лайковые перчатки и английские же сапоги модели «Казачок» с шикарными желтыми шпорами. Примерно так же выглядела Венера-кладовщица, разве что этот интернациональный каскад верхнего готового платья дополнял автоматический японский зонтик совершенно немыслимой расцветки. Конечно, зонтик не спасал от пурги, но, по мнению Венеры, он мог каким-то образом компенсировать довольно значительное превосходство ее подруги в смысле овала лица и гармонических пропорций. Тут с осторожной деликатностью надо заметить, что скромная и прилежная кладовщица механизированной колонны от великой богини любви, к сожалению, ничего не унаследовала, кроме, разумеется, звучного имени и бесспорной принадлежности к прекрасному полу. Короче говоря, дамы вошли и приветливо поздоровались.

– Добрый вечер, мальчики! – вот что сказали они – Как поживаете?

– Какие люди! – завопил Иорданов. – Паша! Венера Тимофеевна! Витя, познакомься, наш друг Венера, очень нужный человек. Завскладом! Но каким?! М-м-пц-сс-с…

(Последнее междометие было звуковым сопровождением воздушного поцелуя.)

– Венера, – жеманно произнесла Венера и протянула ладошку лодочкой Смирницкому.

«Аполлон», – явственно пробурчал Баранчук. Но Смирницкий сделал вид, что не расслышал, и жизнерадостно-учтиво встряхнул поданную ему руку.

– Виктор, – приветливо представился он в ответ.

– А это – Паша, – продолжал Иорданов церемониал. – Паша-амазонка, королева сибирских трактов.

– Мы, кажется, уже знакомы, – кивнула дама.

– Я должен перед вами извиниться, – покраснел Смирницкий. – Поверьте, мне очень стыдно.

– Мелочи, – отрубила Пашка. – Не стоит огорчений.

Тем временем Венера незаметно и плавно транспортировалась к стулу Баранчука.

– Эдуард, а, Эдуард, – прошептала она с тайной надеждой.

– Да погоди ты, Венера! – отмахнулся он.

Венера надулась.

– А я принесла… – сказала она.

Баранчук, пробормотав что-то вроде «спасибо», взял у Венеры бутылку и поставил на стол, все расселись. И снова встал Иорданов.

– Теперь, когда мы все в сборе, – торжественно начал он, – а на дворе – зима, более того – ночь. А огни большого города…

– Эх, Валька, – вздохнул дядя Ваня, – болтливый-болтливый.

– Помолчи, мой старший брат!

В это время вошел Стародубцев и, незамеченный остановился у притолоки, не двигаясь дальше.

– Помолчи, старик, – продолжал ученый водитель-тамада. – А огни большого города в недосягаемом далеке… Выпьем за нашего дорогого начальника колонны, который в этот час, слава богу, спит и не ведает про сие абсолютно.

– Третий сон видит, – проскрипел Стародубцев, выходя на свет.

Ну хоть бы чуточку смутился Валентин Иорданов.

– Добрый вечер, Виктор Васильевич, – почти обрадовался он – Извините великодушно.

– Так, – с ледяным добродушием процедил Стародубцев, – значит, так. Празднуем. За рулем спать будем? Венера, уши оборву!

Тезка знаменитой богини скуксилась и почти пустила слезу.

– При чем здесь я, Виктор Васильевич? – плаксивым меццо-сопрано простонала она. – Чуть что Вене-е-ера, Вене-е-ера…

За даму заступился Смирницкий:

– Виктор Васильевич, моя вина. С собой было.

Но Стародубцев и ухом не повел, просто не обратил внимания на столичного корреспондента. Начальник колонны посмотрел на часы и кратко дал вводную:

– Оперативное время – 23 часа 46 минут. На допитие даю 14 минут. Как поняли меня?

– Сверим часы, товарищи офицеры, – привскочил Иорданов.

– И только потому, что гость, – продолжал Стародубцев – Ясно? И все дела!

Он круто повернулся и пошел к двери.

– О, дайте, дайте мне свободу! – неожиданно поставленным голосом взревел Иорданов.

Стародубцев остановился.

– А ты, Иорданов, смотри! – спокойно-зловеще произнес начальник – Здесь тебе не это… э-э… не МГУ. Увидишь у меня огни большого города!

И Виктор Васильевич Стародубцев покинул помещение, в сердцах так громыхнув дверью, что в основном металлическая посуда на столе издала звук камертонного свойства.

Иорданов тяжело вздохнул.

– Одно слово – трасса… А ты, дядя Ваня, тоже мне, среда, как суббо-о-ота… Вот и сглазил.

Девушки оделись.

– До свидания, мальчики, – сказала Паша, глядя на Баранчука.

– До свидания, друг мой, до свидания, – как-то рассеянно произнес Иорданов и покачал недопитую бутылку пива. – Милый мой, ты у меня в груди…

Венера, каким-то образом оказавшаяся рядом, прикоснулась к его плечу, спросила тихо, с затаенной надеждой.

– Валь, а, Валь…

– Да погоди ты, Венера, – раздумчиво-нежно сказал Иорданов. – Может, еще по одной?

– Поставь в тумбочку, – приказал Баранчук.

Девушки ушли. Дядя Ваня и Иорданов убрали со стола и улеглись спать.

И за столом друг против друга остаются двое – Смирницкий и Баранчук. Некоторое время они молчат, молча закуривают, вежливо подносят друг другу огонь.

– Ну что, – наконец сказал Баранчук. – Спросить хочешь?

– Ты не ответишь…

– Почему? Если меня вежливо спрашивают…

Смирницкий удивлен:

– Ты написал письмо?

– Ну вот, разве это вежливо? – в свою очередь удивился Баранчук. – Берут человека чуть ли не за глотку, дескать, говори, сукин сын, ты или не ты. Я что – украл?

– Хорошо, – попробовал найти форму общения Смирницкий. – Скажем так… ты мог бы написать такое письмо?

Эдуард Баранчук удовлетворенно хмыкнул:

– Вопрос поставлен грамотно. Так и запишите: Эдуард Никитович Баранчук полностью разделяет позицию неизвестного анонимщика, дай бог ему здоровья. Более того, он считает неуместным и даже неэтичным стремление некоторых журналистов влезать в чужую душу пусть даже стерильными руками.

– А вот насчет души: так зачем в нее лезть? Хорошая душа сама раскроется.

– А плохая? Еще быстрей! Только стакан поднеси.

– Да-а-а… – протянул Смирницкий.

– Угу-у, – передразнил Баранчук. И тут же перешел в наступление: – А теперь у меня вопрос.

– Давай.

– Зачем приехал?

– Я же говорил, пришло письмо.

– Да будет тебе – письмо, письмо. Я про другое. Ты что, в самом деле веришь в свою миссию? Ну, что это нужно кому-то. Кто-то прочтет, задумается, ну и начнет готовить себя к подвигу. Так, что ли?

– Так.

– Врешь!

– Почему?

– Потому, – аргументировал Баранчук. – Чую.

– И все-таки – почему?

– Да потому, что не нужно это никому! Вот почему. Ясно? Не нужно.

Баранчук помолчал, как бы устыдившись вспышки, и вдруг, ослепленный простейшей мыслью, прищурился:

– А сам-то ты… готов к подвигу?

Смирницкий покрутил головой, закряхтел.

– Не знаю… Но если по совести, думаю, что готов.

Баранчук откровенно расхохотался:

– А ты из скромных.

– Дело не в скромности, – спокойно воспринял насмешку Смирницкий. – Если человек честен и любит свою Родину – он всегда готов на большее. Разве не так?

– Хорошо, – согласился Баранчук. – Допустим, я не подлец и на этой земле вырос. Значит, и я могу совершить подвиг? То есть во мне это стремление уже, по-твоему, заложено?

– Конечно, – убежденно кивнул Смирницкий.

– На-кось, выкуси, – сказал Баранчук, – стану я его совершать. Дядю Ваню попроси. Или Иорданова.

Тут выяснилось, что Иорданов не спит. Кандидат в сферу героики сел на койке, широко и со вкусом зевнул.

– А что, – сказал он, – я готов. Могу прямо сейчас. Вот пойду к Стародубцеву и скажу ему прямо в глаза, кто он есть. А потом спать лягу.

– Во-во, – поощрил Баранчук. – Дядю Ваню прихвати. Для храбрости. Дед вам обоим навешает.

– Уж это точно, – подтвердил Иорданов. – И все дела.

Виктор Смирницкий почувствовал, что он теряет нить разговора, что атмосфера грубоватой, но доверительной беседы вот-вот растает, рассеется. Сейчас, немедленно была необходима фраза, обладающая свойствами адреналина. Но он устал: поездка, вечеринка, спор на грани фола утомили его, обычно острая реакция притупилась. И, конечно, реплика, избранная им как орудие реанимации, особой оригинальностью мысли не отличалась, но, как ни странно, она-то и подействовала.

– А вообще-то, ребята, подвиг может совершить каждый. Что такое подвиг? Движение души, способность к отваге, – вот что сказал Смирницкий.

Тут-то и подбросило Иорданова.

– Так это же о нем! – завопил он, указывая на Баранчука. – Точно о нем. Машину водит – засмотришься. Стреляет, как бог, один на медведя… Эдуард, душа моя, может, возьмешься за это дело?

– Может, и правда, возьмешься, – подмигнул Смирницкий. – Я ведь сказал, что каждый может. Надо же хоть раз в жизни…

И тут Эдуарду вспомнилась газета с его портретом, до сих пор хранимая им на дне чемодана.

– Возьмусь, – сказал Баранчук. – При одном условии.

Он посмотрел на Иорданова, потом – на Смирницкого, подошел к гостю и протянул руку:

– На спор?

– Какой? – поинтересовался Смирницкий, уже ощущая подвох или что-нибудь в этом роде.

– А такой: ты можешь мне доказать, что я готов совершить подвиг? Не то чтобы совершу в будущем, а просто – готов, созрел то есть? А может быть, в прошлом… А?

– Ну? – потянул время Смирницкий.

Баранчук четко выговаривал каждое отдельное слово.

– Вот если можешь, тогда я публично, иными словами, при всех, скажу, что Эдуард Баранчук и этот твой аноним – одно и то же лицо. Так уж и быть, возьму грех на душу. Согласен?

Ох, думай, Витя Смирницкий, думай. Не упускать же такой шанс, а? Что, если попробовать…

– Согласен, – протянув руку, сказал Смирницкий.

Иорданов снова подпрыгнул на своей койке.

– Давайте на ящик коньяка, ребята, а?

– Ты как? – спросил у Смирницкого Баранчук.

– За.

– Иди разбей, Валентин. Быстрее.

– С участием? – встрепенулся водитель-коллективист, конечно зная безусловный ответ.

– С участием, с участием, – пробурчал Баранчук.

Человекоподобное кенгуру прыгнуло из койки, прошлепало босыми ногами по комнате, и традиционный акт разбития состоялся. Затем все улеглись. И некоторое время хранили молчание. Первым не выдержал Баранчук.

– Как доказывать будешь? – поинтересовался он в темноте.

– Да уж постараюсь, – отвечал Смирницкий и, помолчав, с надеждой добавил: – Может, сам докажешь?

– Держи карман шире, – прозвучало в темноте.

Помолчали. Потом прорезался Иорданов.

– Я засыпаю, – сообщил он, – потому что моя совесть в этом деле чиста.

– Моя тоже, – сказал Баранчук.

Смирницкий в темноте улыбнулся.

– Ну что ж, спокойной ночи, – и он накрылся одеялом с головой, вызывая к жизни из глубин подсознания необходимое ему сновидение.

Неизвестно как, неизвестно зачем и неизвестно откуда, но тем не менее откуда-то пришла печальная мелодия скрипки и заполнила все вокруг. Комнату озарил угасающий луч. Он с волшебной плавностью двинулся по комнате от одной кровати к другой, пока не остановился на нем, настойчиво сообщая чуть ли не материальное тепло, приглашая отбросить колючее одеяло. И тогда Смирницкий встал и, как был в тренировочном костюме и тапочках, вышел на улицу – прямо к шлагбауму. Потому что по ту сторону этой полосатой перекладины уже стояла Ольга – в тонком весеннем платье, в легких туфельках – прямо на снегу. Так они и стояли некоторое время, молча глядя друг другу в глаза, – разделенные шлагбаумом, тремя тысячами километров и судьбой.

– Доброе утро, Оля.

– У нас еще вечер, милый.

– А-а… да, конечно.

– Ну что, забрался в глушь, как хотел?

– Да уж забрался…

– Ну и как?

– Нормально.

– Нет, Витечка, не нормально. Худо тебе.

– С чего ты взяла?

– Люблю. Вот и чувствую. Все три года. И ты меня любишь и тоже чувствуешь.

– Да что я чувствовать-то должен?

– Тревогу. И неуверенность.

– Господи, да я спокоен и счастлив. Понимаешь, спокоен, потому что счастлив с тобой.

– Нет, все наоборот. Ты счастлив, потому что спокоен.

– А что же, по-твоему, я должен делать?

– Ревновать… Беситься… Может быть, даже ударить меня.

– Ударить? Тебя? Но за что?!

– За то, что я не твоя жена, а чужая. За то, что я люблю тебя, а вышла за него. За то, что мои губы путают ваши имена до сих пор. Мало? Ну тогда хотя бы за то, что я не могу взять под руку, когда хочу!

– Что с тобой? Успокойся! Я же простил тебя.

– Ты простил меня? Правда? Ну тогда я сейчас успокоюсь. Вот видишь – уже спокойна. Даже не плачу, улыбаюсь. Все спокойно, ты доволен?

– Знаешь, ты меня иной раз ставишь в тупик. На небе ни облачка, солнечно, а ощущение ненастья – зябко, сумеречно, неприятно…

– Витечка, почему ты всем доволен?

– Что я – привереда?

– Ты всегда был всем доволен. Мной. Работой. Едой. Окружением. Почему ты не хочешь что-нибудь сломать, переиначить, перевернуть с ног на голову?

– Зачем? Мир гармоничен.

– Но ведь человеку иногда просто нужно, чтобы что-то было иначе. Пусть хуже, но иначе. Скажи, тебе хоть однажды хотелось… передвинуть шкаф? Обыкновенный шкаф – у тебя в комнате?

– Зачем? Он стоит на месте. Почему ты спрашиваешь?

– Я последнее время делю людей на желающих двигать мебель и не желающих.

– Ну и как, успешно? Надеюсь, твое новое увлечение не отразится на нашем чувстве?

– На чувстве, думаю, нет.

– О, остальное меня не тревожит!

– И напрасно…

– Ты меня пугаешь. Ну хочешь, я передвину шкаф? Приеду домой и сразу же передвину.

– Всего лишь? А я?

– Что – ты?

– А меня ты не хочешь передвинуть?

Пауза.

– Оля, мы уже говорили об этом. Ты знаешь, я поступлю так, как хочешь ты. Как хочу я в конце концов! Но…

– …Но! Не надо спешить, надо немного подождать, мой муж – твой главный редактор, ты – не карьерист, но придется уйти из редакции. Но! Но! Но! Чего мы стесняемся? Чего боимся? Что стыдного и том, что два человека любят друг друга?! Устала я, ужасно устала. Извини меня.

– Ты права. Я почти преступник. Да, да, я убиваю нашу любовь. Все! Хватит! Прилечу и сразу же поговорю с ним.

– Когда ты вернешься?

– Через два дня кончается командировка.

– Хорошо… Хорошо.

– Будь умницей.

– Постараюсь.

Повернувшись, она уходит по снежной искрящейся тропинке – в легком платье, в туфельках на босу ногу, – мелькает меж кедрачами и исчезает вовсе. Он протягивает руку, делает порывистый шаг вслед и… натыкается на шлагбаум.

И все кончается…

Морозным, снежным замечательным утром Виктор Васильевич Стародубцев стремительно входит в свой кабинет.

– Орло-о-ов! Вовка! – с порога рычит он.

Окошко радиостанции распахивается.

– Здесь я, Виктор Васильевич!

Начальник подходит к столу, что-то быстро и размашисто пишет и отдает листок радисту.

– Вот, – удовлетворенно стучит он ногтем по бумаге, – запрос о передислокации. Включай свой агрегат и передавай в Центр. И все дела.

– Рано же еще, Виктор Васильевич, – удивляется рассудительный радист. – Еще здесь не закончили.

– Эх, Вовка, Вовка. Как тебя ребята кличут? Дятел? Так вот, Владимир Иванович Дятел, что такое бюрократы, ты знаешь? Не-е-ет. А я знаю. Сколько нам здесь осталось? Недели три, ну, месяц от силы. А сколько приказ будет идти? Два месяца. Это тебе, брат, не армия, не Вооруженные Силы. Правда, тоже крупные силы. Очень крупные.

– Что это вы, Виктор Васильевич, последнее время стали армию часто вспоминать?

Стародубцев задумывается: и действительно, чего?

– Да как не вспомнить? – наконец произносит он. – Помнится, в сорок третьем у нас в штабе дивизии завелся один бюрократ, так мы его живо… на передовую спровадили: там бюрократничай. А ты меня учишь. Не стыдно?

– Стыдно, – почитает за благо согласиться радист, но от шума это все равно уже не спасет. И громыхающий бас Стародубцева сотрясает стены вагончика, едва не срывая его с колес:

– Ну так и заводи свою «лайбу» и передавай, что начальник сказал!

– Слушаюсь, товарищ полковник! – подскочил Вовка. – Разрешите выполнять, товарищ полковник?

– Выполняй, – затухает гром, раздувая усы. – И все дела.

Провизии в землянке оказалось не так уж много: несколько банок ряпушки и рыбных тефтелей. Он прекрасно понимал, что такого харча надолго не хватит, и уже сейчас надо планировать и экономить еду.

Вчера в лесу он видел следы лося, а потом и сам прошел мимо него в вызывающей близости, словно понимая, что из пальца не выстрелишь да и взглядом не убьешь. Так и прошли мимо него полновесные триста килограммов живого мяса, а он, зажав в руке бесполезный самодельный нож, лишь глухо застонал от ярости и бессилия.

Вот когда он с обжигающе жадной страстью вспомнил об автомате, выпавшем из рук часового. Ну что стоило на секунду тормознуть и поднять так необходимое сейчас оружие?! Но… все-таки лишний раз жизнью он рисковать не хотел…