Текст книги "Космос.Today III (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Появилось немного времени, чтобы откинуться в пилотском кресле и осмотреться. Я, черт меня дери, сидел в пилотской кабине настоящего (пусть и виртуального) космического корабля! Мой второй пилот – тот самый виртуальный Айболит, который дрючил меня во время ускоренного курса парамедицины на «Чапае»! Барух с его дебильным чувством юмора решил, что такая симуляция инструктора мотивирует меня максимально эффективно!

– Старт через три… – начал отсчет Айболит, и я положил руки на спаренный джойстик – что-то вроде самолетного штурвала. – Две… Одна!

– Поехали! – сказал я, ногой вдавил педаль и потянул штурвал на себя.

Бот рванул вверх по крутой гиперболе, и я понял, что малость переборщил, но деваться было некуда, да и задача в целом выполнялась… Кораблик несся вверх,прорываясь сквозь плотную атмосферу.

– Включить маршевые двигатели, погасить стартовый ускоритель, приготовиться к отключению антиграва…

– Твою мать! – вот тут-то моя гипербола и даст о себе знать, охренею я сейчас от перегрузок…

Я снова потянулся к панели управления. Панель управления – это вообще отдельная песня. Даже не песня – гимн ретрофантастике! Кнопки, тумблеры, крутелки, рычажки, даже, чтоб меня, педаль газа под этой самой панелью! Не газа, конечно – ускорения, но сам факт! Да, имелся и огромный вогнутый сенсорный экран, и голосовое управление, и ПсИны, но Айболит сразу предупредил: попробую воспользоваться такими «костылями»– получу по мозгам. Долбежка током раем покажется! Начну халтурить – мне представится возможность пережить крушение и процесс сгорания в верхних слоях атмосферы со всем комплексом разнообразных ощущений. Управление – аналоговое, и точка!

А я был и не против, если честно. Пусть меня и смех разбирал, потому как я себя Чубаккой в «Тысячелетнем Соколе» чувствовал, когда все эти рычажки дергал, но это и есть – «управлять ботом!» Если я буду сидеть в кресле, плевать в потолок и говорить ПсИне – «включи то, сделай это» – какой из меня пилот? Так, овощ тепличный.

– Маршевые двигатели включены! – отрапортовал я. – Стартовый ускоритель вырубится через четыре, три, две, одну… Есть!

Бот дернулся, адский гул за кормой сменился ровной вибрацией всего корпуса. Антиграв отключать не хотелось, да никто так, в общем-то, и не делает в реально экстремальной обстановке. Но у Айболита задача – выучить меня хотя бы азам, и в эти азы входили полеты без антиграва. Так что я покорно потянулся пальцем к желтой кнопке:

– Антигравы отключатся через три, две, одну… Уй-й-й-бли-и-ин!

Меня придавило секунд на двадцать, казалось – глаза вылезут из орбит, а из ушей кровь потечет, но – все закончилось быстро, бот вышел из гиперболической траектории, выровнялся и вырвался из гравитационной ловушки планеты. Дышать стало намного легче. Нажав пару нужных клавиш, я с удовольствием наблюдал, как раздвигаются носовые броневые щитки. Космос! Передо мной предстал космос!

У бота имелось лобовой стекло, благослови Бог тех идиотов, которые создавали технику для Легиона именно так, как мы мечтали в своих фильмах и книгах! И плевать, что это нарушает все законы логики и здравого смысла. Зато я видел огромное белое светило, желтую планету, с которой взлетал, и астероидный пояс вокруг нее – тысячи, мириады огромных каменюк и ледяных глыб! И это было прекрасно, черт бы меня побрал.

– Вы помните, какой груз везете? – спросил Айболит.

– Блин! – сказал я, осознавая свой косяк.

– Регулятор мощности маршевого двигателя, пилот. Вы про него забили. И убили всех редких животных на взлете, поздравляю. Теперь – расплата, пилот! – и виртуальный инструктор дьявольски расхохотался.

– ВНИМАНИЕ, УГРОЗА ПРЯМО ПО КУРСУ! – мигнула надпись на экране.

Я ни хрена не успел сделать, увидел только серый бок астероида, а потом уже орал и корчился, подыхая в очередной раз за последние шесть часов. Ненавижу Айболита!

* * *

– Как ты умудрился угробить зверушек? – Барух ждал меня у самой капсулы.

– Да подожди ты! – я пытался отдышаться. – Меня астероидом расплющило!

Бляхер вернулся к терминалу и стал просматривать запись симуляции.

– Мишугине копф! – выругался он. – Это же не картошка! Это – живые существа! Кто взлетает по такой адской гиперболе?

– Но антигравы в реальности…

– Допустим – антигравы! Но это же не панацея! Траектория должна быть более настильной!

– Так клетки ж закреплены…

– Клетки-то закреплены, а зверушки – таки нет! Их размотало! – потряс ладонями над головой Бляхер. – Ты их размозжил!

– Да не мозжил я ничего! – я попытался возмутиться и вылезти наружу, но нога снова заныла. – Это виртуал!

– Куда-а-а! Взлет еще не доработан! – Барух буквально впихнул меня обратно в капсулу. – Да и лететь до Ломоносова еще семнадцать часов. Лежи там, ногу лечи!

– Так никаких нанитов же…

– На! – он протянул мне какой-то тюбик. – Багателия к своему Самвельчику ходил, тот ему целый ящик какой-то экспериментальной дряни выделил.

– Так Самвельчик же в морге работает! То есть – заведующий там, да? Что он мог выделить?

– Экспериментальное дрек мит фефер, говорю же! – уставился на меня Барух, как на идиота. – На трупах и испытывают. Говорят – помогает!

– В смысле – помогает? – то ли после виртуального столкновения с астероидом, то ли из-за многократного повторения одних и тех же действий во время отработки взлета – я страшно тупил. – Кому оно в морге может помочь?

– Раны заживляются даже у мертвецов! – зловещим шепотом сообщил мой мучитель. – Похоже – рабочая штука. Мажь и лезь обратно!

И что мне оставалось делать? Я взял тюбик, щедро намазал на рану какой-то коричневой жижи, которая пахла один к одному, как линимент бальзамический, он же – мазь Вишневского, и со вздохом улегся обратно. Держатели защелкнулись у меня на запястьях и щиколотках, лоб оказался зафиксирован металлопластиковым обручем.

Крышка с шипением захлопнулась, я смежил веки…

…И через секунду уже сидел в кресле пилота десантного бота. Передо мной был тот самый штурвал, который спаренный джойстик, по левую руку расположился Айболит, а приборная панель пестрила кнопочками, рычажками и тумблерами.

– Внимание, пилот! Задача – доставить гражданских на орбитальную станцию. Старт через четыре минуты.

– Вас понял! – отчеканил я, нажал кнопку внутренней связи и проговорил: – Внимание всем! Говорит командир бота, пилот Сорока. Немедленно займите свои места и опустите страховочные скобы. Старт через две минуты!

И тут же, повернувшись к Айболиту, строгим голосом приказал:

– Старший помощник! Немедленно пройдите в десантный отсек и проверьте пассажиров! Мне размотанные по всему боту люди не нужны. Я не хочу, чтобы кого-нибудь размозжило!

Виртуальный инструктор несколько замешкался, а потом проговорил:

– Принимается, пилот. Будем считать, что я проверил.

– Подними свою электронную задницу от виртуального сидения и проверь сгенерированные болванки пассажиров, мать твою, ПсИна! – рявкнул я. – Это приказ!

И Айболит послушался! Он взял – и вышел из кабины, и я тут же вскочил, со злорадным смехом вручную заблокировал дверь, вернулся в кресло и принялся щелкать тумблерами:

– Вот сейчас – полетаем! Старший помощник, вы себе там тоже креслице подыщите и скобу страховочную! – я щелкнул включателем антиграва, загудели стартовые ускорители… – Ну… Поехали!

* * *

За три дня пилотом не стать. А вот взлет-посадку отработать вполне можно! Точно так же, как десять уроков вождения не сделают тебя шофером, но вполне могут научить трогаться, вести машину и парковаться. При этом стоило признать: Айболит был инструктором гораздо более эффективным, чем Пал Семеныч из автошколы «Вперед!», в которой я учился в Минске в студенческие годы.

Айболит не пах табачищем, не сокращал осознанно время занятий, чтобы потом слить бензин, и не ругался матом. А еще – был неутомим. Уроки вождения автомобиля в городе длились минут тридцать, а занятия по пилотированию бота – пятнадцать часов с перерывами на туалет и обед! Я где-то читал, что для того, чтобы зваться пилотом, Международная организация гражданской авиации ICAO рекомендует иметь за плечами сто пятьдесят часов налета. Вполне могло оказаться, что Барух со свойственным ему нездоровым энтузиазмом собирается продержать меня в капсуле все это время!

– Папа хочет, чтобы ты умел пилотировать! – заявил он.

И ничто не могло поколебать его уверенность в необходимости моего непрерывного обучения. Ничего – кроме Одиссея Хаджаратовича Багателии.

– Товарищ Бляхер, – сказал он. – Отпусти Сороку!

– Сорока летать учится! – возмутился товарищ Бляхер. – На крыло становится!

– Ты мне из моего парамедика инвалида не делай, да? – погрозил пальцем командир. – Ему ногу надо разрабатывать, заниматься физически! И вообще – он от коллэктива оторвался! На «Ломоносове» еще полетает… Может быть, даже рэальную практику ему устрою… Нам второй пилот в команде не помешает!

Я прекрасно понимал, что первый пилот – это Барух. Он вообще был темной лошадкой, умел много, знал еще больше, и какие-такие цели преследовал, притворяясь обычным стрелком и не прыгая выше звания опциона – оставалось загадкой. Это что – заговор сионских мудрецов? Или ему просто нравилось?

– Пфуй! – сказал сионский мудрец. – Шоб я так жил, как вы его жалеете! Что хотите делайте, я не настаиваю. Командир тут не я!

Таким образом, я выбрался наконец из медэвака и в сопровождении Багателии направился в мини-путешествие по БДК «Цой жив!», который снова стал нашим домом на время перелета к дредноуту. Скученность тут была страшная. Никто и не думал размещать всех в каютах. Даже казарм с нарами в три яруса – и тех не хватало!Они были забиты легионерами-нефорами, те, вроде как, умудрялись спать посменно и не жаловались.

Экипажи Отдельного медицинского эвакуационного отряда расположились в трюме вокруг медэваков; иммуны и ауксилларии раскладывали коврики и спальники в общественных пространствах типа легендарной смотровой площадки с огромным окном или актового зала. Даже в коридорах можно было увидеть отдыхающий на полу народ.

– Если ты хочешь спать, и тебе мешает яркий свет или громкая музыка – значит, ты не хочешь спать! – так шутили нефоры, и я живо вспоминал свои студенческие времена.

Конечно, перевезти за один рейс четырнадцать тысяч человек и технику, которая участвовала в учениях на Убахобо – задача нешуточная. Легионные БДК были забиты битком! Но системы жизнеобеспечения справлялись. Еды, воздуха и воды хватало на всех. Можно было даже в душе помыться, хотя имелась норма – пять минут на человека. И пайку в столовой выдавали на руки, рассиживаться за столами никому, кроме старших офицеров, не разрешали.

Мы с командиром забрали порции на всех: пять больших прозрачных контейнеров с какими-то местными овощами, которые вырастили в огромных тепличных комплексах Ямы тамошние рефаим. Мясо туда добавили ячье – запасы с Лахарано Мафаны еще не кончились, в итоге получилось неплохое рагу. Вприкуску можно было похрустеть галетами, а в качестве десерта полагались бисквиты в герметичных упаковках с вечным сроком годности и сокосодержащие напитки в пачках с трубочками.

– Обэд! – провозгласил Багателия, и Палыч вылез из-под днища. Раиса – спрыгнула с крыши, а Барух – высунулся из трюма. – После обэда – двадцать минут личного времени, а потом у нас товарищеский матч в футбол с десятым экипажем.

Я ненавидел футбол еще со школы, но тут поделать ничего было нельзя: командный дух и все такое. Единственная роль, которая более-менее мне удавалась в плане футбола – это вратарь. По крайней мере, не нужно бегать туда-сюда по полю за мячиком с двумя табунами таких же болванов. Но в детстве во время дворовых соревнований меня это не спасало. У пацанов имелось мнение, что существует некий «вратарь-водила», который должен был в минуты простоя присоединяться к полузащитникам или нападающим.

Благо, из-за моей травмированной ноги, которая все еще вела себя скверно, иной роли, кроме вратарской, мне и не предлагали.

Обновленный десятый экипаж в составе Каримова, Тищенки, Базара и Масквы (ага, именно через «а») уже поджидал нас с футбольным мячом. Каримов, оказывается, был большим любителем этого вида спорта, болел за казанский «Рубин» и играл в какой-то любительской лиге в Татарстане в свое время.

Раиса вызвалась судить, поэтому играли четыре на четыре. Ворота обозначили двумя парами шлемов, границы поля – бортами наших медэваков. Судья сделала вбрасывание – и понеслось! Пыхтение, топот, крики и матерщина наполнили трюм. Игроки бегали, орали, толкались, выделывали ногами всякие-разные кренделя, а нам – вратарям (мне и Базару) оставалось только, аки тигры, бросаться на мяч и не праздновать труса. Постепенно на шум стянулись другие экипажи, они оккупировали оба наших «Мастодонта» и с азартом болели, встречая каждый забитый гол или завыванием, или аплодисментами – в зависимости от симпатий.

– Ора, что вы орете и орете⁈ – рявкнул наконец Багателия, раздосадованный тем, что мы проигрываем. – Вот доиграем до пяти – и следующая команда на поле, да?

Наш командир – он не любил проигрывать. Если, конечно, проигрыш не позволял получить еще больше. Как, например, во время поединков на «Славутиче». Но тут нас разделали под орех: «каримовцы» уверенно вели в счете и закончили после двух раундов по десять минут с результатом 5−2. Сложно сказать, чьих заслуг тут было больше: Каримова как бомбардира или меня как вратаря…

– Ничего, – сказал я, пытаясь утешить Одиссея Хаджаратовича. – Кто-то футболист, кто-то борец. Разные дисциплины. Он же с вами на ковер не выйдет, по греко-римским правилам?

– О! – обрадовался Багателия. – Каримов, мой золотой, а давай завтра дружеские спарринги устроим, да?

– Э-э-э-э нет, Хаджаратович, весь отряд знает, что Восьмой экипаж с долбославами на равных машется! – отмахнулся командир «десятки». – И не смей стрельбу предлагать, у вас Барух – псих ненормальный и Рая… Вида-али мы ее в деле.

Я подумал, что казанский татарин Каримов – тот еще дипломат. Сумел польстить соратнику и сгладил его досаду от проигранного матча.

– Ну все, я судить! – заявил татарский дипломат. – Там целый чемпионат намечается!

В чемпионате я участвовать не хотел, нога ныла, и я кривился. Багателия это заметил и сказал:

– Пойдем, Сорока, рану твою осмотрим. Экспэриментальное лечение, да? Надо делать выборку! Пока войны нет – ты адын у нас такой пациент…

Палыч, Барух и Раиса остались наблюдать за чемпионатом, а мы с командиром добрались до операционной. Резать новый комбез он, слава Богу, не стал, так что я разоблачился, мы занялись раной. В целом – Багателия был очевидно доволен. Заживало превосходно, и физическая нагрузка процессу никак не повредила. Пара суток – это, конечно, не минута в капсуле, но тоже – очень ничего.

– Самвельчик – умница! За такими людьми – будущее, уахама? Такой подгон сдэлал… А еще – вот что он передал, тебе будет любопытно, я так думаю…

Багателия полез в какой-то ящик и извлек оттуда тоненькую пачку распечаток, которые тут же протянул мне. Я сел на кушетку и принялся листать документы.

– Серкан Яхья, – прочитал я, глядя на фотку красивого бородатенького турка. – Дупликарий. Туранский Легион. Это то, о чем я думаю?

– Ага, ага. Он рэабилитацию на Убахобо получил…

– … после военной операции на Фоане! – у меня аж пульс подскочил. – На Фоане!

Именно на Фоане «сломался» Сомов! Система Траппист-1, два мира – океаническая Раномасина и каменистая Фоана! Я пытался вчитываться в сухие медицинские фразы, которые характеризовали состояние туранца до гибели а также рассказывали о причине самой смерти, и, честно признаться, мое внимание стало рассеиваться. Слишком занудно. Но потом я увидел выделенный красным маркером абзац. Кто-то – скорее всего Багателия – уже за меня обозначил главное:

– Аномальное утолщение позвоночного столба в грудном отделе, – прочел я. – Командир, а что это вообще за хренотень такая? Что тут у нас творится-то?

– Ора, я бы очень, очень хотел знать ответ на этот вопрос! Но у меня его нэт! Зато я точно знаю, что нэ стану доверять людям, у которых в медкарте будет такая отмэтка, – задумчиво проговорил Багателия. – И думаю, что все мы, весь Восьмой экипаж, пройдем внеочередное обследование. А ты… Ты эту дамочку свою, рыжую, тоже мог бы уговорить у нас в капсуле полежать, да? Может быть, она бюст хочет увеличить или дэпиляцию по всему телу… Бэсплатно!

– Ну, депиляция у нее, предположим, и так… Хм! – до меня дошел ход мыслей командира, и я заткнулся.

В его словах был резон. Два случая – это уже не совпадение! Утолщение в позвоночнике, значит? Что ж, это уже какая-то зацепка.

А потом меня разобрал смех: я представил, что со мной сделает Карина, если я предложу ей увеличить бюст!

* * *

* * *

Глава 7

Представляется возможность водить утюг

Идиотский из меня получался Штирлиц. Во-первых, непонятно было, как жить дальше. Я в целом не привык, чтобы меня подкарауливали и стреляли в ногу из пистолета, и швырялись гранатами. Во-вторых – даже имея два факта о странных и похожих особенностях организмов Сомова и того турка, я просто ничего не мог с этим поделать!

Бежать к Верхотурову размахивая двумя медицинскими бумаженциями, которые ко мне попали не совсем легально? И что говорить? Так мол и так, один журналист-алкоголик оставил мне чемодан с картинками, а другой псих из Туранского Легиона в меня стрелял из окна здания, которое было на одной из картинок изображено? Ага, и у обоих – утолщения на позвоночнике.

Меня точно на реабилитацию отправят, как Тищенку. Или просто на хрен пошлют.

Обратиться к Волотовскому? Вроде как – самое логичное решение, но по факту у преторианцев имелись ровно те же данные, что и у меня. Складывать два и два они точно умели. Я уже давно перестал думать, что Сорока – самый умный во всем космос еи собаку на шпионских играх съел. Нифига я не съел! Кто надо – тот знает и работает. Пожалуй, это был самый главный вывод, который я сделал, сотрудничая в свое время с Алексеем Алексеевичем. Да, работают в таких конторах тоже люди, и они, бывает, тоже тупят и лажают, интригуют и подсиживают друг друга, и из-за этого порой случаются большие проблемы у целых стран. Но в целом…

В целом я скорее поверю, что преторианцы что-то знают, но делиться информацией с общественностью не спешат. А еще, вполне может быть, что такой вот Сорока, которому вдруг свалилось наследство от Сомова, для них – очень удобный парень. Они возьмут в руки спиннинг и засандалят меня на леске вместо блесны на середину реки и протащат, чтобы обнаружить рыбу в мутной воде. Плавали – знаем.

Однажды мне уже приходилось быть кем-то вроде наживки, и тогда я крепко получил по хребту. А дяди с добрыми глазами зато кого надо арестовали. Мне не понравилось! Поэтому идти к Волотовскому и все ему рассказывать я тоже не собирался. А что я собирался? Я собирался делать рубрику про людей труда, и шататься по «Ломоносову». Или – за пределами «Ломоносова!» И держать нос по ветру. Слушать и смотреть. И учиться, много учиться, пока есть такая возможность. Потому что казалось мне – мы на пороге грандиозного шухера…

Барух нашел мне вариант, как налетать часы в реальности, и я решил не отказываться от такой возможности, и попробовать провернуть это на легальных основаниях, через пресс-службу – и сочетать полезное с полезным.

Для того, чтобы с моим вторым уровнем допуска шататься по разным отсекам и приставать к людям с дебильными вопросами, и снимать на камеру что угодно, моего второго уровня допуска точно бы не хватило. Мне нужен был «аусвайс», или, если угодно «вездеход» – временный пропуск. Дать его могла в моем случае только пресс-служба, так что сразу по прибытии на «Ломоносов» я туда и намылился, набросав список из пяти кандидатур в герои для материалов.

Ну да, для того, чтобы выбраться на верхние палубы (выше четырехсотого) тоже нужен был четвертый уровень допуска, но у меня имелось удостоверение внештатника, и я надеялся, что смогу уболтать патрульных, которые дежурили там у лифтов и лестниц. Мол, мне в пресс-центр, я по работе. Нашивку имею и отметку на браслете!

В крайнем случае – попрошу позвать Карину. Хотя, журналистка в последнее время отмалчивалась, да и я основную часть времени проводил в медкапсуле, в виртуале: гонял на боте и на других маломерных космических судах. Мы не виделись, и от этого периодически становилось досадно. Не знаю, не сказал бы, что я влюбился и голову потерял, но – вот эта приятная щекотка в груди от общения и флирта с красивой интересной женщиной, которой я, очевидно, нравился – она здорово добавляла жизни. Но и навязываться, бродить за Смирновой как тень отца Гамлета, или носить какие-нибудь шоколадки или «рафаэлки», выпрашивая свидание, я не собирался. Почему?

Потому, что Карина сама постоянно настаивала на свободных отношениях, всячески открещиваясь от самой мысли о том, что мы – пара, или там – встречаемся. Мне такое было не по душе, я так жить не привык. Что мое – то мое, никогда я с чужими девчонками не мутил и впредь не собирался. Но и рвать отношения с ней было бы чистым идиотизмом: классная же баба, и журналист отличный! Нет, если б я узнал что она с кем-то крутит шашни…

– Сорока! – журналистка ждала меня у самого лифта, стояла руки в боки, и щурилась, глядя из-под рыжей своей челки.

Отлично рыжуля выглядела, если честно – в сером, по фигуре, комбинезоне с расстегнутой молнией. Можно было и топик рассмотреть, и кое-что еще. И как только подкараулила? Может, в лифте камера, или им докладывают? Или пресс-служба отслеживает перемещения внештатников по браслету?

– Смирнова? – шагнув из кабины лифта, я недоверчиво глянул на нее. – Ты что задумала?

– Никаких вопросов, шагай за мной! – девушка решительно двинулась в сторону пресс-центра.

Патрульные из офицерской центурии понимающе переглянулись. Как и всякие мужики, они тут же заценили ее грациозную походку и точеную фигурку, потом присмотрелись ко мне и признали в целом годным.

– Что – набедокурил? Конец тебе, – усмехнулся и крутанул ус молоденький на вид центурион, которого так и хотелось назвать под-по-ру-чи-ком. – Подруга? А-а-агонь фемина!

– Начальница, скорее, – я ткнул в нашивку «Пресса» на плече комбеза и офицеры покивали.

– А-а-агонь начальница!

По факту, Карина и была моей начальницей, я же числился внештатником, а каждый внештатник закреплен за конкретным корреспондентом. Я – за Смирновой! Она, кстати, все слышала и только голову гордо вздернула, и еще решительней зашагала вперед.

В редакции… То есть – в пресс-центре – было пустовато. Похоже, на минувших учениях задействовали немало корреспондентов, и теперь они все сидели по кабинетам – работали над материалами, или отдыхали, проводили время в праздности во всяких клубах, спа-центрах и прочих роскошных местах, которые простым смертным, живущим и работающим ниже двухсотой палубы, не светят по определению. Так что прошли мы практически незамеченными, разве что две какие-то девчонки сочувствующе закатили глаза, явно так, чтоб я это увидел. Очевидно, у Кариночки уже сложилась некоторая репутация! Они тут все вроде как жалели меня, это было даже забавно!

Мы, наконец, дошли до кабинета журналистки, и я, конечно, все это время поглядывал на ее распрекрасные ягодицы, обтянутые комбезом. Смирнова прислонила браслет к двери, щелкнул замок.

– Заходи давай.

Я с некоторой досадой подумал, что сейчас она будет на меня зачем-то наезжать. Только этого мне не хватало! Но внутрь прошел. И даже листок со списком кандидатур для рубрики «люди труда» из кармана достал, скрутил его в трубочку и постучал по ладони зачем-то, оттягивая момент разговора. Но потом все-таки обернулся, и…

…о, черт! Она стояла на коленях, изогнувшись, в весьма пикантной позе! Без комбеза!

– Смирнова? Это что?..

– Это я по тебе соскучилась! – ракурс сверху вниз был очень любопытный. – Ну же, сделай шаг вперед!

Конечно, я сделал шаг вперед, и девушка тут же взяла ситуацию в свои руки, и… И не только в руки. Это было офигенно приятно и офигенно неожиданно. Честно признаться, я немного растерялся, но потом быстро перехватил инициативу. Хорошо должно быть обоим! А письменный стол – довольно удобная штука для людей изобретательных и целеустремленных…

Нам понадобилось что-то около получаса, чтобы прекратить сходить с ума. По итогу я сидел в кресле, Карина – сидела у меня на коленях, обнаженная и разгоряченная, и едва ли не мурлыкала.

– Знаешь, Сорока, я как-то неожиданно сильно к тебе привязалась, – сказал Смирнова. – Похоже, нам нужно прекращать… Вот это вот всё!

– Угу, – промычал я.

– Чего ты угукаешь? Даже не станешь меня отговаривать? – она поерзала и я почувствовал, что снова завожусь. – Я просто… Ну, после того покушения я как-то сильно испугалась. Что ты умрешь! Умрешь – и все! И что мне потом делать?

– И поэтому коварно заманила к себе в кабинет? – я дунул на прядь волос, которая прилипла к моему лицу, но избавиться от нее не получилось.

– Я, вообще-то, сразу думала тебя ругать, но не решила – за что именно, а потом оно как-то само закрутилось, и…

– Угу, – снова кивнул я. – Само.

– Еще скажи, что тебе не понравилось?

– Мне понравилось. Мне не нравится, что ты никак не можешь определиться, что между нами творится. Сначала «привязалась», потом – «прекратить». Смирнова, это как понимать?

– Что ты как баба, Сорока⁉ – возмутилась Карина, встала, и принялась собирать вещи по всему кабинету. – Успокойся уже и просто получай удовольствие! Это что – так сложно? В чем вообще проблема?

– Хм! – я нашарил ногой на полу свой хаки-комбез и потянул его к себе. – О, а я знаю, в чем проблема. Сто процентов – проблема во мне. Я собственник, понимаешь? Есть мой фотоаппарат, моя мочалка, моя кровать. Если кто-то будет валяться на моей кровати – я выбешусь страшно. Если кто-то попробует помыться моей мочалкой…

– Я не мочалка! – излишне артистично возмутилась Смирнова.

– Хе-хе! – это было и вправду смешно. Но вопрос оставался открытым: – Кариночка, ты мне нравишься, но если вдруг окажется, что у тебя есть еще кто-то – я изобью его до полусмерти, или – он меня. И это точно станет окончанием нашего такого приятного времяпрепровождения!

– Дурак, – сказала она, обошла стол по кругу, села на место у терминала и пощелкала пальцами. – Так что у тебя там?

Список кандидатов я нашел на полу, с кряхтеньем нагнулся, достал бумажкуи протянул его Смирновой. Девушка, изогнув бровь, принялась читать и комментировать:

– Ну, в двигательный отсек тебя никто не пустит… Тебе реально интересны уборщики? Хм, ну можно, можно… Фудкорт – это круто, «Зурбаган» – отличное место, почему бы с него не начать, действительно. А это что? «Утюг?» Чем тебе может быть интересен утюг?

– Какой утюг? – удивился я.

– Репараторный агрегат! – ткнула она в список. – Ты ж сам сюда написал. К Питерскому, Богдану Николаевичу.

– Их «утюгами» зовут? – все еще не мог врубиться я. – Это ж ремонтные кораблики, или типа того, да?

– Ага… Увидишь – поймешь, – отмахнулась Карина. – А это что? Опять – оранжерея? Далась она тебе…

Вдруг она уставилась на меня с подозрением:

– А чего это ты так в оранжерею стремишься?

– Люблю природу, – пожал плечами я.

– Это после Убахобо-то? Или к девкам тамошним? Сорока-а-а!

– Ой, блин, Смирнова! Что за ёлки-палки такие? – возмутился я. – Ты или определяйся, или одно из двух!

– Все, все! – она принялась что-то забивать в терминал, печатая обеими руками. – А как ты вообще кандидатуры подбирал? По какому принципу?

– О, ну, кое-что мне просто интересно, и я ткнул пальцем, и попал прямо в небо. Кое-что подсказали, а вот Питерский – это по системе ОБС прилетело…

– Одна Баба Сказала? Лучший источник для журналиста! – усмехнулась Карина.

– Один Бляхер Сосватал, – вернул усмешку я. – Этот, кстати, в приоритете. Забери оранжерею, но оставь «утюг»!

– Забираю двигательный отсек, – покачала головой Смирнова. – Уровня допуска не хватит, и на задание из пресс-центра никто не посмотрит.

– Эх! Обидно, – мне на самом деле хотелось узнать, как выглядит гиперсветовой двигатель, пообщаться с людьми, которые там работают.

Или с нелюдями, кто знает?

– Давай сюда свой браслет, будут тебе временные пропуски, – я протянул Карине гаджет, и она принялась что-то там химичить с терминалом. – С руководством сам договаривайся, Эраста Эрастовича не дергай…

– Что, «эй, начальник», не любит делать свою работу?

– Плешь проест, – пояснила журналистка. – Будет всякий раз выставлять это тебе на вид, мол ты ему по гроб жизни обязан. Всё! Шуруй давай.

– И никаких жарких поцелуев на прощанье? – добавил сожаления в голос я.

– Ой, да ну тебя! Ты ж все испортил!

– Это чем же?

– Разговорами своими идиотскими! Все, иди, пока я тебя не выгнала! – замахала руками она.

– Угу, – сказал я. – Всего вам самого доброго, светлого и замечательного. Материалы по сети передать?

– Это почему – по сети? – искренне удивилась Смирнова.

– Думал – все, лично видеть меня больше не захочешь…

– Дурак какой-то, конечно заходи! – сказала она.

Похоже, я никогда не пойму женщин. С другой стороны, иногда мне кажется, что они сами себя не понимают! Но, наверное, так даже интереснее. А блокнотиков я в пресс-центре набрал, их тут бесплатно можно было брать – сколько угодно. Дурацкие правда, с пружиной, но тоже ничего.

* * *

«Утюг» оказался натуральным утюгом. Только не современным, с антипригарным покрытием, а старым, угольным еще, массивным и брутальным на вид. Огромная такая почти треугольная штуковина, величиной с «Мастодонт»! Сверху – надстройка, похожая на ручку, отростки двигателей у днища, какие-то люки наподобие торпедных…

– Это ты – журналист? – спросил меня лысый дядька с усами как у Мулявина из «Песняров». – Это про тебя этот бобруйский поц мозг мне прополоскал?

– А почему он бобруйский? – удивился я. – Он же из Израиля! А детство вроде бы в Одессе провел…

– А в Одессу он откуда переехал? Мы с ним в одном дворе жили, голубей гоняли. Так что бобруйский он, даже не сомневайся.

Ангар был велик, «утюгов» – то есть, репараторов, тут расположилось как бы не пара дюжин, и, что самое интересное, здесь имелся собственный шлюз. Опцион-иммун Богдан Николаевич Питерский – а это был именно он – сидел на бочке из-под машинного масла и чистил ногти тонким надфилем. У меня от такой его движухи аж мороз по коже прошелся. Ногти – надфилем!

– Ладно, допустим Барух – бобруйский… Он сказал, что мы с вами можем помочь друг другу, – сообщил я. – Так-то у меня задание: написать про вас материал. В рубрику «Люди труда», для пресс-службы Русского Легиона. И я бы предпочел писать его после того, как узнаю вашу работу поближе.