Текст книги "Космос.Today III (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Пока мы сворачивались и покидали полигон, легионеры, центурионы, трибуны обсуждали учения постоянно, в любую удобную минуту. Прокручивали ситуации в бою раз за разом, прикидывали, как поступить было бы эффективнее и правильнее. Кажется, именно для этого Верхотуров и устраивал подобные встряски. К чему он готовился?

Хороший вопрос!

* * *

Экспедиционный корпус Русского Легиона отходил к Яме настороже. Мы вроде как покидали театр боевых действий, и, согласно вводной, на протяжении всей дороги до столицы Убахобо нас могли подстерегать разрозненные отряды народных мстителей, БПЛА, фугасы на эстакаде… Потому двигались несколькими путями, чтобы не растягиваться в громадную колонну. А еще – наконец-то включился «аналоговый режим». Командование посчитало это хорошей задумкой – отработать взаимодействие подразделений на марше без электроники.

И да, теперь у нас на броне торчали наблюдатели, а на командирских машинах подразделений – сигнальщики. С красным и белым флажками! Самым опытным в этом плане у нас оказался Палыч, так что его отправили наверх, на броню. Он ведь и на земле служил водителем, в Чехословакии. Ему эти флажки были – как два пальца об асфальт. Так что за рулем его сменил Багателия, а мы с Барухом и Раисой проводили время в десантном отсеке.

– Сорока, знаешь, почему у эльфов таки совсем нет огнестрельного оружия? – спросил меня Бляхер, раскладывая на полу отсека ветошь и принимаясь за чистку своей винтовки.

– А что – правда нет? – удивился я.

– Не-а! Я с самого начала службы в Легионе присматриваюсь. Никаких намеков! – заверил меня Барух. – Пневматика есть, ракеты есть, энергетическое оружие есть, даже тот дрек мит фефер, что на Земле называют «гаусс-пушка» – тоже имеется. И лазеры есть! А огнестрельного – нет!

– И почему же? – я по его примеру тоже взялся разбирать и чистить «Вал», после двухнедельных учений в грязище он требовал внимания.

Раиса сидела в кресле стрелка, следила за бортовым вооружением, в случае чего – мы могли быстро взяться за кормовой пулемет, так что забота о личном вооружении не должна была сильно повредить общей боеспособности экипажа.

– Они не додумались стрелять друг в друга собственным дерьмом, – расхохотался Барух. – Знаешь, почему Европа всех нагнула в Новое время? Потому что она была самым засраным регионом в мире! Черный порох – это калийная селитра в первую очередь. А селитра – это дерьмо, моча и гниль, мейн хейвер! До того, как в девятнадцатом веке откопали залежи чилийской и индийской селитры, сбор дерьма и гнили был делом государственной важности, а? Селитряницы – по сути, выгребные ямы – располагались в каждом поселении, народ облагался повинностью по сбору дерьма. Что в Англии, что в России, что в Пфальц-Цвейбрюккене! Слыхал про золотарей? Во-о-о-от, таки приятно иметь дело с образованным человеком. Мы веками убивали друг друга с помощью дерьма, разве это может прийти в голову адекватным существам? Эльфы были в шоке, когда поняли принцип действия нашего оружия.

– Но ракеты…

– А нет у них твердотопливных ракет, – щелкнул пальцами Бляхер, чрезвычайно довольный собой. – Те ракеты ПКО, что мы захватили в тундре – имеют ионные двигатели…

– Слушай, я, конечно, гуманитарий, но ионные двигатели – это для космоса хорошо, для зондов всяких… Поднять ракету с поверхности? Очень вряд ли… – я скорчил скептическую гримасу.

– Не дослушал, мишугине копф! – погрозил мне Барух, не отвлекаясь от чистки оружия. – Ты гуманитарий и потому не знаешь про ступени, разгонные блоки и вот это вот все, да? Для разгона используется все та же пневматика – сжатый газ…

Патроны масляно блестели, когда наш великий стрелок заталкивал их в магазин. Я подумал, что боеприпасы к нашему оружию, да и само оно – от валов до скорострельных пушек «мастодонтов» – производится на Земле. Именно их перевозят на орбитальном лифте, а также – ботами, ракетами и черт знает, чем еще, загружают БДК и тащат к дредноутам… Не только их, еще – привычную пищу, предметы досуга и быта. Но оружие и боевую технику – в первую очередь. Да, многое ремонтируют, многое – модернизируют, как, например, медэваки. Однако, точно так, как и рефаим не собирались отдавать нам на откуп производство нанитов и секреты работы гиперсветовых двигателей – мы не отдавали им на откуп производство оружия из дерьма.

– Ой-вей, – проговорил великий стрелок, с сытым звуком присоединяя магазин к винтовке. – Сейчас мы используем сферический, нитроглицериновый, флегматизированный порох. В нем нет селитры, зато есть нитроцеллюлоза и нитроглицерин. Но если бы наши предки не догадались убивать друг друга при помощи дерьма – нам нечего было бы предложить рефаим, кроме самих себя! Энергетические поля – одна и любимых игрушек Системы для обороны крупных комплексов на планетах с разряженной атмосферой и в космосе – сыплются на ейнс-цвей-дрей, стоит только всыпать им длинную очередь из крупнокалиберного пулемета! Представь себе – концепция стрельбы очередями им тоже незнакома…

– Офигеть, – сказал я. – Нифига себе!

– О, да! Как там сказал Одиссей Хаджаратович? «Взаимоубийство?» Вот – во взаимоубийстве мы их далеко превзошли, – заверил Бляхер.

– И в сэксе, – вдруг сказал Багателия. – Ора, я вас уверяю – они понятия не имеют, насколько разнообразно и увлекательно можно заниматься сэксом!

Я хрюкнул от неожиданности.

– Сорока, мой золотой, ты чего?

А я уже ржал, как сумасшедший. Во-первых – это «сэксом» звучало само по себе очень смешно. Во-вторых, я представил себе каких-то инопланетных ученых-этнографов или там расологов, которые на официальном уровне, в научных работах закрепляют две ключевые черты ментальности рода человеческого – это умение потрясающе убивать друг друга и феерически трахаться. Мол, рефаим – они отличные архитекторы и экологи, Т-образные киты с Тау Кита – музыканты и философы, козероги из созвездия Козерога – прекрасно справляются с математикой и точными наукми, а высокоразвитые бараны с Альдебарана – полиглоты, каких Вселенная не видела. А вот люди – они лучше всех убивают и занимаются «сэксом!»

И мы, что характерно, и не подумаем обижаться. Мы ведь этим гордиться будем!

– У него истерика, – сказала Раиса. – Фляга свистнула от перенапряжения. Как его лечить теперь?

– Сэ-э-эксом! – подал голос в интеркоме Палыч.

Связь-то включили, и он через интерком слышал наш разговор, но помалкивал. А потом – выдал. И меня опять скрючило, я ржал уже беззвучно, задыхаясь и корчась. Они тоже не выдержали – и скоро ржал весь Восьмой экипаж.

* * *

На сутки Яма стала русской. Мы перегородили своей техникой все площади, кругом было полно легионеров в алых беретах, слышался русский мат и русские песни. Конечно – пахло шашлыками.

И да, для атлантиков, самураев, туранцев, латинов и всяких других наших соратников-конкурентов не имелось никакой разницы между мной – бульбашским ассирийцем Сорокой и волжанином Фроловым, хохлом Кочубеем, евреем Бляхером и кавказцем Багателией. Мы могли сколько угодно пыжиться и подчеркивать свою национальную, социальную или политическую идентичность, но оставались «руска легио».

И да, между «руска легио», «атланта легио» и «туран легио» для эльфов тоже не было особой разницы. Ну, Легиа Вахину! Иностранные Легионы…

Хотя мы и заметили, что нас и атлантиков местные выделяют и ведут дела с нами более охотно. На втором месте у них были латины, а потом уже – все остальные. Впервые я увидел представителей еще одного легиона – как я понял, индийского. Но назывался он почему-то Халистанским. Когда я увидел их офицеров – нескольких сикхов в тюрбанах – то кое-что в моей голове прояснилось. Сикхи – народ воинственный, они и в британской полиции массово служат, и в самой Индии войсками командуют… Вот и подмяли под себя руководство легионом.

– Хинди – руси бхай-бхай, – не удержался я и помахал бородачам рукой.

– Хаан, билкул бхай! – откликнулся какой-то смуглый декурион и белозубо улыбнулся.

Я поспрашивал у ребят – никаких терок с халистанцами у нас не было, наши зоны ответственности не пересекались, встречались мы редко – чаще всего как раз в таких вот нейтральных местах, как Убахобо.

У нас оставалось что-то около двадцати часов до отъезда к Полю Чудес, именно к этому сроку должен был вернуться «Чапай», а на орбите – зависнуть грузовики и начаться отправка войск к «Ломоносову». А пока мы были предоставлены сами себе. Тратили бонусы, общались, кто-то – пытался найти подружку на одну короткую убахобскую ночь, выпивку или приключения. А я пошел смотреть на гостиницу. На поясе у меня висела аптечка – потому, что парамедик; на груди расположилась экшн-камера – потому, что журналист. А на бедре, в кобуре – револьвер. Потому, что понторез!

Путь мой лежал через скверик, где устроили инсталляцию местные художники. Выставка голограмм – вот что тут предлагалось вниманию публики, и, надо сказать, кое-кто из наших тут бродил. Например – тот самый трибун Рудник, наш ненаглядный доктор Ливси – он разглядывал движущиеся изображения диковинных животных, танцы рефаимских девушек, величественный ажурный замок над утесом… Странно было видеть его серьезным, обычно он просто источал позитив!

С такой же новой стороны вдруг открылся и «элитный» Первый экипаж.

– Давно мы дома не были,

Цветет родная ель,

Как будто в сказке-небыли,

За тридевять земель… – пели эти парни и девчата, сидя на скамеечке под каким-то экзотическим деревцем.

Вокруг них я увидел целую группу рефаим – и взрослых, и детей. Они слушали, как завороженные! Еще бы – такое чистое многоголосье и в филармонии не всегда услышишь. А та самая Смолякова – легендарный уролог со всесоюзным именем – пела вместе со своим экипажем, сидя на лавочке и опершись подбородком о ладони.

Это было так странно и так классно – мое поколение уже так не умело и не собиралось учиться, оставив музыку и пение на откуп портативным колонкам или, в лучшем случае, уличным музыкантам. Да, да, были еще спортивные фанаты, которые орали хором – но сколько их, тех фанатов? Да и вообще – это не одно и то же.

У меня вдруг сердце защемило – я снова вспомнил, рядом с кем я тут вообще нахожусь, кем все эти молодые, красивые девушки и полные сил мужчины могут оказаться на самом деле… И я почувствовал себя не чужим, нет! Это было совсем другое чувство… Что-то такое шевельнулось в душе, как будто еще мелким пацаном к деду в мастерскую зашел, а там его друзья – большие, красивые седые мужики о чем-то таком говорят, а я вроде слова и понимаю, а суть уловить не могу. И кто-нибудь из них своей огромной шершавой ладонью башку мою вихрастую погладит, а потом – оп! – и посадит рядом на верстак. А потом, может, и конфетой еще угостит. Ириской «Золотой ключик!»

Тут, в Легионе, таких людей было полно. Не все, конечно – но вот, пожалуйста. Поют! На моем лице расплылась улыбка, я двинул дальше, а в скверике всё звучало:

– … Как будто в сказке-небыли,

За тридевять земель.

На ней иголки новые,

Медовые на ней.

На ней иголки новые,

А шишки все еловые,

Медовые на ней…

В какой момент мы, люди, перестали петь? В какой момент вообще человек, который идет и напевает, чтобы скоротать дорогу, стал считаться сумасшедшим? Может быть – тогда же, когда перестали танцевать и приглашать девушек на вальсы?

Тряхнув головой, и отогнав дурацкую интеллигентскую хандру, я быстрее зашагал к гостинице «Космос». Зачем – не знаю. Пройтись хотелось в одиночестве. А гулять без цели я не привык. Сожженная гостиница? Чем не цель!

* * *

Глава 5

Стреляют в ногу

Иногда чуйка действительно работает. Появляется ощущение, что нужно куда-то пойти или что-то сделать – идешь, и тебе улыбается удача. Встречаешь в кофейне нужного человека, находишь на барахолке необходимую деталь на авто. Или наоборот – не хочется выходить из дома, не выходишь – и, оказывается, первую пару в универе отменили, или дерево упало на контактную линию, и троллейбус никуда не идет…

А бывает – чуйка обманывает. Вот прям тянет куда-то: в бар, в другой город или там – встретиться с кем-то, а оно и нафиг не надо. В баре доколупываются мажоры, город встречает неприветливо – дождем и градом, а встреча с человеком проходит максимально неловко. И да, я опять думал про Машу Ларсен. Мне только зацепку дай – и пожалуйста.

Хотя обстановка к воспоминаниям о былой любви совсем не располагала! Прямо сейчас какой-то черт стрелял в меня из развалин гостиницы «Космос»! Чуйка не просто подвела меня, она вывела меня на линию огня придурка с пистолетом! С какого перепуга так получилось – вопрос очень интересный: я просто подошел к обгоревшему крыльцу и смотрел на закопченный циферблат на четырнадцать делений. Четырнадцать – потому что сутки на Убахобо длятся двадцать восемь часов, все логично.

А вот стрелять из окна второго этажа посреди мирного города, полного вооруженных легионеров, в парамедика Русского Легиона – это очень нелогично. Глушитель – фигня. Куда он денется с подводной лодки? Тут же купол!

– А-а-а-щ-щ-щь! – ногу мне обожгло огнем, сволочь все-таки достал меня!

Благо, здесь было где укрыться – бетонная или каменная клумба, из которой росло декоративное деревце, стояла в двух шагах от меня. Когда щелкнул второй выстрел – я уже уходил в перекат, и пуля выбила искры из тротура, с визгом отрикошетила… Следом еще пара пуль ударила в клумбу, и все стихло.

– Твою мать! – я потратил секунду, чтобы рассмотреть кровавое пятно на штанине комбинезона чуть выше колена.

Дурак я, что ли, разгуливать в доспехах после двух недель практически беспрестанного использования брони? Выходит – дурак, в доспехах меня бы так не покоцали… Руки уже автоматически шарили в аптечке, жгут охватил бедро, я затянул как следует, завязал, полез за гемостатиком. Болело сильно, но терпимо – наверное, модификация организма сказывалась. Я совершал привычные действия с максимальной скоростью, четко и быстро, и мысленно даже поставил себе восемь с половиной баллов из десяти за самопомощь.

И вдруг послышались шаги. Тяжелые, размеренные… Черт подери, он шел ко мне! Он хотел меня добить! Я ухватился за рукоять револьвера, потянул его из кобуры… Я тебя, гад такой, очень хорошо встречу! Радушно!

Я слышал, как неизвестный стрелок замер в нерешительности, раздумывая, с какой стороны обойти клумбу. У него точно был пистолет с глушителем, я не ошибся. Будь там машинка посерьезнее – лупил бы очередями. А так – он сделал по мне всего четыре одиночных выстрела. И сейчас думал, как достать меня окончательно… Или – уже не думал?

Раздался едва слышный щелчок, и я, холодея, понял, что сейчас мне придет конец. Именно с таким звуком из гранаты вытягивают кольцо! У меня оставался один шанс…

– … ма-а-ать! – с воплем перевалившись через раненую ногу, я колбаской выкатился из-за своего убежища и пальнул – из положения лежа.

В кого? Да в какого-то типа в болотно-зеленом берете. Он действительно держал в руке гранату – зажигательную! – а в другой руке – пистолет с глушителем и то самое кольцо, выдернутое.

И я промазал! Промазал с пустякового расстояния, из положения лежа! Пуля прошла у врага буквально над ухом, сшибла берет и, вроде как, никакого вреда не принесла, но этот тип ошарашенно глянул на свою пустую левую руку, потом – на гранату у себя под ногами… Выронил! Клянусь, он ее выронил!

– Сыктыр! – только и успел сказать этот гад, прежде, чем граната сработала.

Уже закатываясь обратно за клумбу, я ощутил кожей волну пламени, почувствовал запах паленой псины и внезапно понял две вещи: пахло не псиной, пахло моей шевелюрой – это раз; «сыктыр» – это то самое слово, которое говорят турки в ситуации, когда американец скажет слово на «ф», а русский любой национальности – на «б».

Что характерно – и то, и другое слово я очень скоро услышал. Может быть – через три секунды или через три минуты, или через тридцать – гадать я не брался.

– Вот а ФАК а ю дуинг хиа⁈ – раздался громогласный басовитый голос, и я увидел здоровенного чернокожего атлантика с повязкой патрульного на рукаве.

Мне было чертовски хреново, рана разболелась, обезбол я вколоть так и не успел. Да и взрывом меня, похоже, контузило и обожгло тоже. Этот самый американец – ну, а кто еще это мог быть? – он расплывался у меня перед глазами, в ушах у меня звенело. Лицо его казалось мне знакомым, как будто я где-то его видел, но так – мельком. Я не нашел ничего лучше, кроме как спросить:

– Вот из ё нэйм?

– Май нэйм? – удивился патрульный. – Тони!

– Фак ю, Тони! – брякнул я и, кажется, вырубился.

* * *

– … ять, моего человэка? – этот голос я бы узнал и в глубинах ада, кажется. – Я тебе сейчас сэрдцэ сдэлаю, мамой клянусь! Уасся, я – доктор, понимаешь? Я буду лечить! Ты что – тормоз почкория?

Слышались английские и русские слова, я почему-то качался на расстоянии примерно метра над землей, и ни черта было не понятно. Чуть приоткрыв один глаз, я рассмотрел конопатую рожу Палыча, которые тащил носилки, на которых я и валялся. Взгляда вверх хватило, чтобы увидеть идиотскую шапочку, сбитую набекрень: вторым носильщиком подрабатывал Барух!

А рядом со мной вышагивал Багателия.

– Командир! – просипел я. – Я в порядке!

– Мой золотой! – обрадовался Одиссей Хаджаратович. – Жгут нор-р-р-рмально наложил, а обезбол и противошоковое забыл. Кол! Нэзачет по самопомощи!

– Так ногу прострелил мне он! Тут сообрази сразу… – а я-то думал не кол, а восемь с половиной!

Даже немного обидно стало, если честно.

– Кто? – тут же задал вопрос в лоб командир

– Туранец!

– Ора, туранец прострелил тебе ногу? Точно? – его кавказские брови свирепо нахмурились.

– Дык! Елы-палы! – не нашел лучшего аргумента я. – Он «сыктыр» сказал! И берет – такой болотный, зеленый…

– Легионер Туранского Легиона шатался по развалинам гостиницы «Космос», а потом стрелял в иммуна Русского Легиона? Абаапсы, что это такое получается, а? – брови Багателии поползли вверх.

– Зажигательная граната, – сказал я. – Я выстрелил, а он – выронил и сгорел, да?

Наверное, изъяснялся я несколько сумбурно, но, судя по всему, мне уже укололи и противошокового, и всякого другого, так что ничего удивительного в путанной речи не было.

– Ора, зажигательная граната, да? Такая же, какой сожгли «Космос?»

– А черт его знает… – я расслабил шею и откинулся на носилках. – А мы куда?

– В «Мастодонт», конэчно!

– Не надо в медкапсулу…

– Сорока, мой золотой, давай щас ты не будешь мне совэт давать, да? – обиделся Багателия. – Ты лучше вот что скажи: кто-то видел эту твою дуэль с туранцем?

– Лучше, – сказал я. – Я заснял!

И тут командир перевел взгляд на экшн-камеру на моей груди, которая все еще снимала, и лицо его расплылось в довольной улыбке:

– Ай, маладэц! Журналист! А про этого туранца мы все-о-о узнаем! Я Наташеньку попрошу или Самвельчика… Его так или иначе в морг определят, а там Самвельчик работает, он у нас в Восьмом экипаже два года служил, такой хороший мальчик…

Мы почти дошли до расположения отряда, когда нас догнали атлантики. И я тут же понял, где видал того высоченного негра: в госпитале! Ему Пампушный втирал про «сак зе дик». И этот негр, и его товарищ, и еще один белый парень – с голубыми глазами и мужественной легкой небритостью – все они шли следом за нами. Синие береты – в цвет флагу Атлантического Легиона, повязки патрульных на комбезах… Тот сержант, который нашел меня, обгорелого, за клумбой, уже увидел, что я пришел в себя. Он за пару гигантских шагов приблизился и ткнул в мою сторону пальцем:

– Хей, рашен! Вот из ё нейм?

– Тимур, – откликнулся я, плохо соображая, зачем ему мое имя, если все можно было уже давно узнать с айди-браслета.

– Фак ю, Тимур! – радостно заявил он, и с чувством выполненного долга вернулся к своим товарищам.

Они поржали и ушли по своим патрульным делам. Нормально тут служба поставлена! С другой стороны – Багателия сам их отбрил, взял отвественность за мое здоровье на себя. Чего им тут дальше ловить?

Я бы тоже посмеялся, но сил на это особенных не осталось, так что дальнейший путь до медэвака я просто дремал. Да и там, накачанный обезболом, на операционном столе у Багателии особенно не активничал. Поактивничаешь тут, когда чувствуешь себя, как стиранный носок, а в ноге твоей ковыряется огромный бородатый мужик! Он провозился недолго: вскрыл рану, достал пулю пинцетом и принялся «запаковывать» дырку. После этого Багателия занялся ожогами: пострадало в основном лицо и руки, ну, и шевелюра, не без этого. Он обильно использовал заживляющий спрей, не жалея, так что скоро я весь был покрыт пеной, которая потихоньку сдувалась и впитывалась.

– Ора, надо будэт тебе подстричься, аккуратно так… Да нэ дергайся, там нэ много! – предупредил он мое возмущение. – Виски можно убрать, а то подпалина сбоку, над ухом… Ну, и так, укоротить сантимэтров на пять…

– На пять – не страшно, – успокоился я. – И виски – не страшно. А морда?

– А что – морда, мой дорогой? Ты и так страшноватый, но жэнщины тебя почему-то ценят! – хохотнул командир. – Побриться надо, это точно. Нэмножечко обгорел, но тратить на это бесценные дни контракта – нэ логично, да?

– О, да, – согласился я. – Плевать на морду. Это – не главное.

– Нэ надо плевать на морду! – поцокал языком Багателия осуждающе. – И вот что – по одному больше нэ ходим. И оружие – всегда с собой…

В заднюю дверь постучали, потом раздался легкий скрип, и голос Палыча произнес:

– Там это, к Сороке какой-то особист и дивчина рыжая, журналистка… Пускать?

Багателия посмотрел на меня с сомнением. С одной стороны – мы закончили, моей жизни ничего не угрожало, заштопал он меня качественно. С другой стороны – может, и не к месту посетители?

Командир спросил:

– Ты как?

– А что – я? – мне удалось даже руку за голову закинуть и расположиться на кушетке почти удобно. – Я практически в порядочке. Пускайте! Может, лучше сразу особиста? Мы ему видео скинем, пусть разбирается.

Тот факт, что пришла Смирнова, мне немножко душу согрел, но общаться с ней и держать у порога преторианца – это так себе идея, не рабочая. Потому уже через пару секунд раздался знакомый голос:

– Р-разрешите? – и в операционную, которую Багателия в этот самый момент оттирал от крови, сунул голову Волотовский.

– О! – удивился я. – Это вы?

– Это я, – кивнул преторианец. – А это – опять вы.

– Дык! – второй раз за сегодня я не знал, что и сказать. – Елы-палы!

– Как так, Сорока? – покачал головой он. – Это у вас талант такой – влезать везде? Почему так получилось?

– Стреляли! – ответил я фразой из моего любимого советского фильма.

Действие препаратов постепенно сходило на нет, и я начинал заново оценивать окружающую обстановку. Например – свой испорченный комбез: Багателия не церемонился, разрезал штанину вокруг раны как положено. И огонь постарался, кругом обгорелости и закопченности… Конец комбезу! Хорошо – шмотки не рефаимские, а военные, легион позаботится, выдаст новые.

– А сжигать этого турка зачем? – продолжал задавать странные вопросы особист. – Откуда он вообще…

– А вы это сами мне скажите! – я не стал тянуть кота за резину. – Я по городу гулял, у меня экшн-камера работала. Наши там пели хорошо, песня такая, военная – «Давно мы дома не были», слышали? Вот. Я снимал. А потом пошел посмотреть на сгоревшую гостиницу, и оттуда по мне открыли огонь, со второго этажа. Вступил в бой, получил ранение, уничтожил противника. Он сказал «сыктыр» и сгорел к чертовой матери. Всё!

– Сука, – вдруг сказал Волотовский.

Преторианец явно имел в виду не меня, а ситуацию в целом. И ладно бы такую характеристику выдал какой-нибудь эмоциональный человек: Палыч там, или Тищенко, не к ночи будет помянут. А тут – невозмутимый следователь Волотовский! Я думал, у него чувства вообще атрофированы, может – специальная модификация по снижению уровня стресса и переживаний. Ан нет – живой, даже почти человечный человек!

– Мы изымем вашу камеру, – поиграв желваками проговорил он.

– Не камеру, а часть записи, которая связана с делом, – попытался скорректировать его намерения его я. – Там у меня материалы для работы, оставьте технику, а? Видос мы вам прямо тут можем сбросить.

– Нет уж, давайте камеру, – он встал и принялся отцеплять ее у меня с груди. – Я вам верну на «Ломоносове». Знаю я вас, журналюг! Мигом в сеть выложите, а потом у нас проблемы с туранцами начнутся, нашим только дай повод…

Я только фыркнул. Что бы он там себе ни думал – у меня есть супероружие. Даже два: блокнотик и карандашик! В сеть не выложу, но записать – запишу. Пусть потом его смежники на Земле разбираются… Кстати, запасы блокнотиков надо бы пополнить! Интересно, продают тут где-то вообще блокнотики?

– А мне премия за уничтожение опасного преступника полагается? – дурея от собственной наглости спросил я.

– Премия? Э-хе-хе! – Волотовский, кажется, слюной подавился, а может, и вправду у него в горле першило. – Нам бы с туранцами расплеваться, а то – скандал, убийство легионера! А вы – «премия»…

– Ну, за камерой когда зайду – чаем напоите? – наверное, из-за препаратов настроение у меня было хулиганское.

– Ушлый он у тебя! – дернул головой в сторону Багателии преторианец.

– Айей, уара, айей! Сам выбирал, теперь – нэ нарадуюсь! – подтвердил командир. – Всё, пациенту нужен покой! Покиньте палату!

Он буквально вытолкал особиста из медэвака и вышел сам. Зато в операционную проскользнула Карина. Она села рядом со мной на кушетку и положила свою руку мне на ладонь. Глаза у нее были красные. Плакала, что ли? Или сутки не спала, материалы писала?

– Сорока, – сказала она. – Тимур!

– М?

– Я думала – ты умер, и всё… – девушка вздохнула.

– Да ну. Я крепкий. Турок какой-то с пистолетом… Подумаешь!

– Идиот! Ты слышал поговорку: береженого Бог бережет? Куда ты, блин, все время лезешь?

– Береженого Бог бережет, а казака сабля стережет, – откликнулся я. – Я победил. Он сгорел, а у меня только дырка в ноге. Даже болит не сильно. Страдать завтра буду. А ты что – распереживалась за меня?

Она вдруг шмыгнула носом и быстро отвернулась:

– Иди нафиг, Сорока! Я вообще-то к тебе за материалом пришла, про учения! Есть что-то?

– А вот – Волотовский экшн-камеру стырил, прикинь! – я не мог не поиграть у нее на нервах.

– Только не говори мне, что… – девушка повернулась ко мне с широко раскрытыми глазами.

– Не нервничай, коллега! Конечно, я сохранил кое-что на терминале медэвака, – мигом успокоил Смирнову я.

– Сорока! Я тебя вообще ненавижу! – журналистка медленно выдохнула. – Что за шутки дурацкие?

– Монтировать тебе, правда, самой придется. Там три текстовочки, две – про реальные случаи, как мы пацанов вытаскивали из грязевой ямы, и про осколки от БПЛА. И да, что-то вроде эссе про разницу между железными болванами Системы и теми же болванами, когда ими управляют наши умники… Нормально?

– А можно, я тебя поцелую? – спросила Карина, мигом сменив гнев на милость.

У нее вообще диапазон эмоций очень широкий, не девушка – фейерверк.

– У меня шматочки пены на морде, – с огорчением констатировал я. – Так что, наверное, не надо. А парикмахера посоветуешь? К кому мне обратиться?

– НЕ СМЕЙ СТРИЧЬ ВОЛОСЫ! – она аж с кушетки вскочила.

– Виски только, под машинку, и укорочу остальное сантиметров на пять, а то – как пудель обсмаленный. Противно! – пояснил я.

– А-а-а-а… Тогда нормально. Виски – это нормально… – она как-то нервно пригладила собственные волосы.

– А ты чего распереживалась? Думаешь – без волос я буду страшненький? – настроение у меня стремительно поднималась.

– Ой, мне какая разница⁈ – возмутилась журналистка. – Хоть налысо брейся, мне-то что?

– Действительно!

Наша пикировка кончилась с появлением Баруха.

– Сорока! – сказал он. – Ты собираешься учиться пилотировать, или таки да?

А потом прищурился:

– Что вы тут воркуете?

– Мы не воркуем! – Смирнова метала из глаз громы и молнии. – Скиньте мне материалы с терминала – и я пошла.

– Барух, там в моей папке три текстика и фоточки, ага? – сказал я. – Мне доктор сказал пока ногу особенно не шевелить.

– Ой-вей, так у вас тут какие-то журналистские гешефты, да? – он тут же перестал паясничать и мигом включился: перекинул на браслет Карине все, что было нужно, и повернулся ко мне: – Ну что, раз ты все равно неходячий – я предлагаю запихать тебя в капсулу и врубить симулятор. Начнем с ботов! Каков будет твой положительный ответ?

– Симулятор? Боты? У медэваков капсулы поддерживают VR? – вытаращилась Смирнова. – Обалдеть! Вот это вы устроились, ребята! А я-то думаю, почему Сорока так за место держится… Это ж! Вы ж!

– Уходи из пресс-службы к черту, – ухмыльнулся я. – Переучивайся на парамедика. У нас как раз одного не хватает в экипаже!

– Ну, нет! Я в кишках колупаться не хочу, – сделала решительный жест рукой журналистка. – И мужиков на своем горбу уже натягалась, достаточно! Я – пас!

– Нет у тебя горба, – попробовал сделать комплимент я.

– Просто молчи, Сорока! Увидимся на «Ломоносове!» – она двинула в десантный отсек, к кормовой двери, но напоследок обернулась: – Если помрешь – я тебя убью!

И покинула «Мастодонт». Бляхер почесал голову и сказал:

– Симпатичная женщина эта твоя Кариночка. Но вздорная. Влюбилась в тебя зачем-то…

– Барух! Нифига она не влюбилась! Она со мной так, удовольствие от жизни получает, – несколько грустно возразил я.

– Ты маленький наивный ассирийский юноша, Сорока! – воздел палец к потолку великий еврейский мудрец. – Если женщина что-то очень уверенно тебе втирает, иногда это может значить, что убедить в этом она хочет не тебя, а себя! Поверь мне, никто сильнее всех этих сильных, независимых и самодостаточных красавиц не мечтает о крепком мужике рядом! У меня четыре дочки, и я знаю, о чем говорю!

Так я узнал, что у Баруха на земле остались четыре дочки. Ну и дела!

* * *

Турок разочарован)) и нет, он не похож на меня)

Глава 6

Сорока учится летать

Симуляцию узнать очень просто: никакого вонючего нервного пота по всему телу! Я страшно мандражировал, у меня даже руки тряслись, трясущиеся руки виртуал отображал примерно на восьмерочку из десяти. А вот пота – не было, и это замечательно.

– Включить антиграв! – раздался голос Айболита в наушниках.

– Включаю антиграв, – мой палец потянулся к тумблеру, я перевел рычажок в верхнее положение.

Корпус бота слегка завибрировал, и эта маленькая по космическим меркам консервная банка вопреки всем законам физики стала подниматься над поверхностью планеты. Метров на десять, не больше. А больше и не нужно!

– Стартовые ускорители!

– Включаю стартовые ускорители… – левая рука передвинула еще один рычажок, я стал осторожно добавлять мощность регулятором.

Дюзы исторгли из себя пламя: сначала его поток был небольшим, но постепенно он рос, усиливался, набирал мощь.