Текст книги "Эшвуд (ЛП)"
Автор книги: Ева Деверо
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
ГЛАВА 7
Преследование
КЭТРИН
Колёса нашего ландо11 стучат по мокрой брусчатке, хватка Дориана на моей руке крепнет. Ему явно хотелось утешения – возможно потому, что ему так и не удалось нормально отдохнуть. Дориан пробыл с Габриэлем до раннего утра, помогая, но правда уже пропитала каждый кирпич и каждый шёпот в Эшвуде.
Женское тело обнаружили всего в квартале от того места, куда мы направляемся. Газеты не поскупились на подробности: её нашли в непристойном виде – обнажённой, подвешенной вниз головой на железных воротах городской часовни, без глаз, с отрезанной грудью. Молодая, красивая дворянка была лишена достоинства и оставлена гнить даже без молитвы12.
Дориан нарушает молчание первым.
– Это сделал не зверь.
Я захлопываю шторы, когда улицы тяжелеют от людей.
– Возможно, но лорд Габриэль всё ещё ведёт расследование. Мы должны быть начеку.
Хотя снаружи продолжается людская суета, над городом нависла мгла. Шёпот следует за каретой – он сочится сквозь панели и липнет к окнам и витринам, как дым. Газеты, падкие до неприличия, не упустили ни одной подробности. В отчёте врача говорилось о физических следах – признаках плотских утех перед смертью.
Семя. Синяки. Насилие.
Я сглатываю желчь, когда карета останавливается. Дориан сидит рядом: спина прямая, лицо словно высечено из гранита.
Я выхожу первой и моя туфля касается посыпанной пеплом брусчатки. Улица перед нами забита людьми – их лица полны любопытства, подозрения, даже презрения.
Чувствую их взгляды прежде, чем вижу.
– Это та самая китайская герцогиня? – говорит один.
Их ропот усиливается, как только мои ботинки касаются камня.
– Что она здесь делает?
– Она знала погибшую. Они были подругами.
– Я слышал, она иностранка. Даже не англичанка.
– Сможет ли она вообще управлять таким домом как Эшвуд?
– Не с убийством у порога…
Дориан возвышается рядом, берёт мою затянутую в перчатку руку, но это не укрывает меня от их взглядов. Шёпот расходится кругами, как вода от брошенного камня. Их жар лижет мою кожу.
Тогда подъезжает вторая карета.
Чёрная, блестящая, она скользит в поле зрения с гербом Эшвуда, выгравированным золотом на дверцах. Четыре серые лошади, идеально слаженные в шаге, тянут её к плавной остановке у входа в ателье.
Из неё выходит женщина, не похожая ни на одну из тех, что я видела в Англии.
На ней бирюзовый шёлк – цвет насыщенный и мерцающий на фарфоровой коже. Перчатки из жемчужно-белой лайки, лиф высокий и безупречно сидит. Жёлтые самоцветы поблёскивают на её шее. Шляпа с павлиньими перьями покоится на причёске, столь замысловатой, что на неё, должно быть, ушли часы.
Ей не больше тридцати, но она движется с уверенностью вдовствующей королевы. И именно она обращается к толпе с безупречным самообладанием. Её голос твёрдый, но мягкий и безошибочно аристократический:
– Вам не стыдно? Женщина мертва. Неужели вы должны превращать это в фарс? Здесь присутствуют леди.
Горожане замирают. Ропот умирает.
Она бросает на меня взгляд.
– Хорошо, что Вы прибыли, – беззвучно произносит она. – Но, возможно, это лучше оставить тем, кто более знаком с обычаями Эшвуда…
Затем, театральным жестом, она полностью поворачивается ко мне спиной и снова обращается к толпе.
– Я вдовствующая герцогиня Эшвудская, – объявляет она. – И я не позволю этому городу погрузиться в безумие.
Я моргаю.
Вдовствующая?
Одно это слово леденит кровь в жилах. Она недостаточно стара. Совсем нет. Возможно, старше меня на пять или десять лет – не больше.
Мои мысли стремительно разгоняются, но она продолжает без паузы. По её едва заметному кивку человек в ливрее выступает вперёд, неся кошелёк необычайных размеров. Он расшит золотом и подбит атласом. Слуга ловко открывает его, женщина достаёт монеты.
Золотые гинеи.
Серебряные кроны.
Они ловят солнце и мерцают огнём.
Легким броском она намеренно швыряет их в толпу. Следом летят банкноты, перевязанные розовыми и зелёными лентами. Сначала горожане только смотрят, затем голод пересиливает стыд.
Руки тянутся.
– Быстрее!
Дети ныряют под юбки.
– О!
Женщина в чепце прижимает одну крону к груди.
Остальные люди не бунтуют. Они знают, откуда берётся хлеб. Вдовствующая герцогиня поднимает руку, зажав последнюю банкноту между пальцев, после чего роняет её.
– Этого будет довольно.
Наступает тишина.
Наступает послушание.
Она обращает свой взор на меня и подходит к Дориану, похлопывая его по руке.
– Нужно иногда напоминать людям об их природе, – говорит она мягко. – Монетка здесь… монетка там… и вскоре правда исчезает, как утренний туман. Как приятно видеть тебя, мой сын. Ты вернулся. Как прошло путешествие?
Я стою недвижимо. Дориан мягко подводит меня к двери ателье.
– Матушка, всё было хорошо. Надеюсь, Вы в добром здравии.
– Да, я должна скоро навестить замок – нам предстоит подготовка к балу. Мы не позволим им омрачить наши торжества.
– Я скоро заеду к Вам.
Он кивает, и вдовствующая герцогиня возвращается в свою карету.
Матушка…
Слово прокручивается в моей голове.
Я не оглядываюсь, пока он ведёт меня внутрь.
Матушка?!
* * *
Внутри ателье я сижу на дамастовой кушетке, пальцы спрятаны под перчатками. Корсетье13 затягивает шнурки у меня за спиной, пока разворачиваются рулоны синего шармеза14. Дориан ждёт в конце комнаты в обитом кресле – под глазами темные круги, мысли где-то далеко. Он не проронил ни слова с тех пор, как мы вошли. И тут звенит колокольчик над дверью, ателье окутывает тишина.
Мадам Ленуар появляется с накрахмаленными плотно сжатыми щеками.
– Ваша Светлость… у Вас гости.
Посетителей выпроваживают, и я встаю, когда входит Габриэль в сопровождении двух незнакомых мне мужчин, снимая шляпу и немного кланяясь. Гости, судя по виду, бегуны с Боу-стрит.
– Прошу прощения, герцогиня. Я бы не стал Вас беспокоить, если бы это не было срочно.
Дориан поднимается.
– В чём дело?
Губы Габриэля сжимаются.
– Свидетели. Лорда Сейнсбери в последний раз видели направляющимся к замку Эшвуд. Это подтверждено. В ночь своего исчезновения он говорил с человеком, одетым как стюард. С тех пор даже его прислуга не даёт о себе знать.
Дориан молчит, но я осторожно делаю шаг вперёд.
– Есть ещё что-то?
Габриэль колеблется.
– Вам не следует присутствовать при таких деликатных делах, Ваша Светлость.
Игнорируя его, Дориан подходит ближе.
– Что именно?
Габриэль вздыхает.
– Как пожелаете.
Он запускает руку в сюртук и достаёт сложенный лист. «Примула» – местная эшвудская скандальная газетёнка. Ленточная печать на ней ещё свежа.
– Прочтите это, – говорит он и передаёт лист Дориану. Я читаю через его плечо.
Заголовок жирный и неоспоримый:
Скандал в Шёлковом доме
Леди Каррингтон: покровительница греха?
По сообщениям источников, покойная графиня Изабелла Каррингтон была замечена входящей в заведение мадам Белл на Кендлвик-стрит в ночь перед своей трагической кончиной. Заведение мадам Бэлл известно как место «джентльменских развлечений», и его давно подозревают в чём-то большем, нежели просто игорный салон.
Подтверждённые анонимными показаниями лакея и кучером, её визит не был ни скромным, ни коротким.
Вопрос остаётся открытым: была ли леди Каррингтон желанной гостьей? Так или иначе, правда сотрясёт люстры во всех гостиных Эшвуда.
Искренне ваша,
«Примула»
Я громко ахаю.
Бордель.
Этого слова нет в статье, но его смысл сочится из каждой строчки. Намёк ясен: леди Каррингтон – та самая женщина, которая позволила мне погладить её мастифа и проявила доброту за ужином – имела тайны. Теперь её нет и только скандал будет определять её память. Я думаю о её муже, лорде Каррингтоне, о Реджинальде.
Не могу представить их горе.
Мадам Ленуар вежливо выпроваживает прислужниц, пока из нас четверых никого не остаётся.
– Нужно упаковать платья. Я скоро вернусь.
Дориан складывает газету и прячет её.
– Это не совпадение.
Габриэль кивает.
– Мы намерены обыскать заведение мадам Бэлл. Однако, мы также приехали сопроводить Вас обоих обратно в замок. Поскольку горы не охраняются, путешествовать в одиночку теперь небезопасно. Вокруг могут быть опасные разбойники.
Он говорит это как любезность.
Но Дориан знает – и я тоже.
Это не защита.
Это слежка.
– Мы покупаем всё, – внезапно объявляет Дориан стоящей рядом прислужнице. – Упакуйте и подготовьте к концу дня.
ДОРИАН
Кареты остановились под густой листвой старого леса. Дождь заливает полог над головой, но он настолько плотный, что укрывает нас. Я держусь довольно близко, чтобы слышать их, но не вмешиваться.
Габриэль сидит, прислонившись к дереву: предплечья лежат на коленях, сюртук сброшен, жилет расстёгнут. Он устал. Не просто от дороги или от оставленных позади тел, а от лет жизни дворянина без богатства и без пристанища. Он лорд только по названию.
И тут она опускается на колени.
Кэтрин.
Моя жена.
Моя герцогиня – не его.
Она опускается рядом с ним, в одном из своих лондонских платьев из белого муарового15 шёлка с высокой повязанной лазурной лентой, но под ним я вижу мандариновый воротник, застёгнутый на нефритовые застёжки вместо пуговиц. В роскошных нарядах герцогини угадывается дом.
Из недр ридикюля16
17 она достаёт маленькую лакированную шкатулку, вырезанную пионами.
Габриэль приподнимает бровь.
– Полагаю, это не пистолет.
Кэтрин улыбается.
– Благовония.
Моё сердце перестаёт биться.
Она открывает шкатулку. Внутри шесть скатанных вручную палочек – нежных, коричневых, запечатанных в вощёную бумагу. Она чиркает спичкой о камень рядом, зажигает кончик одной и ставит её прямо в грязь, защитив перевёрнутой чашкой.
Дым поднимается вверх – сладкий, горячий, непривычный для кого-либо, кроме меня.
Габриэль наклоняется ближе, неосознанно привлечённый.
– Это… приятно.
– Моя мать использовала их, когда у кого-то в семье было разбито сердце.
Улыбка Габриэля быстро гаснет.
– А если разбитое не заживёт?
– Тогда нужно оставаться в дыму, пока не забудется, каким раскол был в первый раз.
Он моргает. Медленно.
Я знаю этот взгляд. Таким же я смотрел в день, когда она приняла мою правду. В тот миг, когда она не побежала. Когда она посмотрела мне в глаза и увидела монстра. Это взгляд мужчины, который знает, что он погиб.
– После этого ты будешь спать лучше, – продолжает она.
Лорд Габриэль молчит.
Он не двигается.
Просто смотрит на неё – не моргая.
А я стою здесь, скрытый рощей, тёплые пряности душат меня, а единственная женщина, которая мне когда-либо была небезразлична, разбивает другого мужчину всего лишь добротой.
Я ненавижу себя за то, что понимаю его.
Потому что чувствую то же самое.
∞∞∞
Гроза близко. Внутри кареты окна запотевают, когда дождь начинает хлестать с новой силой. Кэтрин сидит напротив, её силуэт очерчен тусклым светом фонаря. Горячий камень согревает нас18, но он остывает.
– Ты молчалив, – тихо говорит она.
Я смотрю на неё, затем отворачиваюсь.
– Я думаю.
– О чём?
Выдохнув, я откидываюсь на бархатное сиденье.
– Эта дорога. Она ведёт прямо к замку Эшвуд. Но на полпути через лес, сразу за сломанной верстовой милей19, она раздваивается.
Её глаза следуют за моими к окну, по которому тяжёлыми полосами стекает вода.
– Что там, на развилке?
Первый раскат грома гремит вдалеке. Кэтрин вздрагивает.
– Место, где нам, возможно, придётся остановиться. Усадьба. На полпути между городом и замком. Её построил мой дед.
– Зачем? – спрашивает она. – Зачем строить усадьбу в глуши?
Я растираю ладонями холод с бёдер.
– Каждый герцог вносил что-то в семейное наследие. То, что дарило покой. Библиотеку, купальню, школу.
Она изучает меня, заинтригованная.
– А ты?
Сверкает молния. Я не смотрю на неё.
– Я? – повторяю. – Я несу разрушение.
– Не верю в это. Я видела, что ты сделал для эшвудского особняка.
Я отворачиваюсь. Её взгляда достаточно, чтобы пленить душу мужчины.
– Моя мать умерла в день моего рождения. А отец… он ждал, пока я уеду в университет, чтобы жениться снова. Когда я вернулся, Анна уже была там, а он был мёртв.
– Мне жаль, Дориан.
– Это не важно, – я говорю быстрее. – Он не одобрял всего, что я изучал: мою одержимость кровью, мои эксперименты, мои книги. Но он держал язык за зубами.
Ещё одна вспышка света пронзает небо. Гром гремит немедля. Нашу карету заносит, лошади дико ржут.
Затем стук в дверь.
Лакей приоткрывает её ровно настолько, чтобы его было видно. Это Уильям – он промок насквозь и сгорбился под дождём.
– Буря становится опасной, Ваша Светлость. Лошади пугаются.
Я киваю один раз.
– Сворачивай, останавливаемся в придорожной усадьбе.
– Да, Ваша Светлость.
Дверь захлопывается, мы снова одни в темноте. Кэтрин смотрит на меня с нечитаемым выражением.
– Придорожная усадьба, – повторяет она.
Кротко киваю.
– Мой прадед построил её, когда старый замок ещё достраивали. Она должна была служить убежищем во время наводнений, бурь. Местом для отдыха путников.
– А теперь?
– Она пустует. Сгорела. Оставлена гнить после смерти моего деда. Я так и не восстановил её.
Она подаётся вперёд.
– Почему?
Я встречаю её взгляд и отвечаю честно.
– Потому что мне так нравилось. Мой дед случайно поджёг её.
Кареты стонут, сворачивая с главной дороги. Буря теперь бьёт по лесу вокруг нас. Ещё через милю бешеного ветра деревья расступаются и появляется она.
Придорожная усадьба.
Чёрное строение поднимается из промокшей земли – четыре этажа, окна высокие и пустые, скалятся в молнии. Верхние этажи местами обуглены. Одна башня слегка накренилась, рёбра камня обнажены там, где огонь выжег верхушку.
Кареты останавливаются.
Снаружи слуги суетятся под каменным сводом – Нора, лакей, кучер, дворецкий зажигают фонари дрожащими пальцами. Лошади встают на дыбы, копыта скользят по мокрому камню.
Двери усадьбы нависают, пыль и сажа покрывают латунные ручки. Когда дворецкий толкает одну из них, она со скрипом открывается на петлях – нас впускают внутрь.
Первым бьёт запах – старая зола и пропитанный дождём камень. Здесь нет ни тепла, ни радушия, но чисто и ухоженно.
Кэтрин держится ближе ко мне. Габриэль, его люди и прислуга появляются позади.
– Нора, иди с миссис Грейндж, – приказываю я. – В подвале есть припасы. А ты, Уильям, приготовь горячую ванну, пока герцогиня не простудилась.
– Принесу в нашу комнату.
– Нашу комнату? – уточняю я.
Мужчина смотрит на меня сверху вниз.
– Да. Западное крыло включало главную спальню. Оно сгорело. Его с тех пор не восстановили. Вам придётся делить комнату со мной, если Вы не возражаете, Ваша Светлость.
КЭТРИН
Дом пахнет розмарином и жареной дичью. Миссис Грейндж готовит ужин с помощью дворецкого. Ещё рано – буря и свет еще борются за власть. Я отмокаю в ванне, пока вода не становится тёплой, затем одеваюсь сама, прежде чем Нора успевает прийти помочь. У меня нет аппетита к любезностям сегодня.
Из коридора я больше не слышу тихих голосов Дориана и Габриэля. Последнее, что я слышала – они говорили о мистере Каттере, об убийстве, о лорде Сейнсбери и капитане. Они говорят об этом всё послеполуденное время.
Я беру плащ и иду гулять.
Воздух снаружи влажный, но ещё не холодный. Трава липнет к ботинкам, ветер шепчет сквозь деревья. Я иду по тропе вокруг поместья, сворачивая с гравия в кусты. Моё тело ноет от напряжения невысказанных слов. Я не могу больше скрывать правду от Норы. В какой-то момент мне придётся рассказать ей о том, кто такой Дориан на самом деле.
Дом остаётся позади, его очертания наполовину поглощены деревьями. Когда я огибаю поворот у сада, что-то блестит сквозь просвет. Старое здание – куполообразное, со стеклянными конечностями и латунными костями, стоящее отдельно от поместья. Оранжерея? Или, возможно, библиотека?
Издалека я вижу его.
Дориан.
Он стоит у каменной скамьи с заржавевшими инструментами – щипцы, линзы, тонкие кисти, скальпели – всё разложено строго по порядку. Рядом раскрыта тетрадь, испачканная чернилами.
– Что это за место? – спрашиваю я. – Почему здесь никто не живёт?
Сначала он не поднял глаз. Только когда я подошла ближе, он решился заговорить:
– Мой дед построил это крыло, когда вышел в отставку из армии. Это должно было стать убежищем. – следует пауза. – Он был похож на меня.
– Похож – в каком смысле?
Дориан поднимает взгляд, держа в руках катушку белых ниток. Он опускает её, когда я обращаю на нее свой взгляд.
– Здесь он проводил свои… эксперименты.
Я оглядываюсь.
Здание древнее… прекрасное.
– Дед многому научил меня перед смертью…
– Как далеко нам ещё ехать?
– Двадцать шесть лиг20 от окраины города до ворот замка. Первая половина проходима. Вторая… меньше.
И тут я вижу нечто торчащее из-под досок.
Розовый цветок.
Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть его лепестки.
– Волчеягодник душистый? Он здесь растёт?
Его взгляд опускается до моих.
– Daphne Odora21.
– Они растут вдоль каменных стен в императорских садах Цинхуа Ванфу.
– Для меня это тоже частичка дома. Их привезли из Лондона сто лет назад, теперь они цветут в Эшвуде, особенно в горах.
Он опускается на одно колено и срывает один. Я могу только смотреть, как он поднимает его. Цветок нежно лежит между его большим и указательным пальцами – затем мужские глаза темнеют до цвета угля.
Сладкие духи сочатся между нами и моё дыхание останавливается, когда он наклоняется ближе. Он закладывает цветок мне за ухо, долгое мгновение просто смотрит. Затем его руки на моей талии, пальцы впиваются сквозь слои ткани. И этот рот – весь жар и жестокость – врезается в мой.
Дориан…
Мои руки тянутся к его плечам, но он уже притягивает меня ближе – язык, зубы, дыхание – и его пальцы…
О, Боже, его пальцы…
Они скользят под мою юбку и между бёдер.
Затем он останавливается, тёплое дыхание дрожит у моей шеи.
– Ты не намеренно это делаешь, – шепчет он.
Моё сердце колотится, когда я смотрю в ответ с ноющими, искусанными им губами.
– Что именно?
– Губишь мужчин.
– Что…
– Я был там. Я все видел.
Его голос стал хриплым.
Раненый зверь.
– Ты и Габриэль.
Замираю.
– Я не…
Но прежде, чем я успеваю ответить – часы бьют.
Один раз. Два. И ещё шесть раз.
Беспокойство Дориана сменяет ту голодную жажду. Я отшатываюсь, когда он поднимается и собирает свою тетрадь. Он засовывает её в сюртук, не глядя на меня.
– Нам пора.
Муж протягивает руку.
Я не беру её. Мне всё равно, обидится ли он.
В молчании я следую за ним, дождь хлещет по моей щеке наискось, и я смотрю на его широкие плечи, покачивающиеся между вспышками молний. К тому времени, как мы пересекаем открытое поле к чёрному входу, буря обрушивается гигантскими листами белых молний и такими тяжёлыми ударами, что они сотрясают стены усадьбы.
Нора не задаёт вопросов – только подаёт полотенце и закрывает за нами входную дверь.
Мы приходим к ужину, когда в камине трещит огонь. Тепло окутывает меня и я быстро высыхаю, заняв место. Дориан молча садится слева от меня, во главе стола. Подают фазана, жареного с картофелем в густых сливках. Мой желудок урчит.
Я голодна.
Буря продолжается, ветер завывает так, что тарелки дребезжат. Затем входная дверь с грохотом распахивается.
БАМ!
ГЛАВА 8
Ядовитость
КЭТРИН
Все поднимают взгляд от тарелок и чашек. Дворецкий выпрямляется.
– Это всего лишь ветер, – говорит он и выходит из комнаты. Глухой удар эхом разносится по огромным стенам. Мистер Эверли возвращается мгновение спустя.
– Как я и подозревал, всего лишь ветер.
Одна свеча мерцает. Я игнорирую тревогу в животе и подношу жареного фазана ко рту. Он сочный, вымоченный в рассоле, ароматный. Когда я запиваю еду, сладкое вино жжёт горло.
Дориан же ест молча, его взгляд часто переходит на Габриэля и двух его сыщиков.
В дальнем конце стола появляется фигура.
Я не придаю этому значения.
Сначала это тень. Затем с лестницы спускается ещё одна – маленькая, сгорбленная. С такого расстояния она похожа на ребёнка.
Я хмурюсь.
Откуда здесь ребёнок?
Мы в глуши.
Нора выступает вперёд и протягивает руку.
– Где твоя мама, милая? Как ты сюда попала?
Но дворецкий уже подбегает. Он останавливает её, схватив за плечо.
– Нет, мисс. Не надо…
Что-то не так.
Я чувствую это прежде, чем вижу. По рукам бегут мурашки. Спина напрягается. Кожа на голове становится горячей.
Тварь делает шаг вперёд.
Это. Не. Ребёнок.
Её конечности слишком длинны.
Её лицо…
Крыса. Лысая, болезненная, кожа натянута на костях, глаза круглые, чёрные и дикие. Острые зубы капают, дыхание поверхностное и тяжёлое. За ней – ещё тени.
Дети.
Но не дети.
Монстры.
Первый издаёт вой.
Это ужасный, пронзительный звук.
Затем кто-то перелетает через стол – и начинается ад.
Мистер Эверли, дворецкий, достаёт пистолет из-за спины и стреляет. Кровь брызгает на скатерть. Сыщики вскакивают, оружие наготове. Выстрелы гремят быстрыми очередями.
Дориан…
В одно мгновение – человек, в следующее – чудовище. Он перепрыгивает через стол, когти наружу, разрывая первую крысу в фонтане костей и внутренностей.
Нора кричит за моей спиной.
– Кто-нибудь!
Я встаю со стула и отступаю назад.
Габриэль выкрикивает приказы, когда крысы хлынут из коридора – десятки, может, больше.
– Держитесь спинами к стенам! НЕ ПОДПУСКАЙТЕ ИХ К СЕБЕ ЗА СПИНУ!
Слуга кричит – и замолкает, когда когти раздирают его горло. Алая кровь брызгает вверх и заливает лицо Габриэля.
Человека стаскивают вниз. Габриэль кричит, когда его пистолет бесполезно падает на пол.
Ещё один крик – Нора.
Дориан тоже слышит.
Дворецкий делает ещё один выстрел.
Я сильно толкаю Нору и она откатывается в сторону, в панике забегает в кухню и захлопывает за собой дверь кладовой. Я следую за ней.
За нами идётон.
– Проклятье! – кричу я.
Нора успевает войти и дверь бездумно захлопывается передо мной.
– Нет!
Я бросаюсь в сторону в последнюю минуту.
Дориан рычит и бьётся о дверь, пытаясь её открыть.
– Нет! – кричу я. С ближайшей плиты хватаю чугунную сковороду и швыряю ему в спину.
Она попадает, но недостаточно сильно.
– О, чёрт…
Он поворачивается и рычит.
Бежит ко мне и всё, что я вижу, – движущаяся красная плоть.
Всякий разум покидает меня.
Я поворачиваюсь и бегу.
Дориан преследует.
Я нахожу лампу, разбиваю её и поджигаю масло. Пламя. Я бросаю лампу, она летит в воздух. При ударе стекло разлетается вдребезги.
Рваная одежда загорается.
Он не останавливается.
Боже! Это безумие!
Я бегу и врезаюсь в край столешницы. Появляется блеск.
Не думая, я хватаю нож.
Дориан парирует – я полосую.
– Уф!
Его рука падает – полностью отрубленная.
Кровь брызгает в воздух, прежде чем превратиться в пепел. Я отшатываюсь, а он протягивает руку, и я смотрю, как мышца отрастает заново, кость соединяется, кожа снова натягивается.
– Господи и всё святое, – шепчу я. В ужасе отступаю, мой локоть врезается в выступающую кирпичную стену. Она режет меня слишком глубоко.
– Ах!
Крысы замирают.
И Его Светлость… тоже.
– О, как же это ужасно…
Моё сердце останавливается, когда я встречаюсь с морем чёрных глаз и обожжённой красной кожей. Я теряю счёт демонам.
Мой мозг кричит.
Беги.
И я бегу через боковую дверь, под дождь.
Молния раскалывает небо. Буря теперь жива, воет в унисон со зверями позади. Я оглядываюсь – и вижу, как Дориан, всё ещё в огне, преследует меня.
Дождь гасит его и хлещет меня по лицу. Молния прожигает мир белыми вспышками, и я вижу их – зверей. Сотня, возможно, выходит из тени Дориана.
Они выходят – размером с ребёнка, лысые, с тугими сухожилиями, длинными мордами, нескладными руками, свисающими ниже колен, и чёрными, дикими, необузданными глазами. Я поворачиваюсь, и сквозь стены воды появляется то старое строение в лесу.
Да.
Стеклянная оранжерея.
Я бегу к ней, а сердце застряло в горле.
Я выживу.
Я должна.
Ещё один вой. Затем – множество.
Они появляются в тенях за мной, танцуя внутри грозы – ряды проклятых детей.
Нет. Мне нужно больше времени!
Я достигаю дверей оранжереи, но нахожу их запертыми. Без ключа у меня нет выбора. Я взбираюсь по стене сбоку.
Дождь сдирает кожу с моих щёк, пока пальцы царапают металл и камень. Я лезу всё выше с каждым мгновением, пальцы скользят по мокрой поверхности.
Не смотрю через плечо.
Нельзя.
Их тени преследуют меня вверх по оранжерее, пока я не достигаю вершины. Это крыша из стекла, железа и вкраплений алмаза.
Я поворачиваюсь – они здесь.
Их так много.
Они окружают меня, а в центре стоит он – гигантская аберрация22, демон из алой плоти и жилистых мышц.
Дориан.
Я падаю на спину, воздух выбивается из лёгких, когда он прыгает на меня. Когти впиваются в мои бёдра, а чудовищная тяжесть придавливает меня к стёклам светового люка. Бездна замковой библиотеки ждёт под нами. Она ждёт, чтобы поглотить нас целиком. Он держит меня – неизбежный своей силой и безумной жаждой, небо беснуется над нами.
Он не более чем бессмысленный, бешеный зверь.
Его дыхание пышет жаром в мою щёку с ненасытным голодом, явственным в каждом хриплом слове.
– Ты проиграла, принцесса.
Хвост сдавливает мои бёдра. Стекло трещит, а затем ломается под моим позвоночником. Одним плавным движением он скользит между влажными складками моего лона, вонзаясь в меня и в стекло. Я громко вдыхаю.
– Ваша Светлость…
Он огромен, толст, невыносимо растягивает меня, пока его трансформация продолжается – член растёт и разрывает меня изнутри. Я отталкиваюсь от этой полноты. Мои пальцы царапают его грудь, но бесполезно. Он притягивает меня ближе, и та удавка удлиняется вокруг моей груди. Она сжимается, и я поскуливаю.
– Пожалуйста… Дориан…
Он игнорирует меня, потерянный в этом нечеловеческом ритме. Стенки моего лона сжимаются вокруг его толщины – всей плотной, скользкой, влажной и горячей внутри меня. Его член дрожит вместе с моим бьющимся сердцем. Рык грохочет из его горла – глубже, грубее, когда он прижимает свои бёдра к моим и вонзается.
МОЯ.
Удар пронзает моё тело и хрупкую преграду под нами. Стеклянный люк стонет.
Затем стекло наконец разлетается, и моё сердце останавливается.
Нет. Мы обречены.
Живот стягивается у горла. Я становлюсь невесомой – мир рушится подо мной.
Холодный воздух хлещет обнажённую плоть, мои руки, бёдра, каждую прядь волос. Герцог не останавливается. Его руки прижимают меня к нему, пока мы падаем. Вокруг нас, когда ночь взрывается, твари приходят ордой. Половина поглощена полуночным небом и почерневшими облаками, другая освещена масляными лампами. Они хлыщут сквозь разрушенный потолок, визжа и извиваясь, падая, тела мечутся влево и вправо внутри освещённой бурей бездны.
Но герцог не останавливается.
Его бёдра вколачиваются в мои, чудовищное тело пульсирует, пока он продолжает расти внутри меня – невыносимо толстый. Я чувствую каждый дюйм, когда он пульсирует.
Когда он выходит.
Когда он трахает меня.
Удовольствие и ужас становятся одним целым. Моё лоно вздрагивает от него. Я не выдерживаю его размера. Его хватка оставляет синяки. Она раздирает мою плоть вместе с его набухающим членом.
Он вонзается в меня.
Он уничтожает меня.
Монстр подбирается слишком близко. Герцог рычит и одним диким движением разрывает его надвое. Кровь разбрызгивается в воздухе гротескной дугой, и отрубленная голова теряется в темноте. Эшвуд убивает без колебаний. Одной рукой он разрывает всё, что осмеливается приблизиться. Другой прижимает меня к себе – плоть и жар, давление и нечеловеческая сила.
И всё же его член растёт – толще, больше… всё сокрушительнее, пока моё возбуждение не покрывает его от головки до основания. Я вскрикиваю, позвоночник выгибается, ногти царапают его, но я беспомощна перед растяжением – перед его силой.
– Дориан, – шепчу я, но не знаю, чего именно жажду.
Быть спасённой или быть поглощённой?
Всё, что я знаю: я – чудовище.
Нечеловеческое.
Земля стремительно приближается. Я жду удара, даже когда головка его члена вонзается в тот бутон глубоко внутри меня. Время искажается – и затем я вижу лишь белый свет. В последний миг, когда один коготь цепляется за каменную стену и удар вырывает нас обоих из воздуха, дождь льётся с небес, пропитывая книги, я вишу в воздухе с его членом, всё ещё погружённым в меня. Монстры падают вниз, а я потеряна – поймана в уничтожающем ощущении, которое растягивает меня изнутри. Мой разум сдаётся. Моё тело разлетается на куски.
МОЯ, – рычит Дориан.
Он дошел до точки невозврата.
И я – тоже.
Он соскальзывает со стены и падает, но что-то внутри него уже готовиться. Мы переворачиваемся в воздухе и внезапно он оказывается подо мной. Я не вижу осколка, пока он не пронзает его – зазубренное дерево, скользкое от старого лака и крови, кусок разрушенного балкона, прошедший насквозь через его грудь. Я врезаюсь в него и тяжесть воздуха вдавливает меня в землю. Он падает с грохотом.
– Дориан…
Подо мной его облик уже меняется. Чудовищное тело сворачивается внутрь, плоть сбрасывает гремучую массу. Хвост и когти втягиваются. Его кожа бледнеет. Я вдыхаю, когда его позвоночник выгибается, затем трещит, втягиваясь внутрь, пока подо мной не остаётся толькоон.
Дориан.
Его тело пылает, он обнажён, человечен, член теперь безвольно свисает между бёдер – вырезанный из мрамора и жара. Он весь скован из мышц, тугих и рельефных… но мой взгляд падает на деревяшку, всё ещё торчащую из его груди.
Дориан…
Я скатываюсь с него.
Мои ладони обхватывают кусок, затем я тяну. Сопротивление, а затем, с хлюпаньем, оно вырывается из его груди. Рана закрывается, кровь исчезает, пока не остаётся лишь гладкая кожа.
Как раньше.
Мои плечи опускаются.
Его нельзя убить.
Твари ползут сквозь обломки к нашим обессиленным телам. Четверо. Скользят. Извиваются. Рычат. Детские тени, дико пляшущие на фоне бури. Они хнычут сквозь разбитый световой люк и прорываются сквозь разрушенные стены.
– Проснись, – шепчу я у бока Дориана. Я прижимаю ладони к его щекам. Его кожа пылает и покрыта испариной. – Дориан, пожалуйста.
Он не шевелится.
– Ваша Светлость. – Бью его. Затем второй раз – сильнее. – Дориан! Проснись! Проснись, пожалуйста…
Он остаётся недвижим – влажные волосы прилипли к скулам. Моё сердце колотится так громко, что я слышу только его.
Открываю рот, готовая закричать.
Лязг стали и взрывы выстрелов о каменные стены обрываются на меня. Монстра разрывают пополам прежде, чем он успевает прыгнуть. Я резко поворачиваю взгляд и облегчённо выдыхаю.
Прислуга.
– Ваша Светлость…
Появляется Габриэль с обнажённой саблей – свежая кровь капает с неё. Она тут же исчезает без следа. Дворецкий прикрывает мужчину сломанной кочергой для камина, с порезом, кровоточащим на левом плече.
Я сжимаюсь, защищая тело Дориана, пока остальные вливаются внутрь. Кучер и камердинер заходят с тыла. Последнего демона испепеляют выстрелом пистолета.
– Полудемон, – выдыхаю я.
Миссис Грейндж ловит мой взгляд. Она стоит рядом со мной.
– Они были больны, оба. Остались, потому что это сработало.
– Сработало?
– Его Светлость ввёл им слабый штамм23 до взрыва. Теперь тело кучера исцеляется. Камердинер чувствует запахи, которые не должен чувствовать ни один человек.
