Текст книги "Эшвуд (ЛП)"

Автор книги: Ева Деверо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Монстру это не нравится.

Он ревёт внутри меня.

Он отталкивает меня от неё.

От неё не пахнет, как от неё.

Мой язык высовывается, проводя по её горлу, и Кэтрин крепко прижимается ко мне, постанывая, когда моя хватка сжимается.

На вкус она не как она…

– Дориан, – тяжело дышит Кэтрин…

И тут раздаётся стук в дверь. Это один из сыщиков Боу-стрит. Его голос доносится приглушённо сквозь дверь.

– Лорд Габриэль просит поговорить с вами и герцогиней.

Я испускаю вздох.

Неужели этот день никогда не кончится?

– Хорошо, пошлите его в библиотеку – и принесите виски.

ГЛАВА 23

Призрак

ГАБРИЭЛЬ

В библиотеке тихо, когда входит Дориан. Я жду у камина, одной рукой опираясь на каминную полку, графин с бренди нетронут рядом со мной.

Её Светлость герцогиня садится рядом в высокое кресло с прямой спинкой, руки легко лежат на коленях. Она быстро научилась искусству придворной неподвижности. Бледная, но собранная, острые глаза скрыты под мягкостью.

– У меня есть новости, – говорю я. – Кажется, я нашёл нашего человека.

Дориан выпрямляется. Кэтрин слегка подаётся вперёд.

– Правда? Вы уверены?

– Настолько уверен, насколько это возможно при данных обстоятельствах.

Я опускаюсь в кресло напротив неё и достаю из сюртука сложенный пергамент. Я не отдаю его. Пока нет.

– Его зовут мистер Сесил Беллами. Многолетний дворецкий покойной вдовствующей герцогини. – Я делаю паузу. – Он вёл себя тихо, осторожно. Но недостаточно.

Лоб Дориана хмурится.

– Улики?

Я киваю.

– Я посетил семьи жертв. Говорил со слугами, подмастерьями, конюхами. Со временем проявилась закономерность. Каждая из исчезнувших женщин имела дело с прислугой Эшвуда – не в замке, а у портнихи в деревне.

Кэтрин наклоняет голову.

– Что?

– Да, – говорю я. – Хозяйка заведения мадам Белл. Она наблюдательна, сдержанна. Она упомянула, что мистер Беллами заходил несколько раз за последний год, всегда с необычными просьбами. Приносил образцы ткани, чтобы подобрать цвет. Но ни одного заказа. Он утверждал, что выбирает товары для Её Светлости.

Глаза Дориана сужаются.

– И она поверила?

– Она не задавала вопросов. Ей нужны были деньги. Но что привлекло её внимание, так это то, что его видели разговаривающим с обеими женщинами до их прискорбной кончины.

– Он присутствовал на балу, чтобы обеспечить дополнительную поддержку прислуги.

Кэтрин некоторое время молчит. Затем тихо:

– Он говорил что-нибудь ещё? Он действовал один?

– Возможно, – спокойно говорю я. – Мы не сможем узнать больше, пока я не приведу его на допрос.

Я позволяю тишине осесть.

Кэтрин изящно хмурится.

– Но нет тел?

– Нет тел. Не там.

Я достаю кожаную сумку, висящую на боку.

Она глухо бахкает, когда я ставлю её на стол между нами. Дориан подходит ближе. Кэтрин наблюдает, её осанка элегантна, непоколебима.

– Это нашли в карете мистера Беллами, когда мои люди остановили его, чтобы поговорить, – говорю я. – Спрятанным в ящике, запечатанном смолой и солью. Он не знает, что я забрал это, ведь его взгляд был отвлечён. Для него это просто пропало.

Я открываю защёлку и поднимаю крышку.

Внутри, уложенная в льняную ткань и вощёную бумагу, стоит стеклянная банка. Прозрачная. Чистая. И наполненная почти до краёв янтарной жидкостью.

Внутри плавает неоспоримый изгиб человеческой плоти – отрезанная грудь, бледная и раздувшаяся. Соски потемнели, края сморщились там, где её вырезали из кости.

Дориан отшатывается и выдыхает через нос.

– Господи.

Я киваю.

– Я полагаю, он погружается в безумие. Если мы его заберём, он больше не будет представлять угрозы для придворных дам.

Я откидываюсь на спинку, спокойный

– Я договорился о его аресте и транспортировке в местную тюрьму на острове Эшвуд завтра утром. Я проведу последний допрос перед тем, как мы отплывём и передадим его короне.

Дориан кивает один раз.

– Хорошо.

Кэтрин прижимает пальцы к виску.

– Как ужасно. Подумать только, он всё это время был под крылом вдовствующей герцогини.

– Она не замешана, – осторожно говорю я. – Нет причин полагать, что она знала.

Я складываю пергамент и убираю его.

– Мы представим все утром. Я поговорю с принцем. С вашего разрешения, я хотел бы закончить отчёт, затем вернуться для его транспортировки.

– Делайте что должны, – говорит Дориан. – Оставьте важные документы на моём столе. Они будут подписаны на рассвете.

– Благодарю. – Я встаю, киваю один раз и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Когда я выхожу, я не оглядываюсь.

Наконец Кэтрин говорит:

– Отвратительно. Но это все Ваши улики?

– Да, – отвечаю я. – Это все мои улики.

Я заменяю банку и сумка закрывается.

Дориан проводит рукой по лицу.

– Боже всемогущий.

Кэтрин встаёт, стряхивая невидимую пыль с юбок.

– Я надеюсь, вы будете в безопасности при его транспортировке.

– Буду.

– А принц? – спрашивает она. – Ему скажут?

– Ему скажут то, что ему нужно услышать. Мы выступаем на рассвете, – ровно говорю я. – Нет нужды в театральности. Он не сбежит.

Дориан кивает.

Она не протестует, когда я встаю и желаю им обоим спокойной ночи. Она дарит мне сдержанный, грациозный кивок.

– Тогда, полагаю, этот кошмар почти закончился.

Она поворачивается и скользит из комнаты – каждый шаг плавный, отработанный. Словно она только что не смотрела в лицо безумию не мигая.

Часы спустя я жду под живой изгородью у края сада особняка, плащ накинут на плечи, сапоги утопают в земле. Мой пар клубится на холоде. Ни собак. Ни патрулей. Только гул спящего острова Эшвуд.

Карета прибывает незадолго до трёх.

Без опознавательных знаков. Маленькая. Запряжённая одной серой в яблоках лошадью.

Кучер не слезает. Но пассажир – да.

У неё силуэт Кэтрин. Те же бледные перчатки. Тот же подбитый мехом плащ. Она идёт быстро, целеустремлённо – голова опущена, движения чётки. Без фонаря. Без сопровождения. Прислуга не просыпается. Никто не видит, как она уходит.

Кроме меня.

Я следую на расстоянии. Не слишком близко. Пока нет.

Карета катится по брусчатой дорожке к меньшему портовому району поместья, где старые особняки держат ставни закрытыми, а ветер с воды завывает о камни. Она сворачивает на развилке, которую я знаю слишком хорошо – направо, где всё ещё стоит боковой дом вдовствующей герцогини.

Место, которое никто не посещал неделями.

Я слезаю с лошади и иду пешком.

Из-за железной ограды я смотрю, как она выходит, идёт по дорожке и стучит в дверь. Не тихо. Как будто она там своя. Экономка открывает. Ни вопросов. Ни недоумения. Просто кивок, и дверь распахивается.

Они приседают в реверансе, впуская её.

Я жду тридцать секунд, может, меньше. Затем подхожу к крыльцу, стараясь ступать легко на камень. Я прибываю через несколько минут после того, как она исчезает в дверях.

Дверь не заперта.

Она открывается под моей рукой без сопротивления.

Внутри всё темно. Ни даже свечи в передней. Дом тих.

Я вхожу, закрываю за собой дверь и обнажаю клинок. Спускаясь в нижние комнаты особняка, я считаю её шаги по звуку.

Сверху нет света. Только мерцание внизу.

Здесь, внизу, тишина глубже – влажный камень, старое дерево. Я следую за ними, пока путь не исчезает в коридорах для прислуги.

Затем – глубже.

Запах бьёт первым.

Старая кровь. Застоявшийся пот. Консерванты.

Коридор заканчивается ржавой дверью. Она приоткрыта на щель – достаточно.

Я под землёй. Это подвал-убежище, построенное для войны – каменные полы, железные крюки. Полки.

И тела.

Их дюжины. Не все целые.

И тут Анна поворачивается, нося её, как тонкий шёлк. Иллюзия совершенна – лицо, голос, даже осанка. Но теперь в маске есть изъян. Трещина за глазами.

Она не вздрагивает.

Только дарит усталую, элегантную улыбку.

– Тебя здесь не должно быть, Габриэль, – говорит она. – Если нас обоих поймают, Дориан будет крайне недоволен. Особенно когда вдовствующая герцогиня вернётся и найдёт нас в её доме.

Она бросает на меня взгляд искоса – всё ещё просчитывает, всё ещё ищет карту, чтобы разыграть.

– Он ревнивый муж, как никак.

Я достаю пистолет и нацеливаю его прямо в её сердце.

– Довольно, – говорю я. – Всё кончено, Анна. Сними лицо герцогини.

КЭТРИН

– Мы никогда не были равны, – голос вдовствующей герцогини источает яд, пока она кружит вокруг меня. – И это не недостаток, дитя. Это благословение. Разве ты не видишь? Ты не скована мирскими цепями равенства. У тебя есть цель куда более великая. Ты, Кэтрин, спасение, которого я ждала. Приведённая сюда ради меня, чтобы распутать проблемы.

Её глаза жестоко сверкают.

– А теперь… теперь ты умрёшь за меня. Не так ли, Кэтрин?

Я смеюсь.

– Всю свою жизнь я была окружена ядом и злобными желаниями, скрытыми за масками приторной верности. Но ты… – Я кружусь к ней, глаза пылают. – Я ошибалась. Те, кто говорит только когда хотят чего-то, когда им есть что получить, не заботятся обо мне. Они не заботятся ни о ком. Не по-настоящему.

Мой голос становится жёстким, дрожит от ярости и истощения.

– Они бы заботились, только если бы я горела заживо, пылала с золотом, зашитым под юбками. Только тогда я была бы ценной.

Вдовствующая герцогиня гремит смехом.

– О, моя дорогая, ты начинаешь понимать. Эта искра огня в тебе – и проклятие, и оружие. Используй её с умом.

Я с трудом сглатываю. И всё же… несмотря ни на что, несмотря на его жажду крови и звериный голод, Дориан никогда не лгал о том, кто он есть, когда это имело значение.

Не по-настоящему.

Я стискиваю зубы и понижаю голос до смертельного шёпота.

– Монстром никогда не был Дориан. Это всегда была ты, матушка.

Её смех эхом разносится по холодной комнате.

– Думаешь, ты всё разгадала? Позволь мне рассказать тебе кое-что об этом огне – в ночь, когда камера ужасов Дориана сгорела дотла. Я была там.

Её слова врезаются в меня.

Но нет времени на восстановление.

Дверь со скрипом открывается, и прибывает гость.

Холодные камни под моими коленями впиваются в плоть, но я не двигаюсь из своего положения у стены, где я закована в цепи.

Анна стоит позади, шепча с той ядовитой улыбкой:

– Смотри, Кэтрин. Смотри, как ты становишься тем, чего боишься.

Бархатные шторы раздвигают и передо мной на испачканной кушетке распластана женщина – бледная, дрожащая, её губы, ярко накрашенные красным. Это горничная.

Её конечности дрожат от ужаса, когда приближается мужчина в маске.

– Называй меня Дорианом, – рычит мужчина.

Меня тошнит от их фарса.

Женщина пытается отползти, но он хватает её за запястья, его ногти впиваются в нежную кожу, которая белеет от давления, когда он отталкивает её назад. Его руки блуждают с намерением оставлять синяки, разрывая шёлка и кружево, срывая пуговицы с швов. Женщина задыхается, когда он стаскивает её на кушетку.

– Перестань! Нет! – Её голос сырой и сломанный, но он затыкает её жёстким поцелуем. Я слышу, как его зубы скребутся о её. Густая слюна капает из их ртов.

Позади меня Анна усмехается. Это влажный и жестокий звук.

– Такие красивые звуки, правда? Прекрасная песня отчаяния.

Внезапно Анна выступает вперёд и трансформируется.

Я больше не знаю, что я вижу.

Она извивается, пока не становится не более чем отражением кого-то, кто носит моё лицо.

Она… я?

Я хочу закричать, но ни звука не вырывается.

Это была она всё это время…

Она… монстр…

Вдовствующая герцогиня Эшвудская садится верхом на горничную, прижимая руки к её плечам, ногти впиваются, пока кожа не лопается. Кровь стекает по её ключице и лужицами собирается на каменном полу.

– Тихо теперь, – мурлычет Анна. Она наклоняется, пока её губы не касаются уха женщины. – Нирвана грядёт, маленькая. Ты познаешь рай.

Одним быстрым движением обнажается кинжал. Он выскальзывает из-под её рукавов – ничего, кроме холодной стали. Улыбка Анны расширяется вместе с её безумным, диким выражением глаз. Она не колеблется. Она вонзает глубоко в горло женщины с отвратительным хлюпаньем.

Кость трескается.

Кирпичная стена ударяет меня в спину, когда я отшатываюсь назад, потрясённая.

Кровь брызжет – горячая, густая, – заливая её бледную кожу и окрашивая багровый бархат внизу. Глаза женщины выпячиваются, затем она булькает, задыхаясь. Её жизнь утекает быстро – тёмная, липкая – и лужится под её головой.

– О-о-о!

Глаза Анны сверкают от торжества, когда она поднимает умирающую женщину, прижимаясь своими пропитанными кровью губами к её губам. Её губы окрашивают губы горничной, когда язык скользит по ним. Она крадёт её последний вздох, затем Анна проскальзывает пальцами под её юбки. Глаза горничной расширяются – она ещё жива, пока Анна погружает свои окровавленные пальцы глубоко в неё.

И тут из теней позади прибывает мужчина в маске. Вблизи он высок. Широкоплеч. По крайней мере шести футов ростом. Анна поворачивается к нему.

– Иди сюда, любовь моя, – говорит она шёпотом. – Ты мне нужен сейчас.

Он снимает маску – и под ней капитан. Тот самый человек, которого лишили командования, чей корабль Дориан реквизировал. Его глаза горят яростью, но под ней – голод.

Мой разум закипает.

Я не понимаю.

Он должен быть в тюрьме.

Но вот он стоит наглый и жестокий в своей свободе.

– Итак, герцогиня, они думали запереть меня и захватить мой корабль? Довольно большую ошибку совершил Ваш муж.

Жар опаляет мне спину. Я вцепляюсь в край стола. Сердце колотится.

Если я покину Англию на его корабле, меня никогда не найдут. Я потеряюсь для мира… навсегда.

Он подходит ближе, дыхание горячее от угрозы.

– О, моя дорогая… Вы понятия не имеете, сколько монет другие заплатят, чтобы услышать, как кричит молодая герцогиня. Но я обещаю, Вы откричите за каждую монету.

Он ухмыляется и его чёрные глаза вспыхивают садистским голодом. Анна медленно поднимается, тело изгибается, дыхание тяжелеет от похоти.

– Дориан. Иди.

Моя кровь застывает от имени, которым она его называет.

Какого. Чёрта.

Капитан подходит к ней. И одной рукой поднимает её на ноги; когда я смотрю на неё, её губы всё ещё кроваво-красные.

Когда я смотрю на себя.

Руки блуждают – жестокие и настойчивые, разрывая ткань, метя плоть, распространяя жар и влагу. Шлепок наполняет комнату, когда он входит в неё сзади – вздохи, рыки, мокрые поцелуи, влажный звук скользящей плоти. Кровь мажется, когда он прижимает её к стене рядом со мной и вонзается в неё.

Анна, носящая моё лицо, зовёт его:

– Дориан… любовь моя… Впрысни своё семя. Хлещи мою киску.

Его губы раздавливают её, язык требует входа. Его руки впиваются в её ягодицы, ногти царапают плоть, пока она не стонет – кровь и пот на коже, скользкой от желания и боли.

Она кусает его шею – так сильно, что пошла кровь. Багровые капли стекают по его ключице.

– Скажи, что хочешь меня, Дориан, – шепчет она.

– Я хочу тебя, – рычит он, сжимая её бёдра, входя сильнее, глубже. Он закрывает глаза. – Кэтрин.

Она толкается назад, вжимая его глубже, и когда их тела сталкиваются в бесконечной лихорадке, кинжал, спрятанный под её юбками, выскальзывает – зловеще сверкая.

Одним быстрым, жестоким движением она вонзает клинок глубоко в бедро молодой девушки. Мёртвая, она застывает, когда лезвие проходит по её грудям.

Капитан ревёт. Он безумно рычит.

Герцогиня смеётся и прижимается телом к нему, шепча:

– Я всё, что ты когда-либо хотел, Дориан – и больше. Ты любишь меня. Ты хочешь засунуть свой обжигающий член глубоко в меня и трахать, пока я не стану твоей.

Его рука скользит ниже, и она задыхается, тело дрожит от дикого голода, закусывая губу, чтобы сдержать крик.

Они падают вместе и комната наполняется медной кровью и мускусом семени.

Капитан срывает маску – обнажая искажённую улыбку под ней.

– Завтра, когда взойдёт солнце, ты будешь принадлежать мне, Кэтрин, – плюёт он. – Связанная морем. Навсегда.

Анна наклоняется, и её губы касаются его уха, пьяная от фантазий и экстаза.

– Навсегда… и вечно твоя… Дориан.

ГАБРИЭЛЬ

Я делаю шаг вперёд. Слуги тревожно переминаются, но Анна поднимает одну руку.

– Ты думала, что сможешь избежать последствий своих действий, Анна? – насмешливо спрашиваю я.

Кэтрин замирает. Она выглядит точно, как она. Она медленно поворачивается, но её маска спокойствия быстро возвращается.

– Тебя здесь не должно быть, Габриэль, – холодно говорит она. – Если нас обоих поймают, Дориан будет крайне недоволен, особенно когда вдовствующая герцогиня вернётся и нас поймают. Он ревнивый муж, как никак.

– Довольно, – требую я. – Всё кончено, Анна. Твоя ложь теперь тебя не спасёт. – Я отстраняюсь от каменных стен и делаю шаг вперёд. – Я знаю всё.

Она моргает, лишь раз.

– Ты безумен! – кричит она. – Я прикажу повесить тебя за шею!

– Твой дворецкий, – продолжаю я. – Поразительно, что человек может признать за элем и кошельком монет. Груди в банках, кости в саду, старое кружево, перевязанное красной лентой. И ты. Всегда рядом. Всегда вне досягаемости.

Она смеётся, и затем – это начинается, нечто вроде всхлипа.

– Ты, из всех людей… я думала, именно ты поймёшь.

Она бросается.

Взмах серебра. Клинок в её юбках.

Я выворачиваю её руку и прижимаю к стене. Она кряхтит, когда оружие с грохотом падает на пол, и падает подо мной – задыхаясь, дрожа, яростное, бледное существо, лишённое иллюзии.

– Ты…

Её голос теперь тише.

– Я дала им покой, – шепчет она.

Я ничего не говорю.

Она плачет и даже этому я не верю.

Я качаю головой и смотрю на все тела, сваленные в несколько ящиков в углу комнаты и банки с частями тел, расставленные на книжной полке.

– Всё это ради чего? Ради любви, которой никогда не было?

– Если ты поможешь мне, я отдам её тебе, – пытается торговаться Анна. – Ты можешь получить её, как всегда и мечтал.

Я качаю головой.

– Боюсь, для этого уже слишком поздно.

Из теней появляется фигура.

Это Дориан, он несёт на руках настоящую Кэтрин – безжизненную и бледную. На его плечо перекинута сумка. Дориан бросает её и она приземляется на пол. Сумка раскрывается и что-то выкатывается.

Голова капитана.

Рот Анны расширяется от ужаса.

Дориан подходит ко мне, а я беру Кэтрин на руки. Настоящую Кэтрин, которая дышит.

Она без сознания, вероятно, под действием наркотиков.

Её запястья закованы в железные кандалы, кожа скользкая от пота.

– Здравствуй, матушка, – говорит Дориан, когда превращение зверя пронизывает его. Мышцы растут, он стоит высоко и крадётся вперёд. Его кожа ещё не чисто рубиново-красная. – Ты всё ещё любишь меня?

Она падает навзничь, вместе с собравшейся прислугой.

Вдовствующая герцогиня хмурится на меня.

– Ты позволишь ему это сделать? Ты, из всех людей? Я вдовствующая герцогиня. Тебя повесят.

– Я защищаю законы человечества, – отвечаю я не моргая. – А ты, суккуб, ты не человек.

Дворецкий – мы уже взяли его под стражу. Скоро его будут судить за его преступления. Однако остаётся более глубокая правда. Защита Кэтрин означает защиту Дориана и наследия Эшвуда. И даже доброго имени вдовствующей герцогини.

И когда зверь возвращается, дверь захлопывается за Дорианом. Крики раздаются с другой стороны, а затем – только тишина. Под той дверью течёт насыщенная алая кровь.

Настоящая Кэтрин остаётся в моих руках.

Её кожа горяча от лихорадки, а дыхание быстро трепещет у моей шеи. Одна рука безвольно висит сбоку, другая лежит неподвижно на моей груди. Дрожь пробегает по её телу, но она не просыпается.

И всё же я держу её.

Я не должен.

У меня нет права.

Она. Не. Моя.

Боже, прости меня, я не хочу отпускать, потому что это последний и единственный раз, когда она будет в моих объятиях. Но в этот украденный миг я позволяю себе чувствовать её – дрожащую и прижатую ко мне.

Она пахнет жимолостью. Её кожа, влажная и раскрасневшаяся, липнет к моей груди там, где её сорочка разорвана. Её пульс бьётся под моим большим пальцем, когда я касаюсь впадины её горла. Я запоминаю звук её дыхания и молюсь, чтобы никогда не забыть.

Это агония.

Это блаженство.

И я проклят.

Если бы я был меньшим мужчиной, я бы поцеловал её. Я бы коснулся уголка её губ, просто чтобы узнать.

Но я не делаю этого.

Ибо я честен.

Раздаётся скрип, и дверь позади меня открывается. Дориан стоит там – его тело очищено от насилия, обнажён, но всё ещё наполовину человек. Угольно-чёрные глаза горят в тусклом коридоре, когда он возвращается к тому, кем был прежде.

Просто герцогом.

Он протягивает руки и мы обмениваемся одинаковым взглядом.

Но только один из нас обретёт покой.

Я колеблюсь на одну секунду слишком явно и глаза Дориана темнеют, пока не становятся смоляно-чёрными. С примирённым вздохом я возвращаю её человеку, которого она любит.

Кэтрин не шевелится. Она только прижимается к нему во сне. Её тело знает то, чего её разум не познал.

И я смотрю, как оон уходит.

Монстр.

Босые ноги на камне.

Кровь капает с его рук и ног, и всё же, когда он идёт, след, который он оставляет, поднимается в воздух. На один вдох, и ещё два – он исчезает.

Он не оглядывается.