355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эрик Сигал » Аутодафе » Текст книги (страница 34)
Аутодафе
  • Текст добавлен: 12 октября 2016, 02:28

Текст книги "Аутодафе"


Автор книги: Эрик Сигал



сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 35 страниц)

80
Тимоти

В аэропорту его встречал ватиканский лимузин. Тимоти из машины позвонил отцу Аскарелли.

– Нет, сын мой! – застонал старик в притворном недовольстве. – Как ты посмел меня разбудить? Я с самого твоего отъезда героически тяну свою лямку. Даже пришлось левую руку приспосабливать…

– Что? – перебил Тим.

– Ничего, ничего, – отмахнулся старик. – Жду тебя сразу, как распакуешь вещи.

– Благодарю вас, отец мой. Но мне бы хотелось занять у вас несколько минут времени прямо сейчас.

– Буду рад, сын мой! Я вскипячу воду и сделаю нам чаю.

Спустя каких-то полчаса длинный черный лимузин подкатил к подъезду Говернаторио, и Тим проворно вышел, крепко сжимая ручку саквояжа.

Он замер, задержав дыхание, у двери в апартаменты Аскарелли и тихонько постучал. Раздался звук шаркающих ног, и на пороге возник его наставник все в том же потертом халате.

– Benvenuto, figlio mio[99]99
  Добро пожаловать, сын мой (ит.).


[Закрыть]
.

Они обнялись, и Тим вдруг сообразил, что старик похлопывает его по спине одной левой рукой. Вся правая сторона у него была парализована.

– Отец мой, что случилось? – забеспокоился Тим.

– Ничего, ничего. Получил небольшое увечье.

Они сели, и старый писец небрежно поведал об инсульте, лишившем его возможности пользоваться правой рукой. Теперь старик все делал левой.

Разговор прервал свисток закипевшего чайника. Тим уговорил захлопотавшего было хозяина не вставать и сам занялся чаем.

Заботливо поставив старику чашку так, чтобы ее удобно было взять, он сел напротив.

– Не волнуйся, – заверил старик. – Я еще выпью по случаю твоей кардинальской мантии.

– Поверите ли, я совсем к ней не рвусь, – возразил Тим. – Никогда-то не рвался, а теперь – тем более.

– Ну, можешь думать что хочешь, но секретариат так и жужжит о твоих достижениях. За все время твоего пребывания в Бразилии Хардт не написал ни слова ереси. Я уверен, фон Якоб тебя вознаградит.

– Это не так, отец мой. Хардт написал очень много, он просто этого не опубликовал. Пока.

И Тим рассказал отцу Аскарелли о своей дружбе с Хардтом и об их уговоре.

– Детская больница? Звучит прекрасно! Но где ты намерен добыть миллионы долларов, без которых этот дивный проект не жизнеспособен? Мир полон щедрых католиков, но они – всего лишь люди. Все хотят, чтобы их доброта была увековечена так, чтобы их друзья смогли лицезреть это по дороге на работу.

– Пусть это будет моя забота, святой отец. А сейчас… Могу я вас просить об одном одолжении? У меня тут экземпляр Хардтовой книги…

– Что?! – встрепенулся старик. – Быстро дай мне посмотреть!

Тим полез в саквояж и достал стопку четырехдюймовых дискет, обернутых в алюминиевую фольгу.

Старик смерил сверток недоверчивым взглядом.

– Это еще что такое? Бутерброд?

– Единственное, что могу сказать, – книга заставляет о многом задуматься. – Тим развернул фольгу и показал старику шесть дискет. – Помните тему моей диссертации?

– Конечно, Тим. «Препятствия к браку духовенства». А что?

Тим негромко ответил:

– Эта книга устраняет их все.

– Вы уверены? – спросил фон Якоб, изобразив самое близкое подобие улыбки, на какое был способен.

– Да, Ваше Высокопреосвященство. Он сжег рукопись на моих глазах.

– Deo gratias! – воскликнул кардинал. – Отличный результат!

Отличный, да не полный. Следующим вопросом было:

– Вы взяли на заметку его контакты? Источники информации?

– При всем моем почтении к вам, Ваше Высокопреосвященство, – ответил Тим, стараясь подавить вспыхнувшее в нем презрение к Великому Инквизитору, – я в точности исполнял все предписания, но меня никто не вооружал шпионской фотокамерой и не просил изображать из себя Джеймса Бонда.

Немец кивнул.

– Вы совершенно правы. И все же… жаль, что вы упустили такую возможность. Тем не менее могу вас уверить, понтифик будет доволен.

Тимоти незамедлительно получил в награду небольшой, но элегантный кабинет в Апостольском дворце.

Распаковав последнюю пачку книг, он сделал свой первый звонок в качестве личного помощника папы.

Услышав его голос, княгиня Сантиори пришла в восторг и – как Тим и надеялся – пригласила его назавтра же отобедать в ее компании.

– Caro[100]100
  Дорогой (ит.).


[Закрыть]
, – пропела она, – все только о вас и говорят! Пожалуйста, не планируйте ничего на вечер, я хочу услышать все в мельчайших подробностях.

Преисполненный оптимизма, Тим быстро шагал в Говернаторио, чтобы исполнить данное накануне обещание и угостить отца Аскарелли ужином у «Да Марчелло» в Трастевере[101]101
  Район Рима (букв.: «за Тибром»).


[Закрыть]
.

Он постучал, но никто не ответил. Может быть, уснул, подумал Тим и постучал громче. Уборщик, орудовавший в коридоре пылесосом, поспешил в его сторону.

– Мне очень жаль, Ваша честь, но отца Аскарелли еще днем увезли в «Санта-Кроче».

Тим побледнел.

– Плохие новости?

– Ваша честь, – сказал уборщик, – ему восемьдесят лет. Хороших новостей в этом возрасте уже не бывает.

Он бегом преодолел десять или двенадцать кварталов до госпиталя. По дороге ему попался священник, который недовольно пробурчал:

– Еще один сумасшедший ирландец… Как Мерфи. Все они, что ли, бегают?

Едва вбежав в клинику, Тим выяснил, что старик хоть и перенес новый инсульт, но пока еще достаточно бодр. Более того, ему пообещали, что если он придет попозже вечером, уже после обхода профессора Ривьери, то его, возможно, даже пустят в палату.

Тим молча кивнул и немедленно направился в больничную часовню молиться.

Позднее он брел по берегу Тибра, и сумрак окутывал город – и его душу. Он пытался подготовить себя к страшному, еще не изведанному им горю – к надвигающейся утрате любимого отца.

Когда он вернулся в клинику, его дожидался профессор Ривьери.

– Боюсь, на этот раз удар был посерьезнее. Это только вопрос времени…

С позволения врача Тим сел у постели больного и завел беспечный разговор, перемежая его цитированием римских поэтов, которых так любил его старый друг.

Каждый слабый стон или кряхтенье, вырывавшиеся у больного, когда тот желал поправить ошибку в цитате, вызывали у Тима улыбку: он понимал, что старому книжному червю осталась одна радость – педантизм.

Тим был готов отменить обед с княгиней, если бы Аскарелли сам не настоял на том, чтобы он уделил сначала внимание голодающим детям, а уж потом – «умирающему старику».

Погруженный в скорбные мысли, он направлялся к палаццо, не замечая ни сияния солнца, ни носившихся вокруг мотоциклистов.

Радостно встретившая Тима княгиня опечалилась, услышав новость, и немедленно отдала своему личному секретарю распоряжение отослать в больницу цветы.

Тим нервничал. Его предыдущий опыт сбора средств ограничивался деньгами на новую крышу для приходской церкви. Опасаясь, что не найдет в себе смелости даже выговорить вслух ту астрономическую сумму, которая нужна на его проект, он всю дорогу усиленно повторял в уме эти цифры.

Пока они пили в патио послеобеденный кофе, Тим внимательно изучал лицо княгини. Ее глубоко тронул рассказ о несчастных бразильских детях, и его решимость обратиться к ней с просьбой окрепла.

– Княгиня, этим детям нужна больница. Недопустимо, чтобы в наш век дети умирали от дизентерии или кори.

– Совершенно с вами согласна, – сочувственно произнесла та. – И сколько может стоить такая больница?

У Тимоти заколотилось сердце.

Он отхлебнул воды и попытался придать своему голосу как можно более небрежный тон.

– Что-нибудь в районе восьми миллионов долларов.

Наступила тишина. Княгиня молча переваривала услышанное. После паузы она с жаром заговорила:

– Тимотео, это не вопрос! Вы должны добыть эти деньги! Я лично позабочусь о том, чтобы вы их получили.

Тим едва не разрыдался.

– Храни вас Господь, Кристина!

Он подумал, уместно ли будет ее обнять.

Но она взяла инициативу на себя.

– Послушайте, что я вам скажу, Тимотео. Мы создадим комитет. Я привлеку самые известные римские фамилии – и можете мне поверить, я знаю их все, не только те, что связаны с церковью. Я соберу их как-нибудь на прием, и вы будете иметь возможность к ним обратиться напрямую, К началу следующего сезона мы сумеем запустить этот благотворительный проект с огромной помпой. Обещаю, будет даже сам Его Святейшество.

Она продемонстрировала чисто римское искусство сказать «да», подразумевая «нет».

– Кристина, – возразил Тимоти, начиная сердиться, – пока мы тут сидим, распиваем кофе и планируем благотворительные приемы, маленькие дети умирают в муках, умирают на руках у матерей! Конечно, если вы как-нибудь соберете этих ваших друзей и дадите мне перед ними выступить, и если они хотя бы отчасти обладают вашей чувствительностью и способностью к состраданию, то они выпишут нам чеки. Крупные чеки.

Княгиня опешила. Неужели он усомнился в искренности ее чувств, в готовности помочь?

– Мой дорогой мальчик, – сказала она таким тоном, каким растолковывают что-то несмышленому малышу. – Нельзя же быть таким – как это получше сказать? – прямолинейным, что ли… Так напролом добиваться этих благотворительных взносов… Какое бы благородное дело вы ни затевали, если мои друзья станут давать деньги на все благотворительные нужды Рима, они останутся без средств к существованию.

– Ну, уж в этом позвольте усомниться! – ответил Тим. Он был очень смущен, но понимал, что другой возможности у него уже не будет, поэтому решил высказаться до конца. – Княгиня, вы одна могли бы выписать мне такой чек и даже не заметили бы этого!

– Простите меня, – холодно парировала она, – но вы сейчас не правы.

Тим встал и принялся мерить дворик шагами, пытаясь остыть.

– Послушайте, – приступил он к заключительной части своей речи. – В душе я не более чем наивный бруклинский парень. И полный профан в денежных вопросах. Но и не будучи титулярным архиепископом вашей церкви Санта-Мария делле Лакриме, я мог бы сказать, что за одно только место, где она находится, Ватикан охотно заплатит сумму, которой хватит на пять больниц.

– Вы с ума сошли? – возмутилась княгиня. – Вы что же, предлагаете мне продать храм, принадлежащий роду Сантиори уже много веков? И все для того, чтобы построить какую-то клинику для чужих людей где-то в джунглях?

Тим отчаянно пытался сдерживать свой гнев. «Она женщина. Она одинокая. Она немолодая». Но его уже прорвало:

– Ваша светлость, у вас в столовой висят картины, которые украсили бы собрание любого музея в любой столице мира. Мы то и дело слышим, как то одна, то другая картина продается с аукциона за баснословные деньги. У вас же все стены увешаны работами старых мастеров!

Обливаясь потом и задыхаясь, Тим сделал паузу, чтобы немного успокоиться.

Княгиня, однако, не потеряла хладнокровия. Она просто сказала:

– Я полагаю, друг мой, вам сейчас лучше уйти.

– Простите меня, – тихо сказал он. – Я забылся. Мне правда очень стыдно…

Она улыбнулась.

– Мой дорогой Тимоти, я не знаю человека с более чистой душой. Я вами восхищаюсь и всегда буду вспоминать вас с большой теплотой.

Его отлучили от дома.

Раньше, в минуту подобного унижения, Тим бросился бы за советом и утешением к своему наставнику. Сейчас Аскарелли лежал на смертном одре и, без сомнения, ожидал его возвращения со щитом. Тиму было так стыдно, что он не мог заставить себя сразу идти в клинику.

Когда наконец небо стало еще мрачнее, чем его настроение, он направился к больному. Его опять ждал профессор Ривьери. Лицо его было озабоченным. Тимоти приготовился к худшему.

– Профессор, он не скончался?

Тот помотал головой.

– Начались осложнения с сердцем. Боюсь, он может не дожить до утра.

– Но он еще в состоянии меня узнать? – забеспокоился Тим.

– Да, архиепископ Хоган. Вы, кажется, единственный, кого он помнит по имени. Он просил, чтобы вы совершили соборование, – степенно добавил он.

Тимоти кивнул.

– Вы не попросите вашего капеллана одолжить мне столу и все остальное? – Голос у него дрогнул.

Врач положил руку Тиму на плечо и мягко произнес:

– Он прожил долгую и счастливую жизнь. Мне кажется, он готов встретить смерть.

Спустя четверть часа Тим уже был у постели старика. Тот дышал с большим усилием и, будучи преданным слугой церкви, остатки сил направлял на повторение за Тимом латинских слов обряда.

Потом Тим сидел и смотрел, как Аскарелли погружается в сон, который наверняка станет для него последним. Тем не менее он дал зарок не отходить от его постели, чтобы служить старику утешением, даже если тот проснется всего на мгновение.

В самом начале двенадцатого его преданность была вознаграждена. Латинский писец Ватикана открыл глаза и прошептал:

– Это ты, Тимотео?

– Я, отец мой. Постарайтесь не напрягаться.

– Не беспокойся, figlio. – Каждое слово давалось ему с трудом. – Как сказал поэт: «Nox est perpetua una dormienda» – «У меня вечная ночь для сна».

В подтверждение того, что ум его еще бодр, старик заставил Тима в деталях рассказать о своей встрече с княгиней Сантиори. Ну, уж нет, подумал Тимоти, не стану я его расстраивать. С другой стороны, если он еще помнит, куда я ходил днем, то вполне может предаться своему любимому развлечению – изобличению лицемеров.

И Тим поведал ему свою историю, представив себя в идиотском свете и всячески подчеркивая комический аспект состоявшегося разговора. Но когда рассказ был окончен, он не сумел скрыть всю глубину своего разочарования с помощью подходящей шутки.

Старый писец взглянул на него и философски вздохнул, словно желая сказать: «А что еще ты ожидал от этой лицемерки?» И переменил тему:

– А знаешь, Тимотео, для такого педанта, как я, даже смерть – своего рода научный опыт. Весь вечер, пока тебя не было, я вспоминал о строчках, написанных Софоклом, когда он, как я сейчас, стоял на краю могилы. Помнишь «Эдипа в Колоне» – как старый царь обращается к дочерям? – Он наморщил покрытый испариной лоб, пытаясь поточнее припомнить цитату. – «Одно слово примиряет нас с невзгодами жизни, и это слово – любовь». – Из-под тяжелеющих век он повел глазами в сторону своего воспитанника. – Ты помнишь, как там… По-гречески…

– «То филеин», – подхватил Тим по-гречески. – «Земная связь».

– Ты меня всегда выручаешь, – слабо улыбнулся Аскарелли. – И это наполняет смыслом все мое существование. Легко человеку церкви любить Господа. Труднее любить другого смертного. Но если бы земная любовь не имела никакого значения, зачем бы тогда мы приходили в этот мир? Да будет благословен Господь, который дал мне тебя, Тимотео. Чтобы я мог разделить с тобой свою любовь к Нему.

Старик без сил уронил голову на подушку. Несколько минут он, казалось, собирал последние силы, чтобы произнести последние важные слова. Но единственное, что он смог сказать, было: «Grazie, fîglio mio…»

Еще через десять минут пришел профессор Ривьери и, проверив жизненные функции, выписал свидетельство о смерти папского писца, отца Паоло Аскарелли, монаха ордена иезуитов.

Тима покинули все.

Монсеньор Мерфи дожидался в кабинете врача вместе с Гильермо Мартинесом, генералом ордена иезуитов.

Кивнув Тиму в знак приветствия, секретарь понтифика обратился к отцу Мартинесу:

– Его Святейшество глубоко скорбит в связи с кончиной отца Аскарелли. И выделяет необходимый транспорт для перевозки тела отца Паоло в фамильное поместье в Пьемонте.

– Монсеньор Мерфи, – вежливо перебил Тим, – а мне можно будет присоединиться?

Секретаря опередил отец Мартинес:

– Без сомнения, Ваша честь. Паоло вас любил. Говорил о вас с неизменной симпатией и восхищением.

Из-за подступившего к горлу кома Тим с трудом выговорил:

– Это было взаимное чувство.

Прошло два дня, и Тим с четырьмя священниками-иезуитами и отцом Мартинесом на папском лимузине выехал на север. Дорога лежала через плодородные поля долины По. Все, несомненно, скорбели, но долгая жизнь, прожитая отцом Аскарелли, служила скорее источником воспоминаний, нежели грусти.

Фамильное поместье Аскарелли находилось в горах, настолько высоко, что берега озера Гарда, лежавшего внизу, различались не без труда.

Здесь к кортежу присоединилась кучка родственников покойного – племянники, племянницы, двоюродные братья и сестры, а также старые друзья, среди которых был семейный поверенный, представившийся «дотторе Леоне».

Панихида была недолгой, и, согласно последней воле усопшего, надгробных речей не говорили.

После похорон родня пригласила гостей из Рима на поминки, устроенные в усадебном доме.

Машины неспешно двинулись вниз по горной дороге, с которой открывались великолепные виды на пьемонтские виноградники, и, миновав длинную каменную ограду въехали в большие железные ворота. Еще почти четверть мили надо было проехать через фамильные виноградники, прежде чем кортеж подъехал к главному дому. Для поминок накрыли два длинных стола, уставив их всевозможными местными яствами.

Памятуя о веселом нраве усопшего, на поминках говорили много тостов и вспоминали массу смешных историй, так что траурное мероприятие превратилось в дружеские воспоминания о жизни ватиканского писца.

Ближе к концу застолья к Тиму подошел дотторе Леоне и вежливо попросил его и генерала иезуитского ордена на короткий приватный разговор. Они удалились в библиотеку – помещение с высокими потолками и античным письменным столом возле большого окна, шедшего от пола до потолка.

– Надеюсь, вы не сочтете это неуместным, но, поскольку мы тут от Рима далеко, я счел целесообразным обсудить с вами завещание Паоло сейчас – тем более что вы оба названы душеприказчиками.

Главный иезуит кивнул в знак согласия, а Тимоти в изумлении пробормотал:

– Да, конечно, дотторе.

Все уселись, и Леоне достал из дожидавшегося у окна портфеля конверт.

– Собственно говоря, завещание очень простое и ясное. Есть небольшое дополнение, которое еще надо официально приобщить к делу, но, думаю, вам обоим это не создаст никаких осложнений.

Леоне нацепил на нос очки, пролистал документ, после чего в сердцах закрыл.

– Фу ты! – воскликнул он. – Каким это слогом написано – стыдно сказать! А ведь я сам это сочинял! Можно, я вам изложу суть своими словами?

Священники кивнули. Адвокат снял очки и объявил:

– Поскольку Паоло был в семье единственным сыном, отец оставил большую часть виноградников ему – с небольшим изъятием в пользу сестер, да обретут их души вечный покой. Будучи верным иезуитом, Паоло распорядился, чтобы орден иезуитов принял на себя владение и распоряжение всем его имуществом для продолжения своей деятельности – он особо это подчеркнул – в странах «третьего мира». Он почтительно просит генерала ордена испросить совета у архиепископа Хогана, который на момент составления завещания трудился на благо бразильских бедняков.

Тимоти с отцом Мартинесом переглянулись в знак готовности к плодотворному сотрудничеству во имя исполнения последней воли Аскарелли.

Тимоти обратился к адвокату:

– Что-нибудь еще, дотторе?

– Нет, Ваша честь. В этом, как говорится, альфа и омега. Каждый год после продажи урожая вам необходимо будет встречаться и решать, как распорядиться прибылью. Я тоже являюсь душеприказчиком, но в этом деле у меня права голоса нет.

Тут заговорил отец Мартинес:

– Надеюсь, этих средств хватит на учреждение ежегодной премии по латинскому языку имени Паоло в местной семинарии?

У адвоката округлились глаза.

– Я, наверное, недостаточно ясно выразился. Отец Аскарелли тратил на жизнь только свое жалованье в Ватикане, поэтому я тридцать с лишним лет управлял его финансами. Думаю, на эти деньги можно было бы построить несколько школ, и немаленьких.

– Так много? – изумился главный иезуит.

Леоне улыбнулся.

– Могу сказать, что он оставил вам две большие проблемы. Не сомневаюсь, у вас только на обсуждение того, как разумно распорядиться ежегодным доходом, уйдет много месяцев.

– О какой сумме может идти речь? – затаив дыхание, уточнил отец Мартинес.

– Видите ли, вино год от года дорожает, – объяснил адвокат. – А «Бароло», которое здесь производится, ценится высоко. Только в прошлом году я отдал в трастовое управление почти три миллиарда лир.

Тимоти ахнул. Это была астрономическая сумма, что-то около двух миллионов долларов. Он вдруг понял, что его потрясение сейчас можно выразить лишь латинским:

– Deo gratias![102]102
  Благодарение Богу!


[Закрыть]

– Нет, нет! – с юмором поправил генерал-иезуит. – Ascarelli gratias![103]103
  Благодарение Аскарелли!


[Закрыть]
– Он повернулся к поверенному и спросил: – Вы, кажется, упоминали еще о каком-то дополнении к завещанию?

– Да, – ответил Леоне. – Накануне своей кончины Паоло призвал меня обсудить намерение архиепископа Хогана построить в Бразилии детский госпиталь. Он дал мне указание обратить ваше внимание на эту задачу как на приоритетную и оставил на этот счет письменное распоряжение, удостоверенное двумя медсестрами. Конечно, нотариально оно не заверено, но я думаю…

Верховный иезуит жестом остановил юриста.

– В таком деле формальностями можно пренебречь, сеньор адвокат. Воля Паоло удостоверена единственным необходимым в этом случае свидетелем.

– Отец Мартинес имеет в виду Всевышнего, – с улыбкой пояснил Тим.

Пока римские гости собирались в обратный путь, Тимоти прошелся по семейным виноградникам Аскарелли. Теперь он разобрался: они тянулись до горизонта. Отойдя на достаточное расстояние, чтобы его не было слышно в доме, он восторженно прокричал:

– Благослови тебя Господь, отец Аскарелли! Ты спас тысячи больных детей. – И шепотом добавил: – И мою душу.

Когда кортеж прибыл назад в Рим, Тим понял, что при всей моральной и физической усталости не уснет, пока не помолится за упокой души своего обожаемого наставника.

В половине двенадцатого ночи площадь Святого Петра была пуста и объята полумраком. Эхом отдавались шаги Тима по брусчатке. Подойдя к главному входу в храм, он с изумлением обнаружил массивные бронзовые ворота на замке.

Он стал корить себя за забывчивость: знаменитый собор закрывался с заходом солнца и теперь откроется только с первыми лучами. Он медленно побрел по Виа-делла-Кончиляцьоне к реке, и на память пришли слова Христа из шестой главы Евангелия от Матфея. Когда молишься, не стремись делать это на людях. Лучше помолись наедине с собой – и Он ответит тебе.

И в точности так, как молился Спаситель, Тим жарко зашептал:

 
«Отче наш, сущий на небесах!
да святится имя Твое;
да приидет Царствие Твое;
да будет воля Твоя и на земле, как на небе…
 

    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю