Текст книги "Рассказы"

Автор книги: Энгус Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Родни, наверное, будет неприятно прочесть про своих родителей, и поделом ему – нечего было мне дерзить. Да и Генри придется не по вкусу пассаж «Скорее друг, чем жилец», но раз уж я осталась с ним, пусть и он терпит, так я считаю. Во всяком случае – вот чем я живу, после того как мне пришлось сделать этот чудовищный выбор.

Генри, как и следовало ожидать, наткнулся на статейку Мэри и вышел из себя.

– Я уверен, что ее можно привлечь к суду, – сказал он.

А я как можно небрежней говорю ему:

– По-моему, ничего из этого не выйдет, голубчик, потому что эти сведения Мэри получила от меня.

Генри смерил меня взглядом и говорит:

– По-моему, тебе надо быть осмотрительнее. Такого рода проказы чаще всего служат сигналом опасности. Не мне бы тебе это говорить, но, если ты сойдешь с ума, пеняй только на себя. – Весь затрясся и вылетел из комнаты, а я подумала, что для него, должно быть, наши с Родни отношения давно не секрет.

Так что, как видите, и Генри и Родни забираются в дебри психологии, пытаясь меня понять. Впрочем, я уже не раз говорила, что, на мой взгляд, куда мудрее смотреть на вещи проще. Я уже упоминала вам о моей старой няньке, помните, так вот она обо мне говорила: «Наша мисс Джун все хочет один пирог два раза съесть». А про кого нынче можно сказать, что он этого не хочет? Только, по-моему, я хочу этого сильнее всех, а значит, так тому и быть.

Перевод Л. Беспаловой

Голубая кровь

Эйлин Картер потуже завязала пояс бежевого егерского халата на своей массивной талии, потому что штаны мужской фланелевой пижамы в розовую и белую полоску то и дело соскальзывали на слабой резинке и стали бы мешать сложной процедуре подготовки ко сну. Как ни привычна была эта процедура, Эйлин сосредоточенно ушла в нее, по-детски сморщив от напряжения квадратное лицо – лицо розовощекого бульдога. Сначала она налила в кастрюльку молоко, согрела его на спиртовке в углу спальни, добавила три десертные ложки виски, отнесла чашку с молоком и два печенья «Мари» на ночной столик, где уже лежали очки, коробочка со снотворным и «Пелена неведения» (в переводе миссис Андерхилл). Потом опустилась возле кровати на колени и прочла «Отче наш». Устроившись в постели, она сдвинула грелку к ногам, открыла книгу и принялась читать, не спеша отхлебывая молоко и грызя печенье. «Они осуждают людей за малейшие слабости и думают, что способны исцелить их души; и когда они рассказывают о людских слабостях Господу, им кажется, что они делают это для Господа. И они говорят, что их побуждает к этому милосердие, побуждает любовь к Богу, которой полны их сердца. И истинно они лгут, ибо и сердца их, и ум пылают сатанинской злобой», – читала она. Но отрывок этот не нашел у нее сегодня отклика. Конечно, в былое время и она часто – увы, слишком часто – порицала заблуждения ближних, и она упивалась собственной праведностью, людям одиноким свойственно впадать в этот грех, считала она, но сейчас ей не хотелось скорбеть о своих несовершенствах, ей хотелось погрузиться в размышления о достоинствах любимого существа, хотелось любоваться его добродетелями. И это тоже грех, в который свойственно впадать одиноким людям. Чтобы отвлечься, она перелистала несколько страниц, но навязчивые мысли упорно возвращались. Дьявол порой вынуждает свои жертвы бороться с собой к вящей своей славе, и побеждают те, кто уклоняется от борьбы, она это знала и потому отложила сейчас книгу, сняла халат и, запив последним глотком молока зеленую таблетку, стала ждать сна. Сон пришел быстро, но на самой грани яви и сна она увидела милое улыбающееся лицо Эстер и с нежностью улыбнулась ей в ответ.

На другом конце деревни, за прудом, закусочной и полукругом новых муниципальных домов, в большой спальне над лавкой Эстер Баррингтон лежала без сна возле своего мужа Джима. Она привыкла просыпаться среди ночи то от тревожных снов, то просто так и потом маяться до утра в тоскливой, безнадежной бессоннице. Сегодня Эстер снова убеждала себя, что ее разбудил крик совы, сова садится на телефонный провод во дворе за уборной и наблюдает за спящими курами. Винила галчат, которые вдруг завозились в гнезде под крышей. Ей хотелось разбудить крепко спящего Джима и сказать ему, что это он не дает ей спать, сам спит как убитый, но без конца ворочается и что-то бормочет во сне. Наконец отчаяние ее достигло предела, и она подумала, что сейчас вскочит с постели и бросится в комнату свекрови, пусть старуха знает, что это она во всем виновата, впала в маразм и стонет всю ночь напролет. «Кто вы мне в конце концов? – крикнет ей Эстер. – Вы защищали нас с Джимом тогда, это верно, так что же, теперь нам, по-вашему, ухаживать за вами всю жизнь? Уезжайте!» Но куда же старуха уедет, ведь ей семьдесят лет, она почти парализована! И истерический порыв Эстер, готовой во всем винить других, иссяк, ибо бессонница настолько глубоко коренилась в ней самой, что ни о ком, кроме себя, она не могла думать. Она видела, сознавала, ощущала лишь одно – свою бессонницу.

Она с отчаянием попыталась найти в этой пустоте какую-нибудь мысль или хотя бы воспоминание. Раньше, когда работа и бесплодные усилия еще не подточили ее, она умела усилием воли сосредоточивать мысли и воображение – удивительное свойство, ведь она всего лишь получила воспитание, какое полагалось барышне. Сейчас в памяти возникали лишь отдельные картинки, они вспыхивали перед глазами, будто чья-то неумелая рука рывком совала их в волшебный фонарь, несколько мгновений дрожали и дергались, а потом гасли, точно вдруг отключалось электричество. А мысли – мысли все вели в тупик.

Она слушала, как за стеной стонет свекровь, и говорила себе, что ее стоны ничего не значат, они как плач ребенка; потом задумалась, а так ли в самом деле мало значит плач ребенка, так ли пусты его страхи. Но кто в этом разберется? В памяти замелькали сцены из ее собственного детства в доме отца-священника, когда она забивалась со своим горем за шкаф в детской или убегала от взрослых с их расспросами и участием в сад за мальвы, где всегда была тень и пахло прелой листвой, – эти сцены промелькнули и исчезли. А потом, точно с экрана их деревенского кинотеатрика, – навязшие в зубах банальности: «У тебя-то детей нет… Не удалась твоя жизнь… Наверно, я сама во всем виновата, сама, сама… Господи, как все опостылело!» Она словно услышала голос соседки, Лотти Вашингтон, уныло тянущей: «Как грустно, как грустно вокруг, и счастья в жизни не-е-ет, как хочется плакать, мой друг, всю ночь напролет при лу-не-е-е…» Итак, вот чем все кончилось: вместо мыслей – слова пошлейшей модной песенки. И тогда Эстер занялась арифметикой. Ведь если уж на то пошло, главная причина ее огорчений – их неудачи в делах. Она сложила, на сколько всего они заказали конфет и печенья, подсчитала убытки от продажи яиц, прикинула, сколько можно будет выручить на домашнем варенье, но что толку считать, все равно вся их жизнь зависит от счетов и записей, которые хранятся внизу, в лавке, в пахнущей опилками и мылом темноте. Ей вспомнились расходы прежних лет, и огромные убытки, из-за которых им пришлось расстаться с фермой, слились в ее сознании с теми мелкими долгами, которые тянут их сейчас на дно. Она представила себе, как их лавку заливает вода, а они с Джимом барахтаются, изредка выныривая и хватая ртом воздух, и возмутилась: надо же, чтобы в такое идиотское положение попала женщина, которая когда-то опозорила свою семью, полюбила человека не своего круга, отбила его у жены и вышла за него замуж. Эстер чуть не расхохоталась, сообразив, что низвела самое важное событие своей жизни до уровня бульварного романа. Смех сорвался в рыдание, но и рыдание она сдержала. Нет, она не имеет права будить Джима, ему и без того предстоит тяжелый день.

Часы на церкви пробили четыре. «Я прекрасно отдохнула», – стала внушать себе Эстер. «Не спать вредно, только если ты сама позволяешь себе так думать». Но она-то знала, какой разбитой будет чувствовать себя через полтора часа, когда зазвонит будильник. И словно в утешение пришла мысль, которой она все чаще поддерживала свою решимость идти до конца: «Не всякая девушка моего круга решится на такой поступок. Для этого нужно было большое мужество». Мысль эта отдавала снобизмом, Эстер это было неприятно, и все-таки она отодвинулась от Джима, и гордость, которая ее наполнила, принесла ей утешение.

Полли Вашингтон уже успела пролезть сквозь живую изгородь и теперь беседовала с курами. С тех пор как мисс Кливер приметила ее в воскресной школе и стала опекать, научила декламировать стихи и самой придумывать танцы, Полли сделалась совсем как барышня и больше не хотела играть с деревенскими детьми. Она с утра до вечера рвала цветы, подбирала букетики и вела беседы с домашней живностью. Сначала Лотти и Редж Вашингтон были довольны и по воскресеньям заставляли дочку танцевать перед гостями в нарядном платьице из оранжевого шелка. Но скоро им надоели ее фокусы. Лотти не могла целый день возиться с девчонкой, и даже старая миссис Вашингтон шлепала внучку и дразнила сопливой барыней. Полли теперь почти все время проводила у Баррингтонов, вертелась возле Эстер и что-нибудь ей рассказывала, дарила понарошку подарки старой миссис Баррингтон, выжившая из ума старуха не понимала, что девочка просто играет, и благодарила ее: «Спасибо, милок, спасибо», – а Полли довольно хихикала.

– Доброе утро, миссис Пеструшка, – пропела Полли тоненьким приторно-сладким голоском «воспитанной барышни», каким ее научила говорить мисс Кливер, когда она кого-нибудь представляла.

Прежде чем выйти кормить кур во двор, где октябрьский ветер столбом кружил пыль, Эстер подала завтрак Джиму и отправила его к Кларксонам развезти молоко. Джим сегодня должен работать в саду у майора Драйвера, поэтому до того, как открывать лавку, ей надо успеть не только переделать обычные дела по дому – убрать постели, посадить свекровь на судно, – но и приготовить Джиму бутерброды с собой. Холодный ветер задувал в рукава платья, вился вокруг ног, напоминая, что близко зима, которой она так страшилась. Сколько же Джим будет упрямиться, когда наконец поймет, что куры, которых они держат в память о ферме и связанных с ней надеждах, для них лишь еще одна обуза?

– Доброе утро, миссис Баррингтон, – пропела Полли тоненьким елейным голоском. Мисс Кливер объяснила ей, что она должна быть очень добра и внимательна к миссис Баррингтон, такой прелестной и такой несчастной.

Заметив девочку, Эстер вздрогнула и от досады нахмурилась. Семь часов утра, а Полли тут как тут, возись с ней! Возмутительные люди, не смотрят за своими детьми ни днем, ни ночью. Наверное, даже завтраком ребенка не накормили. «У меня своих детей нет, вот они и спекулируют на моем несчастье», – с горечью подумала она.

– Доброе утро, Полли, – ответила Эстер. – Видишь, сколько дел оно нам каждый раз приносит. – Ее миловидное остренькое личико стало жестким, на нежной коже обозначились морщины.

– У моей мамы никаких дел нет, – возразила Полли, – она слушает радио.

Ничего не ответив девочке, Эстер с силой дернула просевшую дверь и вошла в курятник; в нос ударил резкий запах, под ноги с кудахтаньем бросились куры. Полли радостно вертелась возле Эстер, пугая и без того переполошенных птиц, мешала ей сыпать зерно.

– Ой, миссис Баррингтон, какой сегодня сон приснился Пеструшке… – затараторила было она и умолкла, покраснев и сморщившись от творческой натуги, ибо как ни носилась с девочкой мисс Кливер, фантазия у нее была на редкость скудная. – Ей приснилось… ей приснилось… что она снесла большое-пребольшое шоколадное яйцо! – победно объявила она. – Смотрите, миссис Баррингтон, смотрите, вон та обжора с желтым пятном на ноге. Как мы ее назовем – Желтолапка?

– Не знаю, Полли, мне сегодня не до куриных имен.

– «Сегодня мне хочется пе-е-еть, так хочется петь этот блю-ю-юз…» – мурлыкала у себя во дворе за живой изгородью Лотти Вашингтон. Эстер покосилась в ее сторону, разглядела сигарету в ярких полных губах, руки, с ленивой грацией закрепляющие прищепками белье.

– Не надо приходить ко мне так рано, Полли, – сказала Эстер громко и строго.

– Полли! А ну домой! – визгливо закричала Лотти.

– Простите, миссис Вашингтон, я не могу заниматься вашей Полли круглые сутки, – сказала Эстер.

Лотти промолчала, но когда красная от стыда девочка пробралась сквозь живую изгородь, она схватила ее за руку, дернула и с размаху влепила затрещину.

– Не смей ходить, куда не звали! – приказала Лотти и толкнула ревущую дочь к кухонному крыльцу. Эстер рассыпала курам остатки зерна, закрыла курятник и пошла в дом. Ей стало совсем муторно.

Когда Джим развез молоко и вернулся, она уже стояла за прилавком и обслуживала старую миссис Сампер, вернее, слушала ее болтовню.

– Лежит, голубушка, будто спит, тихо, как есть малый ребенок. Доктор говорит, он в жизни не видел, чтобы больной помирал так тихо, особенно раковый.

Кивая старухе, Эстер вдруг посмотрела на вошедшего в лавку мужа как бы со стороны. Смуглый красивый мужчина, мужественный, но мягкого характера; спокойное мужественное лицо с глубокими складками, в которых залегло терпение. Говорят, она тоже до сих пор хороша. А морщинки – что ж, от морщинок, говорят, ее лицо лишь стало интереснее. Интереснее так интереснее, пусть будут морщины, лишь бы за ними не вставали заботы и непосильный труд. Но вот мягкость и терпение – как они ее возмущают! «Ну почему он такой покорный, почему смирился, не протестует? – думала она. – Ведь я обманула его надежды, он должен бы меня ненавидеть. Что это за любовь, если она способна только на мягкость?» Эстер показала Джиму на бутерброды, но он лишь улыбнулся и пошел наверх.

Когда он к ним снова спустился, миссис Сампер уже кончила свой рассказ.

– Ладно, что же делать, – говорила она, – на нет и суда нет, куплю в субботу в Личфильде, придется зайти к Райнеру. – Она с осуждением шмыгнула носом и заковыляла к двери.

– Мать просит завтракать, – сказал Джим.

– Господи, Джим, она же завтракала! – вскричала Эстер. – Я кормила ее полчаса назад.

– А-а, стало быть, она забыла, бедняга.

– Странно. Я дала ей две сардины, так она непременно захотела обмакнуть их в чай. – И Эстер невольно рассмеялась.

В темных кротких глазах Джима мелькнула боль.

– Тебе и без нее забот хватает, – сказал он, – придется ее сдать.

«Придется ее сдать»! Они были женаты пятнадцать лет, но при всем своем трезвом уме и независимости Джим до сих пор говорит иногда как темный суеверный крестьянин, это ее ужасно раздражало. Она все еще слишком им восхищалась, и когда вспоминала, что он робеет перед властями, такими, как, например, врачи, ее охватывала ярость. Как смиренно, без слова жалобы перенес он в позапрошлом году два воспаления легких подряд, и это после неудачи с фермой.

– Глупости, Джим, мы же давно все решили, – возразила она и начала деловито переставлять на полках консервные банки.

Пришли за ежедневной порцией лакричного ассорти дети Максвеллов – стайка шумливых голодных воробьев. Когда за детьми закрылась дверь, она сказала:

– Ты опоздаешь к майору Драйверу, Джим. Когда будешь перекусывать, выпей чаю, пусть они тебе дадут. Сегодня ветрено.

Уж очень она заботится о его здоровье. Эстер смутилась, вспомнив, как в свое время злые языки утверждали, будто она вышла замуж за Джима только потому, что он такой могучий и сильный, и вот оказалось, что она сильнее его, все держится на ее мужестве. Но Джим ответил на ее заботу заботой:

– Ты не спишь, это очень плохо, – сказал он, – посоветуйся с доктором. Теперь есть много всяких лекарств от бессонницы.

– А ты-то откуда знаешь, как я сплю! – шутливо возмутилась она. – Храпишь всю ночь, хоть из пушек пали. – Ее наполнила нежность к Джиму, и она рассердилась на себя. Нежность, нежность, разве она избавит от обыденности, которая разъедает их жизнь? – Сегодня, слава богу, короткий день, – бодро сказала она, – пойду пить чай к Эйлин Картер.

– А, это хорошо, сходи. – И он улыбнулся, блеснув великолепными белыми зубами, которыми она до сих пор любовалась. Но Эстер знала, как не по душе Джиму ее дружба с Эйлин, их светские беседы о книгах и цветах и о религии, в которых он не мог участвовать.

Пришла мисс Медоуз купить пять ярдов резинки, но Джим ее словно не заметил. Он подошел к Эстер и прошептал:

– Серьезно, давай отправим мать, ведь доктор советует. Так будет лучше.

Но Эстер лишь покачала головой. Пусть она не дала ему детей, но увезти из дому его мать она не позволит. Она повернулась к мисс Медоуз, но Джим успел дотронуться до ее руки и шепнуть: «Спасибо, родная». Как давно он не говорил ей этих слов, как давно не сжимал ее руки и как живо его прикосновение напомнило ей дни их тайной любви, их редкие встречи на людях, в магазине или на рынке, когда скандал еще не разразился и нужно было все скрывать и они могли только изредка украдкой коснуться друг друга, взяться за руки. Нежность, которая нахлынула на нее сейчас, была так мало отравлена раздражением, что мисс Медоуз сказала, принимая свой пакетик с резинкой:

– А вам, миссис Баррингтон, и холод нипочем. Да и то сказать – вы всегда на ногах.

Наверное, нудные, отупляющие заботы дня скоро погасили бы эту вновь пробудившуюся незамутненную нежность к Джиму, но вдруг случайный покупатель всколыхнул в памяти Эстер прошлое. Все годы, что они прожили на своей ферме в Йоркширском захолустье, она холодела при совершенно неправдоподобном предположении, что случай может занести к ним каких-нибудь знакомых из Суссекса, и тогда снова оживет весь ужас скандала, и самое страшное – рухнет стена, которую она возвела вокруг раненой гордости Джима. Впрочем, в последние годы, после того как отец ее умер, а мать переехала к сестре в Кению, суссекские лица отдалились, стали расплываться, и страх, что они вторгнутся в их жизнь, перестал ее преследовать. Зато здесь, в их лавке, как ни далека была эта мидлендская деревушка от прихода ее отца на юге, такая встреча была куда вероятней, и как раз нынешним утром она произошла.

Лицо мужчины, который вошел в лавку, показалось Эстер знакомым; когда он спросил сигареты, она его узнала. Это был Чарльз Стэнтон, сквозь его черты все еще проступал четырнадцатилетний подросток, который когда-то во все глаза глядел на нее, завороженный таинственными перешептываниями взрослых. Наверное, детская память оказалась не такой прочной, потому что он не узнал ее. Когда он вышел, Эстер осторожно выглянула в окно из-за стоящих пирамидой коробок с пшеничными хлопьями и банок какао. Да, так и есть, в «форде» сидела миссис Стэнтон, грузная, вульгарная, крикливо одетая, она почти не изменилась с тех времен, когда все отвернулись от Эстер после скандала и эта женщина, движимая любопытством еще более жгучим, чем у ее сына, пригрела ее. Вспомнив, как была к ней добра миссис Стэнтон, Эстер метнулась было к двери окликнуть путешественников, но ее тут же пронзило воспоминание о том, что в те дни было трудно вынести даже доброту, и она вернулась. Она с облегчением услышала шум отъезжающей машины, и все-таки эта встреча, произошедшая из-за того, что миссис Стэнтон любила путешествовать со своим сыном и что Чарльзу во время их поездки вдруг вздумалось остановиться здесь за сигаретами, сорвала защитную пелену, которую усталость протянула между Эстер и «самыми страшными днями в ее жизни».

После того как жена Джима устроила ей сцену, Эстер, будь на то ее воля, да и, кстати, воля ее матери, и часа бы не осталась в родительском доме. Но ее отец восстал. «Если у тебя есть ко мне хоть капля уважения, Эстер, ты останешься и выдержишь все до конца. Я постараюсь тебе помочь, постараюсь даже простить тебя, но при условии, что ты не сбежишь. Я все могу простить – иначе какой бы я был священник, – но трусости я не прощу никогда». Конечно, дело тут было не в ней, а в той беспощадной войне, которую отец вел со своим приходом. «Я научу этих людей христианскому милосердию, пусть даже мне придется бичевать их стыдом». Конечно, отцу не удалось научить своих прихожан христианскому милосердию, и когда Эстер через две недели сбежала, положив тем самым конец его борьбе, он был доволен.

А почему в самом деле приход должен был ее простить? Она предала свой класс, свою религию, свой пол. Ведь люди-то не разделяли страсти, которая поддерживала ее и вела. Если бы не эта страсть, она была бы с ними заодно. И только миссис Стэнтон… «Помните, Эстер, мы всегда рады вас видеть, всегда. Увы, на других мы вряд ли сможем повлиять. Вы ведь знаете, как здесь относятся к нам с Генри. Считают неотесанными толстосумами. Глупцы, не видят, что избранного общества давно не существует». И это ее сентиментальное любопытство: «Как к лицу ей любовь, верно, Генри? Милочка, вы так похорошели». И мистер Стэнтон, чуть более фамильярный, чем следовало… Эстер ненавидела себя за то, что нуждается в их поддержке, ненавидела за то, что их поддержка ей противна, но ее просто тошнило от приторной сентиментальности, которой они облепляли ее страсть, – «Всегда слушайтесь своего сердца, милочка, всегда». Ей хотелось оттолкнуть миссис Стэнтон, как Марианна оттолкнула миссис Дженнингс^[61], но ведь Марианна не совершила прелюбодеяния со своим Уиллоуби.

Мало-помалу будничные заботы заглушили воспоминания – нужно было считать деньги, слушать болтовню покупателей, делать заказы, отвечать на телефонные звонки. Когда в час дня Эстер закрыла лавку, в душе у нее была лишь огромная, всепоглощающая нежность к Джиму.

Близилось время чая, и Эйлин Картер начала волноваться, как школьница. Она всегда тщательно анализировала свои мысли, но была не склонна углубляться в движения собственной души – эдак недолго и в сантиментах погрязнуть. Но на такую бурную радость, как сейчас, нельзя было не обратить внимания, и она сердито приказала себе не валять дурака. Да, Эстер Баррингтон – славная, мужественная женщина, счастье для них обеих, что они преодолели робость и подружились, ведь от одиночества в этом мире никому не легче, и как хорошо, что ее достаток и уют позволяют ей хоть немного скрасить тяжкую жизнь такого порядочного человека. А остальное – и правда сантименты.

Когда она проходила через кухню по дороге в сад, старуха Мэдж расплылась в улыбке. «Я, миссис Эйлин, оладьи жарю, миссис Баррингтон любимые. Сердце радуется глядеть, как она их ест, верно, мисс Эйлин?» Эйлин и всегда-то говорила резко, а сейчас она просто рявкнула: «Жарите и жарьте, только мне голову не морочьте такой чепухой, у меня и без того дел невпроворот». Именно невпроворот, подумала она, нужно пересадить двадцать цветочных кустов, она и так уже опоздала на неделю.

Поэтому, когда без четверти четыре в сад вошла Эстер, глазам ее предстал необъятных размеров зад, туго обтянутый коричневой в белую полоску юбкой.

– Силы небесные! – вскричала Эстер. – Эйлин, неужто вы сажаете здесь еще какие-то цветы?

Широкие плечи Эйлин быстро развернулись навстречу гостье, ее обычно розовое лицо пылало сизым апоплексическим румянцем.

– Да нет, я просто флоксы пересаживаю, будь они трижды неладны, – огрызнулась она, – сам черт с этой прорвой корней не справится. И наверняка весь мой труд будет псу под хвост – по-моему, они заражены нематодой. – От смущения Эйлин пересыпала свою речь «грубыми выражениями», какие она употребляла лишь во время своих общественно-благотворительных миссий, чтобы ее подопечные не считали ее старой ханжой.

– Да ведь нематоду легко определить.

– Ничего подобного, – с жаром возразила Эйлин, – листья совсем поникли, черт их побери, но может быть, это они от засухи.

– Вы не хотите посоветоваться с Джимом? Пусть он посмотрит, – предложила Эстер. В ее нынешнем душевном состоянии ей нужно было как можно скорее произнести имя мужа.

Эйлин Картер с досадой провела рукой по неухоженным черным с проседью коротким волосам.

– Мне казалось, Эстер, я и сама неплохо разбираюсь в растениях, – сказала она.

– Вы их великолепно знаете, – согласилась ее приятельница. – Но ведь Джим, бедняжка, – профессиональный садовник.

– В жизни не встречала профессионального садовника, от которого был бы хоть какой-нибудь прок, – фыркнула Эйлин.

В голубых глазках Эстер сверкнул гнев, нежное увядающее личико нахмурилось, но она тут же решила, что бедняжка Эйлин, видно, опять не в духе.

– Да, плохих садовников хоть отбавляй, – согласилась она. – И какой чудовищный вкус – сажают одни бегонии и кальцеолярии. – Теперь она говорила, с изысканной небрежностью растягивая слова, эта светская манера вернулась к ней лишь недавно, после того как она подружилась с Эйлин.

Они стали болтать о цветах, и постепенно Эйлин избавилась от своего смущения и резкости, а Эстер еще прочнее утвердилась в своей светской небрежности.

– Ну что, как там мамаша? – спросила Эйлин, когда они уже сидели за столом и пили чай с домашним айвовым джемом и оладьями. – Все чудит? – «Мамашами» она обычно называла матерей семейств, которым наносила благотворительные визиты, и сейчас недаром назвала так старую миссис Баррингтон – это словечко выразило ее отношение к Джиму.

– Ах, не спрашивайте, – вздохнула Эстер. – Память у бедняжки с каждым днем слабеет. Пусть она простая и необразованная, но какой это был чудесный человек, Эйлин, какая добрая душа. И вот сейчас бедняжка впала в детство, сердце разрывается глядеть на нее. Я сегодня дала ей на завтрак сардины, так представляете, она стала макать их в чай.

Эйлин откинула назад бульдожью голову и зашлась хриплым хохотом. Эстер тоже чуть не рассмеялась, но вспомнила Джима.

– Тут нет ничего смешного, Эйлин, – сказала она. В руке у нее был зажат свернутый в комочек носовой платок, и сейчас, рассердившись на себя за то, что предала Джима, она впилась в него ногтями – ну зачем, зачем она рассказала приятельнице о жалких выходках впавшей в детство свекрови?

Эйлин ничуть не смутилась.

– Нет, дружочек, это очень смешно, – возразила она. – Болезни, смерть, даже грех – во всем есть смешное, и господу угодно, чтобы мы над этим смеялись. Лишь бы только наш смех не был жестоким. – Эйлин закурила небольшую манильскую сигару – единственная эксцентричность, которую она себе позволяла. – Вспомните Джейн, она это хорошо понимала. Слезы, которые миссис Масгрейв проливает над своим незадачливым сыном, заслуживают смеха, но нельзя простить Эмму, когда она так злобно насмехается над мисс Бейтс. Все очень просто – вернее, как и все в жизни, очень сложно. – Когда она говорила о своих убеждениях, в ее грубом голосе появлялась какая-то нелепая бесцеремонность и категоричность.

Эстер взяла последний кусочек булки с изюмом доесть джем.

– Джейн Остин была очень умна, – сказала она, – но даже когда я особенно ею восхищаюсь, я порой задаю себе вопрос, а знала ли она сама, что это значит, когда над тобой смеются?

– Что? – вскричала Эйлин. – Это она-то не знала, никому не нужная старая дева? – И смутившись, что так явно выдала себя, добавила: – Ваша беда в том, дружок, что вы не Элиза, а Джейн Беннет. Вы не видите в людях дурного. И позволяете им брать над собой верх.

– Ах, я уже свое отбунтовала, с меня довольно. Не хочу больше ни с кем воевать, оставьте только меня в покое и не мешайте трудиться, видит бог, у меня дел довольно. – Она поглядела на яркий огонь в камине, на мехи, вышитые салфеточки, гравюры с изображением Личфильдского собора. – Чего бы я хотела больше всего на свете, – сказала она, потягиваясь всем своим худеньким телом, и это было так непривычно при ее всегдашней строгой сдержанности, – так это немного уюта, немного комфорта, как у вас здесь. Вернее, я бы хотела всего этого для Джима, – горячо добавила она.

В грубом мясистом лице Эйлин погасла всякая жизнь, оно превратилось в плотную тупую массу.

– Я как-то плохо представляю себе милейшего Джима в Трокингсе, – отозвалась она с коротким и не слишком добродушным смешком.

Эстер сидела, все так же привольно раскинувшись.

– В самом деле? – Казалось, мысли ее витают где-то далеко. – Вы, верно, совсем не знаете Джима, да, Эйлин?

– Его не так-то просто узнать, – сухо сказала Эйлин.

– Да ведь это-то и привлекает в людях, – заметила Эстер и, точно вдруг вернувшись в гостиную, светски защебетала: – Ах, Эйлин, какое счастье, что я могу иногда приходить к вам и отдыхать здесь душой, если бы вы только знали. Какая вы славная.

Эйлин быстро опустила свою массивную голову, смутившись как девочка.

– Приходите чаще, как было бы чудесно, – сказала она.

– Ах, друг мой, если бы я могла… – Эстер засмеялась. – Но я не могу. Кто напоит чаем Джима?

Эйлин вскочила и так и осталась стоять возле своего стула, некрасиво расставив ноги.

– Не сотвори себе кумира, – проговорила она и, отойдя к окну, потрогала пальцем высохшую гортензию на столике. – В дождь здесь ужасно, – сказала она, думая о чем-то своем. Подошла к стулу Эстер сзади, положила свою широкую, с короткими пальцами руку ей на плечо и легонько сжала. Этот ласковый жест был привычен ее подруге. – Вы цены себе не знаете, – сказала Эйлин и погладила светлые с проседью волосы Эстер. Жест был так непривычен, что Эстер вскочила, оттолкнув руку Эйлин, подошла к зеркалу и стала поправлять волосы. Эйлин опустилась на диван и застыла приземистой раскорякой, ноги торчат в стороны, массивный бесформенный бюст выпячен.

Эстер гляделась в зеркало.

– Наверное, я утратила дар дружбы, – сказала она, не оборачиваясь. – Вы не представляете себе, каково это – чувствовать себя преступником в обществе порядочных людей. А мы с Джимом были преступники. Мы преступили все законы этого общества. Я молю бога о прощении и надеюсь, он меня простит. Но люди, особенно здесь, в провинции, не простят никогда.

Эйлин захохотала.

– Вы рассуждаете, как героиня Шейлы Кей-Смит или еще кого-нибудь в том же роде, я в юности много таких романов прочла. Кого интересует эта суссекская история пятнадцатилетней давности? Милочка моя, времена переменились.

– Я понимаю, – Эстер по-прежнему не глядела на приятельницу, – но провинциальная мораль все та же. Может быть, общество стало терпимее к супружеским изменам, но оно не прощает тем, кто посмел переступить их священный классовый барьер.

– Вы живете в прошлом, – провозгласила Эйлин. Ее обычно тусклые глаза блеснули. – Но даже если вы и правы, не так уж ваша чужеродность бросается в глаза, поверьте. За эти годы вы приобрели хорошую защитную окраску.

Эстер резко повернулась к ней, ее кроткие голубые глаза расширились от ужаса.

– Ой, кажется, я не то сказала, простите! – пробасила Эйлин. – Успокойтесь, голубушка, пусть вас это не волнует. Как говорили наши маменьки: «Голубая кровь всегда чувствуется». Только вот много ли от нее проку…