Текст книги "Рассказы"

Автор книги: Энгус Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Войдя через четверть часа в дом, Констанс первым делом отшвырнула опостылевшие садовые перчатки. И блаженно улыбаясь, поднялась наверх, чтобы до приезда родни всласть понежиться в горячей, щедро сдобренной ароматическими солями ванне. «А в компании любой шум, и гам, и дым трубой», – напевала она себе под нос; возможно, слова были не совсем точные, но картину они создавали уж точно соблазнительную. Проходя мимо двери детской, она увидела Кэтрин – та валялась на ковре с одной из своих любимых книжонок – с «Маленькими женщинами»^[25] или с Э. Несбит^[26], не иначе; из мастерской, перекрывая визг рубанка, доносился голос Томаса, выводящий гимн. От накативших чувств – злости, вины, стыда – Констанс затрясло. Она изо всех сил уговаривала себя не начинать разговора в сердцах, но другой внутренний голос, наперекор первому, убеждал ее дать волю ярости, в противном случае ей так никогда и не высказаться, – и тогда она обречена покориться своей участи. А через десять лет ей будет столько же, сколько Эллен сейчас, и так же, как Эллен, она просто физически не сможет расстаться с детьми; эта перспектива преисполнила ее таким ужасом, что вся ее сдержанность улетучилась.

– Томас, – окликнула она сына, – загляни на минуту в детскую.

Констанс стояла спиной к окну, на его фоне ее неряшливо накрашенное лицо и огненные космы выглядели особенно ужасно. Кэтрин всегда с трудом преодолевала чувство неловкости, когда мать представала перед ней в таком неприглядном виде.

– Если Эллен умрет, а доктор Мартли говорит, что медицина бессильна, – Констанс старалась говорить как можно мягче, – я, дети мои, продам дом и перееду в Лондон.

Кэтрин упорно не желала расставаться со своими заблуждениями.

– Не тревожься, мама, – сказала она. – Даже если самое плохое и случится, я верю – мы одолеем все трудности. Невозможно представить, как мы будем жить без нее, но я буду помогать тебе всем, чем могу, лишь бы нам жить здесь по-прежнему.

– Очень тронута, Кэтрин, но я вовсе не желаю жить по-прежнему. Напротив, я намерена уехать в Лондон и жить там одна. Я ничего не могла изменить, пока Эллен была с нами, особенно в последнее время, когда она начала сдавать, но, если она умрет, возврата к прежней жизни не будет.

– А как же мы? – спросил Томас. Ему не хотелось объединяться с сестрой в ее бунте против матери, но как она могла забыть, что отец на смертном одре завещал ей заботиться о них, Эллен часто им об этом рассказывала. – Ты, кажется, запамятовала, что я поступил на эту гнусную работу в Акрвуде, лишь бы не расставаться с тобой.

– Вот уж нет, Томас, ты поступил на эту работу, лишь бы не уезжать из дому, лишь бы с тобой нянчились, лишь бы тебе не взрослеть. Когда ты пришел из армии, я решительно возражала против этой работы, но тебе приспичило достроить курятник, и тебе, естественно, понадобилась работа поблизости.

– Ну, а Кэтрин? Ты что, думаешь, ей нравится торчать в деревне, где она месяцами не видит молодых людей?

– Томас, бога ради, – Кэтрин в запальчивости так рванула ожерелье, что жемчуг чуть не рассыпался. – Я остаюсь здесь, потому что здесь мой дом. Я в нем выросла, люблю его и никуда отсюда не уеду.

– Вот именно, Кэтрин, и Томас тоже никуда не уедет, – сказала Констанс, – пока здесь еще ящики со старыми фотографиями, которые можно перебирать, и сундуки с маскарадными костюмами которыми можно развлекаться; пока ты будешь кроить платья вкривь и вкось, а Эллен будет тебя нахваливать и перекраивать их за твоей спиной. Правда, не исключено, что со смертью Эллен для тебя тут все переменится.

– Мама, как ты можешь? – вскипела Кэтрин. – И это после всего, что Эллен сделала для тебя, когда папа умер. Чего доброго, ты еще скажешь, что она все выдумала?

– Нет, детка, не скажу, это чистейшая правда. Хозяйка тогда из меня была никудышная. Видишь ли, я воспитывалась не в хорошей, а в богатой семье. Твои тетки называли меня нуворишкой, потому что я не была приучена варить соленья и солить варенья или что там еще. – Констанс редко острила, и поэтому осталась очень довольна собой. – Зато меня научили ценить силу характера.

– Ну да, пресловутый нахрап, – сказал Томас.

– Хотя бы и так, – отрезала мать.

Томас понимал, что вскоре устыдится, и, пытаясь побороть свою природную бесхребетность, сосредоточился на мысли, что и мать не без греха: чего бы ей не настоять на своем раньше. Кэтрин же вспоминалась только преданность Эллен и как славно жилось им дома, она горестно твердила про себя: «Моя мать – дурная женщина».

Однако и Кэтрин вздохнула свободнее, когда шуршание мотоциклетных шин по гравию дорожки прекратило их чреватый взрывом спор.

– Для меня, – продолжала Констанс, – пока Эллен жива, она и ее нужды будут превыше всего.

Похоже на то, думал Томас, глядя, как мать жестикулирует унизанной кольцами рукой, что не только трусливые мечтатели мира сего рады случаю покрасоваться. Это наблюдение несколько помогло ему восстановить чувство собственного достоинства. Тем не менее, пока женщины занимались гостем, он старался держаться на заднем плане. Так значит, этот щуплый седоусый старикан в очках, похожий на Киплинга, в неуместном одеянии из канареечно-желтой плащевки и есть Джек – непутевый братец Эллен.

– Увы, мистер Гилмор, практически ничего сделать нельзя, – говорила Констанс. – Сестра приходит колоть морфий. Ей, наверное, легче, когда она поспит, ну и…

На старикана ее слова произвели впечатление.

– Скажите пожалуйста, морфий, – закивал он. – Куда только его теперь не суют.

Вот уж не ожидал, что он окажется таким темным, думал Томас, особенно если вспомнить восторженные рассказы Эллен о брате, который «трех к венцу водил и всех в гроб вогнал, да и невенчанных у него было не меньше».

Стягивая с себя непромокаемый костюм, мистер Гилмор повернулся к Кэтрин, и его морщинистое, задубленное морскими ветрами лицо осветилось улыбкой.

– Негоже в этих канареечных одежках к больной идти, еще осерчает, – сказал он и подмигнул.

Если времени хватит, он употребит все свое обаяние, чтобы прибрать к рукам денежки Эллен, осенило Томаса. Его иногда посещали такие внезапные прозрения.

Когда они вошли к Эллен, она как раз пыталась сесть. После сна ее лицо выглядело менее отечным и лихорадочно разгоряченным, косноязычная от наркотиков речь стала более внятной, так что могло показаться, будто она идет на поправку.

– Как жизнь, сеструха? – так приветствовал Эллен мистер Гилмор. – Чего ты меня вызвала, чего такой пожар? Да тебе впору не помирать, а второй раз под венец идти.

Эллен чуть не захлебнулась хохотом, так что Томас не на шутку переполошился. Видно, любое упоминание мистера Гилмора о браке смешило ее до слез.

– Уморил ты меня, Джек Гилмор, – сказала она. – Кто-кто, а ты не меняешься.

– А что мне сделается? – сказал мистер Гилмор, снова вызвав у сестры взрыв смеха.

– Вот ты и повидал мистера Томаса, – сказала Эллен. – Ну, что я тебе говорила, теперь сам видишь, какой он у нас вырос большой и славный?

Мистер Гилмор только хмыкнул в ответ: Томас явно не произвел на него впечатления.

– Ты только послушай, чего они затеяли, – запричитала Эллен. – Слыханное ли дело. Раньше-то кто в солдаты шел – только самые что ни на есть отпетые. Из такой семьи да в солдаты! – фыркнула Эллен.

– А чем плохи солдаты, есть и похуже их, коли на то пошло, – отвечал брат.

– Правда твоя, – с трудом выговорила старуха сквозь разбиравший ее смех. – Моряки – те еще почище солдат будут.

Старик шлепнул себя по ляжке.

– Поддедюлила старая шельма, – зашелся он, от возбуждения и вовсе перестав выбирать слова.

– А как тебе наша мисс Кэтрин глянулась? – спросила Эллен. – Картинка – одно слово?

– От волос до ботинка прямо картинка! – У старика было в запасе немало подобных присказок, почерпнутых из эстрадных программ, которыми развлекали войска в первую мировую войну, и он любил при случае ими щегольнуть.

– Ох, и хват же он был, – говорила Эллен. – Ни одной, бывалоче, не пропустит.

Такую Эллен Томас и Кэтрин не знали. Впрочем, она о них тут же забыла: старики взахлеб обменивались сплетнями и воспоминаниями, поглощенные разговором, который уводил Эллен все дальше от них, делал чужой.

– А Билл Дарретт, выходит, возьми да и женись? – говорила Эллен. – Старый, а дурак.

– Мало сказать – старый дурак, – заливался Джек. – В чем ведь беда – ей еще двадцати не было, а ему шестьдесят шестой пошел. «Все будет путем, Джек», – говорит он мне. Как же – путем. В первую ночь старого дурня кондрашка хватил.

Томаса, хоть он и покатывался от хохота, эта история явно покоробила. Кэтрин, мигом подметив это, изобразила на лице терпимость к человеческим слабостям, имевшую целью продемонстрировать, что она куда ближе к Эллен.

Ей было бы лучше среди своих, подумала Констанс, входя в комнату. Какая в этом законченная ирония.

– Вы, наверное, проголодались за дорогу, мистер Гилмор, – сказала она.

– Нечего тебе людей беспокоить, – прикрикнула Эллен на брата. Она явно разрывалась между такими разными и давними привязанностями.

– Я уверена, что она поправится, а вы, мистер Гилмор? – оживленно говорила Кэтрин, пока они спускались по лестнице.

– Куда там, – ответил старик. – До утра не протянет. Свое отжила, а помирать никому не хочется… Перед смертью многие чудят, только Эллен не из таковских, она свою родню не забудет. – И пронзил хозяев взглядом, дававшим понять, что если они и надеются на наследство, надеждам их сбыться не суждено.

* * *

Однако вера Констанс в крепость семейных уз сильно пошатнулась с приездом Китти, младшей сестры Эллен. Миссис Темпл вылезла из машины, разом робкая и заносчивая, вознамерившись с самого начала стать на равных, не допустить по отношению к себе никакого покровительства. Ее сын Лен, чтобы отвезти мать, на день закрыл свое кафе, отчего оба пребывали в приподнятом настроении и никак не могли переключиться на более минорный лад, требуемый приличиями. Ни роскошная лиса, ни шляпа с вуалеткой не могли скрыть сходства Китти с сестрой – она так же ни с того ни с сего подмигивала, так же надувалась, сдерживая пронзительный хохот, выдававший в ней любительницу балаганных увеселений. Пока они поднимались по лестнице, Китти и ее сын упорно поддерживали светскую беседу.

– Частникам труднее всего.

– Ужасно непривычно видеть такие пустые дороги.

– Какая жалость, что все эти старинные особняки идут с молотка.

– Этим людям только бы день-деньской торчать в кино.

Миссис Темпл, изо всех сил стараясь облагородить свое природное произношение, тем не менее ухитрилась в рекордно короткий срок дать оценку разным событиям. При виде размалеванной Констанс у Китти зародились серьезные сомнения относительно семьи, которая стала для Эллен «как родная», зато Кэтрин, в ее твидовом костюме, с ниткой жемчуга, их в миг рассеяла.

Эллен же, не оставляя никакой почвы для сомнений, дала понять, как она относится к своей разряженной сестре, – приоткрыв один глаз, она тут же закрыла его и отошла ко сну. Она разрешила племяннику подержать ее за руку, пока он бодро говорил:

– Тетя Эллен, да что это вы надумали? Ну да ладно: дело поправимое. Теперь, когда мы здесь, вам сразу полегчает. – Но не успел Лен закончить речь, как Эллен выдернула у него руку, отвернулась к стене и буркнула, что хочет отдохнуть.

– Пока ты, Китти, не пришла, она была веселехонька, – сказал Джек.

Миссис Темпл пропустила его слова мимо ушей. Как неудачно все складывается, думала она, и чего ради Эллен понадобилось жить в прислугах, денег она скопила предостаточно, да ведь разве ее переупрямишь, у нее хоть кол на голове теши, а им теперь торчи здесь и поди догадайся, что тут делать.

– По-моему, сейчас ее лучше оставить одну, – сказала Констанс. – Томас, проводи миссис Темпл в гостиную.

– Уж не знаю, как и быть, – смешалась Китти. – Не хочется вас отягощать, миссис Грэм, я-то знаю, по утрам ведь каждая минута на счету. – И запнулась, залилась краской, испугавшись – не истолкуют ли ее слова как намек на то, что Констанс обходится без прислуги. – Так что мы, пожалуй что, поедем прокатиться, а когда вернемся, глядишь, Эллен и отдохнет и поговорит с нами.

Но Томас твердо решил нести свой крест до конца. Его не пощадили – навалили на него эту неприятную обязанность, когда сердце его разрывалось, но он выполнит ее во что бы то ни стало. Вдобавок, хоть он и не отдавал себе в том отчета, ему доставило бы огромное удовольствие покорить этих людей своей власти, а их простодушный отклик на его горькие излияния помог бы ему преодолеть мучительные сомнения в своей искренности. Томас несколько просчитался, предполагая, что запросто растрогает родню своим панегириком Эллен: ее мужество и стойкость представлялись им заурядным упрямством, ее самобытная речь и повадки, казалось, роняли их, ее удивительно красочные рассказы ничуть их не забавляли; однако Томас обладал недюжинной силой убеждения, особенно если испытывал чувства, которые так умело преподносил своим слушателям, и вскоре растрогал всех троих до глубины души. Это было настоящее представление на манер: «Дамы и господа! Представление начинается – перед вами Эллен!» И он представлял Эллен вдохновенно, с увлечением – особенно ту Эллен, какой он ее знал, какой она бывала только с ним, какую никто другой не понимал. Представление продолжалось: «Помнится мне, миссис Темпл, мы тогда еще под стол пешком ходили…», или: «То ли у меня был особый к ней подход, а может, и не в том дело, только…». Или опять же: «Она даже мне долго не открывалась и – что характерно для Эллен – такой стойкой, думающей только о других, – наказала мне хранить все в тайне…» Он ловко вкрапливал сюда и смешные случаи из жизни Эллен, но неотесанность Эллен обыгрывалась в них очень осторожно, чтобы не обидеть родню.

– Знай вы нашего дядю Альфреда, мистер Гилмор, вы бы поразились, как метко обозвала его Эллен «старым попкой-дураком».

Раз-другой Томаса заносило, он чувствовал, что слушатели перестают его понимать, но тут ему подвернулась фраза, которая всем пришлась по душе.

– Живая связь – вот чем была для нашей семьи Эллен, без нее наша семья бы распалась.

И мистер Гилмор, в котором тоже была сильна лицедейская жилка, дрогнувшим голосом сказал:

– Во-во, живая связь, лучше об нашей Эллен и не скажешь. – Вслед за ним родня подхватила слова Томаса, стала повторять их и так и сяк, – они задали тот самый тон, который требовался.

У Китти от избытка чувств трепыхалась вуалетка, и пожимая Томасу руку, она даже не старалась облагородить свой говор, а сказала почти естественно:

– Кто-кто, а вы ей были настоящий друг. Да, наша Эллен золото, а не человек, смолоду мы с ней вволю погуляли, – и глаза ее заволоклись слезами.

Но самую блистательную победу Томас одержал над Леном. Лен, не столь невежественный и простодушный, как остальные, отнесся к Томасу не без подозрения: с чего бы его сверстнику так разливаться соловьем? Неловкий, скованный Лен в отличных серых фланелевых брюках и ладном спортивного покроя пиджаке являл собой разительный контраст с облаченным в лоснящийся синий парадный костюм дядюшкой Джеком; пока остальные родственники в умилении развесили уши, он серьезно и недоверчиво разглядывал Томаса. Но наконец и его проняло, и пройдя через всю комнату к Томасу, он пожал ему руку.

– Огромное вам спасибо, старина, – сказал он, – за все, что вы сделали для нашей Эллен.

Томас чувствовал себя триумфатором – ему удалось причислить Эллен к лику святых и оправдаться перед собой – значит, какое-то время он может жить спокойно, пока отвращение к себе не перетолкует эту сцену на самый издевательский, оскорбительный лад.

Томасу сильно повезло, что последний член семьи Эллен – ее старшая незамужняя сестра Лотти – его не слышала: ее пронять было бы не так легко. Кстати сказать, никто не заметил, как Лотти появилась в доме, именно потому, что все затаив дыхание слушали хвалебную речь Томаса в честь Эллен. Первой столкнулась с этой сухонькой старушкой с ног до головы в черном Констанс. Она полоскала рот, когда Лотти внезапно возникла в ванной. В самый разгар суматохи Констанс – что было крайне для нее характерно – приспичило полоскать рот. Поначалу она решила, что старушку прислала сиделка, но та сразу представилась:

– Здравствуйте, я мисс Гилмор, Лотти Гилмор, сестра Эллен, – и по ее сдержанно-уважительному тону Констанс поняла, что отныне Лотти возьмет бразды правления в свои руки. А ведь ей куда больше подходит имя Эллен, а Эллен – Лотти, подумала Констанс. – Уж вы, пожалуйста, проведите меня к сестре, – сказала Лотти и сразу же засыпала Констанс вопросами: чем и как болеет сестра, что говорит врач, чем занимается сиделка. Ответ на последний вопрос ее не удовлетворил, и она в знак недовольства пощелкала языком, но в заключение сказала только: – Еще счастье, что все были дома, когда с Эллен эта напасть случилась. Но уж больше мы вас не побеспокоим – раз родня здесь, за ней есть кому ходить.

Констанс с испугом, но и не без злорадства предвкушала, каким ударом для Кэтрин будет появление Лотти.

Когда они вошли к больной, Кэтрин, конечно же, стояла у кровати с грелкой, которую держала, как держат винтовку на караул.

– Это моя дочь, – сказала Констанс.

– Добрый вечер, мисс, – поздоровалась Лотти и, подойдя к Эллен, метавшейся в жару по постели, сказала: – Ну полно, полно, Эллен, что ты так убиваешься, что так растревожилась, это я, Лотти, – и, неодобрительно прищелкивая языком, взбила подушки по-своему. Эллен было очнулась, узнала сестру, и ее лицо просияло блаженной детской улыбкой. – Ишь, как она, болезная, родне-то радуется, – сказала Лотти. – Недаром говорится: семья вместе – и душа на месте.

Но Эллен тут же заерзала по постели, бессвязно забормотала.

– А уж как бедно-то мы жили, – казалось, бормотала она, и Лотти ласково подхватила:

– Правда твоя, голубка, беднее не бывает, да теперь-то что попусту убиваться?

И все же, когда Кэтрин стала наседать на Лотти с просьбой объяснить, что порывается сказать больная, старушонка сказала только:

– Да у нее памороки, мисс, так несет невесть что. Теперь уж ей недолго осталось. А все колготится – умирать не хочет. Она еще смирная, а бывают такие, что с ними и вовсе сладу нет. – И совсем другим, властным тоном добавила: – Уж вы пошлите моего племянника за сиделкой, да и сестре моей передайте, чтобы шла сюда, – и со словами: – А за этим, мисс, я сама пригляжу, – забрала у Кэтрин грелку.

Констанс, Кэтрин и Томас, после того как им дали понять, что их присутствие нежелательно, в ожидании дальнейших событий собрались в холле. Сиделка сообщила им, что конец близок, один раз на верхней площадке показался Джек и попросил коньяку, не уточняя, для кого он нужен. Казалось, Грэмам намекали, что они свое дело сделали и больше не нужны, но вот на площадке показалась Лотти собственной персоной.

– Вы уж поднимитесь, – обратилась она к Констанс. – Эллен зовет.

Когда Констанс вошла в комнату, она увидела, что Эллен вырывается из рук сиделки, по ее полыхающему лицу ручьем катятся слезы; едва Констанс приблизилась к кровати, как Эллен вцепилась в нее и обеими руками притянула к себе.

– Родимая моя, одна ты у меня, – бормотала она.

И отупевшая, бесчувственная Констанс обнимала старуху до тех пор, пока та не отошла…

После смерти Эллен бразды правления снова захватила Лотти. Она помогала сиделке обряжать покойницу, недовольно прищелкивая языком, раскритиковала предложенные полотенца, отправила Лена за гробовщиком, и все это не спуская глаз с Китти и Джека, которые тем временем разбирали «обзавод» Эллен. Констанс и детей снова сослали в холл. Томас и Кэтрин погрузились в воспоминания, жажда вернуть прошлое была настолько жгучей, что они не могли говорить о случившемся. Констанс же оцепенела от ужаса. Ничего хуже и быть не может, думала она. В последние дни, когда ей вдруг открылось, какое безразличие, чуть ли не враждебность к Эллен таились в ней долгие годы, ее утешала мысль, что Эллен отвечает ей тем же. Кто они друг другу в конце концов – всего-навсего две женщины, которым волею судеб пришлось ходить в одной упряжке; от зоркой Эллен, боготворившей детей, наверняка не укрылось ее критическое к ним отношение, а уж этого Эллен никак не могла простить. Теперь, когда эта подпорка, так поддерживавшая ее решимость бежать из дому, рухнула, сомнений быть не могло – Эллен любила ее больше всех, тут она не стала себя обманывать, и пусть, обнимая умирающую, она не испытывала никаких чувств, она понимала, что на ее руках отходит человек, который любил ее так, как никто никогда не будет любить, и что она хладнокровно предаст эту любовь. Едва Эллен умерла, как Констанс, верная себе, первым делом пошла и наново накрасилась. Но румяна лишь подчеркивали желтизну съежившейся кожи, когда она, нервно попыхивая сигаретой, изо всех сил старалась утвердиться в своей решимости: «Я обещала – пока Эллен жива, – повторяла она, – но и только».

Немного погодя Лен вернулся с гробовщиком, малорослым, угодливым субъектом с плохо пригнанной челюстью. Китти спустилась в холл, для такого случая вновь водрузив и лису и вуалетку.

– В каких годах была усопшая? – смиренно осведомился гробовщик.

Всякий вопрос о возрасте повергал Китти в игривое смущенье, и обводя носком туфли узоры на ковре, она ответила:

– Не знаю, как и сказать, лет на десять старше меня. Да, так оно и есть, Эллен на десять лет меня старше.

– Понятно, значит, усопшая средних лет, – говорил гробовщик – воплощенная дипломатия, – пока они поднимались по лестнице. – В таком случае осмелюсь порекомендовать вяз.

Констанс разобрал смех. Дети, в чьих глазах ее авторитет резко возрос – не зря же Эллен призвала ее к себе перед кончиной, как господь призвал Моисея на Синай, – подхватили ее под руки.

– Не надо, родная, – повторяли они, гордые тем, что с ходу распознали истерику. Но Констанс стряхнула их руки.

– Да нет же, мне просто пришло в голову – раз она для нас живая связь, тогда, конечно же, вяз.

Какие-то нотки в материнском голосе насторожили Кэтрин.

Вот оно, на сей раз им не миновать схватки, подумал Томас, едва сестра открыла рот. Но я в ней участвовать не намерен.

– Ну и что? – ледяным голосом сказала Кэтрин. – Да, Эллен была для всех нас живой связью, опорой, без нее бы все распалось.

– Вот именно, – сказала Констанс, – она была для нас опорой, живой связью. Но пора понять – ни живых связей, ни опор больше не будет!

Перевод Л. Беспаловой

Что едят бегемоты*

Она выглядела совсем маленькой около здоровенного грузного бизона, стоявшего за оградой вольера, а тугие рыжие кудри ее по-мальчишечьи стриженной головки явно выигрывали рядом со свалявшимися бурыми патлами на скорбно-вытянутой морде зверя.

– Мал, да удал, – часто повторял Морис; действительно, от ее ладной уверенной фигурки так и веяло решимостью, дерзостью, надежностью своего в доску парня, и перед этим шармом уличного сорванца невозможно было устоять.

– Бедняга! – сказала она бизону. – Забыл прихватить с собой гребенку?

Глаза у нее были до того круглые, что казалось, она вот-вот покажет вам язык.

Покровительственно улыбаясь, Морис погладил седую и короткую – по моде первой мировой войны – щеточку усов.

– А как насчет парочки раундов с ним на ринге? – спросил он посмеиваясь.

– Ну и что! Не откажусь! – И она стрельнула в него забавным, глаза в глаза, взглядом.

С мужчинами она выступала только в двух ролях – лихой девчонки и настоящего друга, да и те были похожи, разве что «настоящий друг» все понимал без слов и умел пить не пьянея.

– Господи! – расхохотался Морис. – С тебя станется! Ничем не испугаешь.

Его восхищение было совершенно искренним: несмотря на подчеркнуто мужественную внешность, он был от природы боязлив и тянулся ко всему жестокому. Ощупав сейчас одобрительным взглядом ее изящные плечи и крепенькие груди, он почувствовал себя на редкость сильным и умилился. И все-таки ему не давало покоя, что он топчется на месте со своими планами. Правда, целых два месяца он ни гроша не платил ей за пансион, а она дала ему деньги под два чека и глазом не моргнула, когда банк вернул их с пометой «счет закрыт». Но ведь ему как-никак уже пятьдесят пять, и пора обосноваться попрочнее. По утрам у него противно кружилась голова, и сердце, которое даже мысленно он называл не иначе, как «старым мотором», вдруг давало перебои, если приходилось взбираться по лестнице. С этими-то делами стать в пансионе совладельцем (так он окрестил узаконенную возможность пускать в ход ее деньги), да еще вдоволь иметь на карманные расходы было бы куда как неплохо. Эрлз-Корт, конечно, не бог весть какой район, тем более что в свое время он недолго квартировал на Кларджес-стрит. Теперь-то Морису казалось, он жил там годами, и становилось стыдно, что он так опустился, но ведь до Эрлз-Корт пришлось мыкаться в дырах куда хуже, и нос воротить сейчас не стоило. Он был измотан своими затеями, постоянным враньем, жульническими сделками, стал плохо спать, сдавали нервы.

И временные неудачи понуждали его торопить события.

– Приятно смотреть, как ты радуешься, Грета, – начал он. – Надо жить в свое удовольствие, пока молода. Ведь черт знает, сколько тебе приходится работать! И в детстве ты хлебнула лиха, и теперь этот дом висит на шее. Даже для твоих широких плечиков многовато. – И он рассмеялся.

Грета вздернула подбородок.

– Ничего! Я своего не упустила. В молодости можно повеселиться всласть и без денег.

– Знаю, – ответил Морис, улыбнувшись, словно речь шла об игре в «классики» на задворках. – Такие, как ты, носа не вешают. Этого у вас не отнять! И все равно, – он вздохнул, – я бы многое отдал, чтобы встретить тебя пораньше, когда у меня еще водились деньжата. Не знала бы никаких забот.

Грета решила пока оставить его слова без внимания и принялась разглядывать ярко-красного ибиса, вышагивающего в прудике.

– Повезло тебе, птичка, – сказала она, – что не ощипали на шляпку.

У нее был своеобразный юмор, который завсегдатаи пивной на их улице называли «эти чертовы Гретины шуточки».

– А что касается «деньжат», – продолжала она чуть погодя, и ее манчестерский выговор проступил заметнее, – то единственная моя забота – это ты, Морис Легг. Вот так-то!

От жалости к себе и сдерживаемой злости лоб у Мориса покрылся потом, и он промокнул его шелковым платком, который носил в манжете – «старая офицерская привычка», не упускал он случая объяснить. Перед его глазами одна за другой промелькнули две картины. На первой – молодой, красивый и беспечный лейтенант в отставке, кандидат в клуб «Арлекины», которому биржевые маклеры предлагали работу на две тысячи фунтов в год за одни только светские связи. На другой – старый, усталый, но все еще красивый мужчина, несомненный джентльмен, пусть жизнь и толкала его на сомнительные делишки, – и этот-то человек сносил тычки и насмешки от какой-то грубой плебейки, которую лейтенант не удостоил бы и взглядом. «Взгляните, вот портрет и вот другой», – зазвучал голос за кадром, и на глаза навернулись слезы. К старости действительность часто представала перед ним как на экране. Тут не было ничего удивительного, поскольку его дни проходили словно в многоцветном балаганном чаду. Он кочевал из ресторана в ресторан, из бара в бар и, сочиняя на ходу правдоподобные истории, старался обстряпать какую-нибудь запутанную сделку или, на крайний случай, выцыганить рюмочку у в стельку пьяного, расчувствовавшегося янки или австралийца. В перерывах между этой «работой» он смотрел кино, читал у газовой горелки в своей конуре дешевые детективы и продумывал крупные пари, на которые все равно не было денег. Прошлое, настоящее и будущее, истина и ложь проплывали перед ним в коротких, ярких, живых сценках и тут же тонули в тумане внутренних тревог, воображаемого величия и слезливых сожалений. Но за всем этим таилась крепкая сердцевина – решимость выжить. Она-то и заставила его сейчас проглотить издевки Греты и перевести разговор на буйволов.

– Ты, верно, думаешь, какие симпатичные и добродушные зверюги. Правильно? – спросил он.

Грета кивнула, глядя на большущие коровьи глаза и красиво изогнутые рога.

– Ошибаешься, – сказал Морис. – В жизни не забуду деревушку под Найроби, когда по ней промчалось стадо буйволов. Жуткое зрелище! Мы там были с Гарри Брандом, и я сроду не видел, чтобы человек так побледнел. «Спаси нас бог, Морис, – говорит. – Давай закругляться – и назад». Смешно, в общем-то, потому что не парень был, а прямо боров. Да ты его, наверно, помнишь.

Грета отрицательно покачала головой.

– Ну, припомни! Огромный такой, с багровой физиономией. Мы с ним столкнулись как-то вечером у ресторана «Плаза».

Грета в недоумении морщила лоб.

– Ну как же! – продолжал настаивать Морис, но, подумав, добавил: – Постой-ка! Ты, пожалуй, права. Я же тогда был с Долли. – И очень довольный, что все выяснилось, он с новым пылом вернулся к рассказу о Кении.

Грета жадно слушала его истории. Деловая хватка и природная жесткость оберегали ее от бредовых финансовых затей Мориса, но стоило ему заговорить о своих подвигах, в ней откуда ни возьмись появлялась детская доверчивость и восхищение. Ей льстило, что он джентльмен и повидал мир, мир, приоткрывавшийся с каждым днем их близости все больше. В рассказах Мориса она ощущала (даже не сознавая, насколько права) ту жизненную правду, которую недодавали ей кинофильмы. Отступления, перескакивания с одного на другое и нудные уточнения, как ни странно, не утомляли слушателей, а наоборот, заглушали все их сомнения, придавали шероховатость и подлинность его искусству. Благодаря им Грета становилась как бы участницей захватывающих приключений и получала огромное удовольствие. Ведь еще чуть-чуть, и она бы встретила около «Плазы» Гарри Бранда. Морису эти отступления тоже приносили покой и так необходимую ему веру в себя. За долгие годы он столько всего нарассказывал, быль и небыль так переплелись, что когда он подкреплял новую басню полузабытой старой, казалось, где-то в этой мешанине есть и доля истины.

Когда они подходили к хищникам, Морис почувствовал, как уверенность к нему возвращается. Теперь он не спасует ни перед какой аудиторией. И аудитория подвернулась: у клетки с уссурийским тигром стоял пожилой человек, по виду юрист, с супругой и женщина из рабочих с двумя детишками. Морис заговорил с Гретой громко, чтобы слышали все.

– Уссурийский тигр, – сказал он. – Подарочек от русских, не самых близких наших друзей. Но зверюга хорош! Лично мне с такими иметь дело не доводилось, да оно и к лучшему. С такими шутки плохи. Как вы думаете? – спросил он юриста.