Текст книги "Рассказы"

Автор книги: Энгус Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

– Да, да! Вероятно, – ответил тот смущаясь.

– Нет, не доводилось, – продолжал Морис, не желая приписывать себе лишних заслуг. – Но с его братцем из Индии я сталкивался. Тот, правда, мелковат против этого. А все эти истории о тиграх-людоедах – сплошная чушь! Тигр не притронется к человечине, разве что совсем одряхлеет и не сможет кормиться в джунглях.

– Слушай, Билли! – сказала женщина сыну.

– А чего стоят облавы на тигров в честь всяких важных господ! Ведь просто смешно, если разобраться. Бедняги еле на ногах держатся от старости. Так что, если тебя пригласят поохотиться на тигра, – сказал он мальчугану, – ты не отказывайся. Привезешь матери отличный половичок.

– Понял, Билли? – спросила женщина. – Учти, что сказал этот джентльмен. – И все рассмеялись.

Грета очень гордилась Морисом. Несмотря на морщины и мешки под глазами, он был прямо красавцем, а рука, сжимавшая прут ограды, казалась такой сильной и мужественной, что ей до смерти хотелось взять ее и погладить. Но он без конца твердил, что «лизаться на людях не принято», и она вовремя сдержалась. Богатея и пробиваясь наверх, Грета стремилась набраться ума и хватала знания на лету, а явную пользу от своих отношений с Морисом видела в том, что он мог многому ее научить. Она уже не скидывала под ресторанным столиком туфли и не оттопыривала мизинец. Она не выходила из дому без перчаток – взгляды на хорошие манеры сложились у Мориса еще в молодости, – но и не дула в них теперь, когда снимала. Откуда ей было знать, что уже больше пятнадцати лет он не общается с мало-мальски приличными людьми, зато можно было без зазрения совести ввертывать поговорочки, вроде любимой – «а это мне плюнуть и растереть», которая вызывала у Мориса лишь улыбку. Если он заигрывал с официантками, она, случалось, ревновала, и тогда он корил ее за провинциальность, да и сама Грета была готова все ему простить, когда, просматривая меню, он поправлял галстук с эмблемой закрытой школы или, делая заказ, называл ее «леди».

Смотритель нес мимо клетки поганое ведро, и Морис спросил, какой из львов тут самый крупный и сколько мяса в день съедает черный леопард. Смотритель был старой выучки и барский тон Мориса встретил спокойнее, чем нынче повелось. Вскоре их отвели в заднее помещение – поглядеть, как по мостику пройдет в свою клетку пума. Грета прямо зашлась от гордости, увидав, с какой почтительностью смотритель принял от Мориса на чай, а прощаясь с честной компанией, она испробовала свою новую очаровательную улыбку и легкий поклон. Ее даже не рассердило, что он дал детям по монетке, хотя она терпеть не могла сорить деньгами.

После львов Морис лет на десять помолодел. Его всегда тянуло к диким зверям, с ними он ощущал свою власть, чего не давало ему общение с людьми, и в душе у него забродила смесь мальчишеских переживаний и подлинной радости от звериной стати и расцветки. Последнее время светлые минуты выпадали ему только в суете деловых затей и треволнений, и сейчас он расправил плечи, ожил. Он погладил нежную мордочку канадского оленя, сунувшегося сквозь решетку за подачкой. И его, конечно, покоробило, что Грета с бесцеремонностью сорванца щелкнула оленя по носу. Однако ему было слишком хорошо, чтобы выговаривать ей за невоспитанность. Для нее дикие звери были чуждыми и опасными тварями, а когда их надежно прятали в клетках зоопарка или бродячего цирка, становились лишь мишенью для насмешек.

Но мысли Греты были заняты совсем не зверьми, их занимал Морис. Она редко испытывала к нему такое влечение, и ей было неприятно, что его много раз чиненные и чищенные брюки лоснятся на солнце. Знала она также бедственное состояние его потертого второго костюма и скудного нижнего белья, сваленного в комоде вперемешку с важными по виду документами, деловыми письмами, неоплаченными счетами и квитанциями из ломбарда – знала слишком хорошо, так как, пытаясь найти хоть что-нибудь ценное, безуспешно перерыла его комнату в те первые недели, когда перестала получать плату. Деньги ему, ясное дело, Грета доверить не могла – в делах он не соображал, но раз уж он с ней, надо, чтобы он выглядел поприличнее. И она решила купить ему новую экипировку. В последние годы пансион процветал, и можно было позволить себе кое-какие траты, почти не трогая банковский счет, являвшийся для нее символом респектабельности. Практическая трезвость появилась у Греты в шестнадцать лет, когда она пошла работать официанткой. У Мориса же ее вообще не было, так что тут они не могли тягаться. Трезвее его смотря на жизнь, она куда яснее представляла себе, что ей нужно, а что нет. Мужчина ей, конечно, нужен, и пусть он на двадцать лет старше – что-что, а опыт она ценила. Но накрепко связать свою жизнь с человеком, который возьмет и разбазарит ее деньги, – это ей уж точно ни к чему, как ни к чему, видимо, станет и сам Морис, когда ему перевалит за шестьдесят. Нет, ее денег ему не видать, а вот костюм пусть получит.

Благосклонные мысли Греты, нахлынувшее на нее влечение передались Морису, и он почувствовал себя на седьмом небе. Чаевые разлетались направо и налево, когда они кормили со скал морских львов – красивые, увесистые животные плюхались в воду у ног Греты, а она визжала и прыгала, словно дитя; и когда потчевали медом бурого медведя – она еще крикнула «кому медведь на ухо наступил?», а Морис покровительственно улыбнулся; и когда, такой беззаботный, он стоял с осмотрительно выбранной змеей, обернувшейся вокруг его руки! Около мартышек их восторги поутихли – оба ханжески неодобрительно относились к развязному поведению. А инцидент у клетки с паукообразными обезьянами испортил им настроение вконец. Когда они весело смеялись над зверьками – те выхватывали хлеб и улепетывали, одинаково ловко цепляясь руками, ногами и хвостом – к клетке подошла молодая пара. В принципе Грета не любила фиглярство, а длинный серый балахон на девушке и вельветовый костюм с сумкой через плечо у парня выглядели диковато. Но молодые люди, студенты театральной академии, сейчас «играли». И их напускное глубокомыслие и прекрасно поставленные голоса произвели на нее впечатление.

– Как божественно они движутся! – заявила девушка. – Словно привидения.

– Самое интересное, что у них выработались приспособленные для хватания хвосты, – изрек молодой человек и, заметив, что Грета на него смотрит, улыбнулся застенчивой улыбкой, которую отрабатывал для роли Освальда в «Привидениях» Ибсена. Совершенно сраженная Грета улыбнулась в ответ. Морис что-то громко сказал, но она лишь с раздражением нахмурилась, а молодой человек снова взял слово.

– Вообще-то это гиббоны. Во всяком случае, я так считаю. – И он опять застенчиво улыбнулся. – Но в придачу к цепким рукам и ногам у них выработались приспособленные для хватания хвосты. Это полностью подтверждает теорию Ламарка.

– Ну и проблемки тебя интересуют, дорогой! – заметила девушка.

Грета на нее ужасно разозлилась.

– Всегда чему-нибудь можно научиться, – сказала она, улыбнувшись молодому человеку. – Если слушать внимательно.

– Пойдем отсюда, – нетерпеливо сказал Морис. – Не торчать же весь день около этих дурацких обезьян!

Но Грета двинулась за ним не сразу.

Надувшись друг на друга, они некоторое время разглядывали уродливую, приплюснутую морду бабуина.

– Какого дьявола тебе понадобилось кокетничать с этой немытой длинноволосой образиной? – сказал Морис. – Не понимаю, зачем?

– А затем! – Грета обычно огрызалась, как собака, когда бывала недовольна. – Затем, что я не прочь поучиться и у других.

– Долгая же тебе предстоит учеба!

– Что ж, премного благодарна тебе за уроки! – повысила она голос. – А ты разве не благодарен? Небось знаешь, во что они мне обходятся.

Глаза Мориса потемнели от гнева.

– Что ты имеешь в виду?

– Твой долг за два месяца, Морис Легг. Вот что я имею в виду.

Он вскинул руку, будто намереваясь ее ударить.

– Не подходи! – заорала она, отбегая.

Какая-то пожилая женщина оглянулась на них.

– Сегодня же выеду из твоей ночлежки. Чек получишь утром.

– Получить-то я получу, – сказала Грета. – Да к концу недели он вернется неоплаченным.

– Такая-растакая! – крикнул Морис одно из своих любимых словечек. Он весь дрожал, но, несмотря на гнев, уже видел, как рушатся его планы. Всему теперь конец: ночь на улице в таком возрасте с легкостью его доконает. Огромным усилием воли он взял себя в руки.

– Боже, ну и идиоты мы! – сказал он.

Грета следила за этой капитуляцией с искренней жалостью и еще раз дала себе зарок позаботиться о нем. Но прежде следовало его, как всякого мужчину, проучить, наказать, словно избалованного мальчишку. Она припомнила совет из любимого журнала для женщин: «Он будет вас ценить, если вы сами себя цените, и здесь важно себя поставить и не продешевить». Правда, в журнале обсуждалась несколько иная ситуация, но совет вроде бы был хорош.

– Нет уж, Морис! – заявила она. – С меня хватит! Останемся друзьями, если хочешь, но табачок врозь.

Очень довольная этими словами, она твердой походкой, бодро и независимо зашагала мимо пеликанов и прочих пернатых к подземному переходу. Морис тупо постоял с минуту и бросился вдогонку. Он увидел ее в дальнем конце перехода и стал звать: «Грета! Грета!» – пока в тоннеле не забилось эхо. Сердце тяжело стучало, ноги налились свинцом. Заметив на стене метку уровня воды при наводнениях, он подумал: хорошо бы утонуть. Грета ждала его.

– Извини, малыш, – пробормотал он. – Я виноват.

– Ладно! – ответила она, играя «настоящего друга». – Замнем.

И они медленно пошли по переходу назад, к кафе.

За чаем они оба вели себя, как дети на пикнике: смеялись и шутили, выветривая из памяти недавнюю перепалку. Грета твердо решила вернуть Морису хорошее настроение. Она чувствовала себя хозяйкой положения, и ей хотелось, чтобы он забыл происшествие, которое выявило ее власть. А поскольку он с большим удовольствием дразнил ее за «волчий аппетит», она до тошноты объедалась бутербродами и булочками. «Ненасытная утроба», – сказал он, улыбнувшись, когда она взяла себе вторую порцию салата. Он совсем расчувствовался: что бы с ним сталось, если бы не ее великодушие, – нет, пусть она и не леди, но сердце у нее золотое. И снова бодрый и цепкий, он стал раздумывать, как же все-таки подъехать к ней со своим планом.

– Взглянем на слонов – и домой? – предложил он.

Когда они снова шли по переходу, Грета размышляла, какие все мужчины одинаковые – просто дети, честное слово, и даже замурлыкала при мысли, что видит Мориса насквозь. У бассейна, на берегу которого нутрии с оранжевыми клыками чистили свои усы, она запела: «Бог знает, за что, люблю я его. Он мой, этот парень. Он мой!»

– А вон знаменитые ондатровые шубки. – Морис показал на огромных мокрых крыс с грубым игольчатым мехом.

– Ну да. Так я и поверила! – усомнилась Грета. И оба были рады, когда Морису удалось убедить ее: он радовался, что она забавная и невежественная плутовка, она – что он уйму всего знает.

– Ты только погляди, какие у них зубы, – воскликнула она. – Мне теперь и даром не надо такую шубу.

Потом они разглядывали выдру, которая неустанным, безумным волчком кружилась по бассейну, стараясь пробить в бетонной стене выход к морю.

– Ишь, как скребет, – сказала Грета. – Можно подумать, на волю хочет! – И они посмеялись над суетой животного.

Когда дошли до бегемотов, Морис попросил пустить их на внутреннюю территорию. Служителя, совсем молодого кокни, манеры Мориса не проняли.

– Мы туда не пускаем, – объяснил он. – Да там и нет ничего такого. Отсюда все видать.

– И тем не менее, – сказал Морис. – Я хочу, чтобы леди там побывала.

– Хорошо, начальник, – сказал парень, подмигивая Грете. – Но свою девушку я бы туда не повел.

И верно, вблизи там оказалось на редкость неприятно. От мутной воды шел горячий пар, издававший гнуснейший запах, края бассейна покрывала скользкая слизь. Огромные черные туши время от времени переворачивались, гоняя по коричневой воде клочья пены, и над поверхностью показывались и исчезали злобные выпученные глазки. Морис протянул служителю полкроны.

– Да ладно, – сказал тот. – Оставьте их при себе. Мне тут платят.

По липкому полу было трудно идти, и Морис, измотанный событиями дня, поскользнулся, но служитель не дал ему упасть, вовремя подхватив под руку. Выпрямляясь, Морис заметил, как Грета перекинулась с парнем ироническим взглядом. И тут вынырнул бегемот и пустил фонтан из больших розовых ноздрей. По костюму Мориса расползлись грязные пятна.

– Сожалею, – сказал парень.

Но Грета попросила его не тревожиться.

– Костюм все равно старенький, – объяснила она. – Я ему завтра куплю другой.

У Мориса от бешенства перехватило дыхание, помутилось в глазах. Он взял ее за бедра – еще мгновение, и она полетела бы в дымящуюся жижу, но тут он сообразил, что совсем не представляет, чем все это может кончиться. Бегемоты не плотоядные, это он знал, но, перепугавшись или озлившись, они, чего доброго, еще раздавят ее, а тогда, подумал он с мрачной радостью, ему тоже – конец. Если же они не тронут Грету, то, считай, погорели все его планы. В отчаянии он отпустил ее. Снова пришлось сдержать себя.

А Грета очень удивилась, почувствовав его руки.

Чудные они, эти мужчины, подумала она, только решишь, что ты их раскусила, как они выкидывают что-нибудь новенькое. Ведь Морис столько раз просил ее не нежничать на людях! По правде говоря, она была растрогана, но решила сделать вид, будто ничего не случилось. Так оно будет умнее. И подняв широко раскрытые глаза, она по-детски спросила:

– Милый, а что едят бегемоты?

Перевод М. Зинде

То ли карта набекрень?*

Понимаете, некоторые живут, как будто им не важно, зачем мы тут и для чего все это, но я не такой. Я хочу добраться до Правды. Это, конечно, нелегко, потому что многие думают, будто они ее знают, только если они и знают, то никому не рассказывают. Все равно как правительство. Тоже полно секретов, а чем они там занимаются – нам неизвестно. Но вот насчет этой, другой Правды – важной то есть, ну вроде той, которую религии будто бы знают, тут я думаю самое главное – это все время о ней беспокоиться и твердо решить, что ты ее найдешь. Я, по крайней мере, так понимаю. А теперь я познакомился с Хагетом и с Шарагой и думаю, тут мне повезет, потому что Хагет – вроде как философ и еще мистик. Только он молодой совсем, вроде меня.

Эти прислали мне на день рождения посылку. Но я к ним не вернусь. Разве только придется, а то еще, пожалуй, убью ее, – понимаете? – я спокойно могу, потому что я свою силу не мерил. Так я не очень высокий, среднего роста, но сложен как надо. Мог бы пойти в натурщики, если бы захотел. Меня сколько художников приглашало – некоторые, конечно, со своим интересом, но большинство без булды. Они бы рады были меня заполучить, потому что у меня пропорции: не просто там здоровый, сильный – все эти мускулы в жир превращаются. И платят хорошо; но это еще не всякий выдержит, потому что работа у натурщика утомительная; а я бы смог, если бы захотел, я свою силу не мерил. Только не нужна мне такая работа, потому что я, может, сам буду художником, а тогда это нехорошо, если ты раньше был натурщиком. Я, по крайней мере, так понимаю. Что-то не слышно, чтоб из натурщиков выходили художники. Натурщики по большей части – обыкновенные сачки.

А я, пожалуй, и мог бы стать художником. У меня чувство цвета. Но я себя пока еще не нашел. Вот что мне сейчас надо – найти, что там действительно есть, из чего там сделано это существо, которое зовут Кенни Мартином. (Так-то я вообще в порядке, это ясно – не только сложение, про что я говорил, а все – рот, глаза. При такой внешности я могу добиться почти всего, чего хочу.) «Существо, которое зовут Кенни Мартином» – вроде того, как в романах пишут, – понимаете, это дело более тонкое. Я такие вещи замечаю. Так что я, может, и писателем мог бы стать. Но сперва мне надо себя найти. А это значит – копнуть поглубже. Конечно, тут много чего и с сексом связано. Я почти всего могу добиться, чего хочу, только вот чего хочу – не знаю. Понимаете, это вроде как я читал: «Личность есть тонкое равновесие между телесным и духовным. И равновесие между мужским и женским в каждой личности также является весьма тонким», – или что-то в этом роде. Это из книги, которую я купил у букиниста, – «Равновесие бытия» Джеймса Уайтуэя. А может, из Хэвлока Эллиса – тоже читал – расстройства и всякое такое. Да я и сам все это знаю. Вроде как у тебя женщина, которой ты нравишься, а она не соглашается, если ты не носишь какого-то там особенного пояса или носков. Или, скажем, малый, который наряжается горничной. Я эти дела знаю, только не говорю, по своему опыту или нет. Никогда не признаюсь. Жизнь этому учит – такая, какую я веду, – никогда ни в чем не признаваться. Пускай другой сам говорит, а если вопросы задает, которые тебе не нравятся, просто гляди на него. Только в это надо всю свою силу вкладывать. Тут все дело в Силе Воли: либо ты сдаешься, либо он. У меня всегда он сдается. В общем, я не говорю, что я знаю по собственному опыту – в смысле подробностей.

Я часто не работаю, потому что работа, которую предлагают, ни к чему стоящему не ведет, и еще потому, что хочу быть свободным, пока себя не найду. Ну а спать где-то надо, так ведь? Больше я ничего не говорю. (Когда ответишь так да еще улыбнешься кривовато, это людей интригует – понимаете, тайна, а на тайну они покупаются как ненормальные.) Короче, по собственному опыту или нет, а я их всех знаю – и проституток, и котов, и прочих. Только я среди них застревать не намерен: во мне есть что-то крупное, и я еще себя покажу, когда найду себя.

А все-таки этот мир зевать не дает, потому что в этом мире надо поворачиваться поживее. Вроде того, как проститутке надо поворачиваться поживее, если она жить хочет. А потом еще я читал, что преступники и художники заодно, потому что против них ополчается общество. Это было как-то в «Пикчер пост». Вроде Рембо. В Фулхеме жил один парень, который читал мне стихи Рембо. Души проклятых или что-то вроде, потому что искусство – это значит, ты должен страдать. Хагет говорит, что Рембо познал себя и тогда завязал со стихами. Рванул за большими деньгами и нажился. Работорговля или что-то вроде. Многие художники – садисты, понимаете? Но Хагет говорит, что Рембо вообще-то так себе. Он говорит, что настоящий гений – это Сила Воли. А все это искусство и страдания – колеса, Хагет говорит. (Я не люблю, когда Хагет говорит такие слова —…колеса и прочее. Интеллигенты многие так говорят – на… то да в… это – только так говорят, как будто боятся, что слова их укусят. Когда они это заводят, я просто гляжу на них. Они быстро кончают. Но Хагет не такой. Если он говорит, он говорит всерьез. Но слова эти все равно употребляет – на… и прочее. Не знаю зачем.) В общем, как-то раз Рембо сидел в кафе с поэтами и остальными, извращенцев среди них много было, парень, который мне рассказывал, сам такой. А он вдруг как схватит нож и ножом этих остальных по пальцам. Прямо на столе.

И со мной так бывает. Вдруг заведусь, особенно если кто меня заденет. Я не прощаю, я этого не признаю. В школе я чуть не убил одного. С этого и начались мои неприятности. Есть на свете четыре или пять человек, которым бы я с удовольствием выпустил кишки. Вроде того, что я про мачеху говорил. Если бы вернулся туда, то, пожалуй, и ее бы убил, потому что могу завестись, а я свою силу не мерил. Так что зря они мне шлют подарки ко дню рождения. Теперь они там прилично зарабатывают, а прислали всего пять фунтов. Не то что я их попрекаю. Только все равно уходят они не на то, на что бы им хотелось. На стрижку и тому подобное. И бутылка хорошей штуки – она волос не сушит – понимаете, потому что от спирту они секутся, а эта дает тон без всякой краски. «Пур лез ом»^[27] называется.

Так вот, я говорю, они в меня не верят. Считают меня обыкновенным сачком, если не похуже. Но я не огорчаюсь. Они еще увидят. Я просто ищу себя, и все. Если бы мать жива была, она бы поняла. Она следила, чтобы я как следует говорил, – говорю я хорошим языком, понимаете, а вот писать мне тяжелее. Конечно, если окажется, что я стану поэтом, это дело другое, потому что тут не писание, а слова – ну, что ли, сила в них должна быть. Поэзия – это как живопись словами. Так я понимаю. Она меня повела к психологу, потому что я завелся и чуть не убил того малого. Но потом она умерла, а он ни в каких психологов не верил. А потом женился на этой суке. Психолог сказал, что я должен найти себя, – так, кажется. Я не очень хорошо помню. Все равно у меня умственный показатель был низкий, и в армии то же самое. Я раньше огорчался, но Хагет говорит, все это колеса. И что я в школе не очень успевал – тоже.

Понимаете, я пытаюсь выяснить, к чему все это. Потому что если так посмотреть, то хорошего вроде мало. Но я всегда знал, что какой-то смысл есть в этом, в смысле – в жизни и вообще. Не религия, заметьте. Раньше я тоже так думал и много ходил по разным церквам. Потому что они с мачехой про это знать не хотят. Машина, кино, довоенные танцы. Больше они ни о чем не думают – кроме секса, конечно. Я завожусь, когда про это думаю. Крису – это сыну своему – купили мотороллер за то, что он стипендию получил в педагогическом училище. Не скажу, чтобы я ему желал на нем разбиться, но около того. В общем, раз они в религию и прочее не верят, я думал, что-то в ней должно быть. Мать всегда ходила на рождество и на пасху. (Я иногда думаю, не было ли там какой хитрой истории с моим происхождением. Я знаю, матери с ним никогда не хотелось. И я бы ее не винил, если бы это был кто-то другой. Я бы рад был, хотя незаконным сыном называться – тоже не подарок. И еще это много чего объяснило бы – например, почему я не как все.) И я ходил по разным церквам – много есть таких, про которые никто толком не знает, вроде тех, которые называют себя Святыми наших дней^[28], и тому подобное. Ходил и к Мраморной арке^[29] слушать. Но чего хотел, не нашел. Похоже, как Хагет говорит, они знают только часть, а делают вид, что все. Само собой понятно, что где-то вся Правда должна быть. В общем, говорили они не совсем про то, чего я ждал. Понимаете, это вроде того, когда я хочу отшить кого-нибудь, я говорю: «Вы не в моем вкусе, но все равно спасибо». Больше было в одной книге, которую я купил: «Треугольник света. Исследование мистицизма» Дж.-Г. Партриджа, доктора фил. наук. То есть сколько я смог из нее одолеть. Там давался, понимаете, Внутренний смысл. Но Хагет говорит, что никогда про эту книгу не слышал, а идея ему не особенно нравится – может, в ней и правда ничего особенного, мне всего семнадцать было, когда я эту книгу покупал.

Хагет пишет книгу, которая много сделает для открытия Правды, но на нее уйдут годы, потому что он берет не только религию, но и философию. Так что он работает в этом пароходстве, но у него стихи печатают, и последователей вон сколько – называются Шарагой. Правда и Реальность – люди уже тысячи лет над этим бьются. Что реально? Аристотель говорит – то, что мы видим, а Платон говорит – то, чего мы не можем видеть, то, что вроде за вещами. Я читал об этом в дайджесте. А Сократ сказал: «Познай самого себя». Но Хагет говорит, главное – Воля. Мы должны воспитать нового человека с настоящей Силой Воли. А без Силы Воли большим человеком не станешь.

Конечно, я мог бы найти работу с перспективами, но что толку? Тоже мне – вон они все в метро и в автобусах; может, у них и дом будет в пригороде, и машина, и жена, и дети, но когда они все это наживут, они по большей части тут же загибаются. Не будь безликим человеком, Хагет говорит. Это он их так называет. Нам некогда – моему поколению. А потом мне нужно свободное время, чтобы думать и искать себя. Так что по большей части я устраиваюсь ненадолго – грузить там что-нибудь в фургоны (но я не очень сильный), или швейцаром, или на фабрику мороженого, или официантом. И комнату часто меняю. Мы непоседы, нам некогда. А иногда ночую где придется, но это, ну, что ли, не всегда мне по вкусу, хотя все-таки компания, а то одному мне бывает тоскливо. Но все равно надо иметь волю, чтобы переносить одиночество, если хочешь чего-то добиться. Иногда у меня и комната отдельная, и на работу еще не устроился, как теперь вот, и это самое лучшее.

Конечно, успех может прийти внезапно – вроде этой карты, которую я видел на днях, на ней показаны все клады, найденные в Англии (страну я плохо знаю – только что исправительная школа была на Йоркширских пустошах), или еще не востребованные наследства, можно получить их список, если попросить. С моей фигурой и ногами можно было бы стать танцовщиком; я бы и петь мог, только курить не могу бросить. У Элвиса Пресли вон сколько машин, а Томми Стил начинал в скифле^[30] вроде того, что играет в кафе, где я сижу всегда. (Научаешься растягивать свою чашку кофе.) Или возьмите открытия Кэрол Левис – все они молодые, но это несерьезно. Традиционные занятия серьезнее. Но вообще-то я не особенно предаюсь таким мечтам, потому что, если собираешься думать о Правде, голова должна быть ясной – и это только сачки мечтают выиграть миллион в тотализатор или с ходу сделаться Джонни Рэями.

И все-таки мне повезло, что я познакомился с Шарагой. Сьюзен – учительница. Мы разговорились в итальянском кафе, а она тогда была подругой Реджа – он второй после Хагета. Я думаю, ему самому хотелось бы быть главным, но Хагет – гений, а он нет. Редж верит в Силу, а Гуманизм, говорит, к такой-то бабушке: если нужно ликвидировать миллионы человек – какая важность? Большинство людей все равно не живет, а Хагет верит в Силу и Руководство – но для Возрождения Мира. Так что они часто ссорятся. Поначалу Редж смотрел на меня косо – понимаете, ясно было, что я нравлюсь Сьюзен, но теперь у него другая девушка, Роза, которая работает машинисткой. Сам Редж не особенно работает. А потом, понимаете, они по большей части (в смысле мужчины) одеваются очень плохо: грязные фланелевые брюки – я бы сроду не надел – и пиджаки (кто теперь носит пиджаки?) и стригутся бог знает где, если вообще стригутся – частью потому, что слишком заняты мыслями и разговорами, частью – боятся, как бы их не заподозрили в наклонностях, но главное – буржуазного ничего не любят (один только Хагет говорит Сьюзен: «Чушь», когда она называет что-то буржуазным). Ну и при том, как я одет, – понимаете, когда есть деньги, я покупаю джинсы и свитеры в одном месте, где делают специально на вас (так что больше ни на ком такого не увидишь), а стригусь у Рэймонда, 15 шиллингов с «Пур лез омом», и джинсы у меня тугие, потому что у меня хорошие ноги. Ну и, понимаете, Шарага думала, то ли я шустрю чего-то (а чего у них есть терять-то?), то ли я с наклонностями (Шарага решительно против таких, но Сьюзен могла бы их успокоить насчет этого), или вожу компанию с пижонами (а я всегда один). Так что сначала они отнеслись не очень доброжелательно (кроме Сьюзен – а женщины в Шараге мало значат), но я подумал: раз уж может случиться так, что я стану художником или писателем, мне с ними повезло (ведь даже Хагет говорит, что в Англии трудно прорваться в круг художников и писателей), а потом говорили они как раз о том, что мне нужно, – понимаете, о Правде, и Силе Воли, и Гении, особенно Хагет, а вообще мне бывает одиноко. Так что когда я был с Сьюзен и мы были с Шарагой, я не говорил, только слушал. Это тоже такой прием: если кого-то или чего-то хочешь, ничего не говори – понимаете, это вроде таинственно, а я говорил уже, люди тайну любят. А еще в Шараге – даже Хагет – любят слушателей. Но самое главное, я хотел слушать, мне нужно это знать, если хочу найти себя, а образование, понимаете, у меня не очень, так что слушать приходится как следует. Сначала не думаю, чтоб Хагет меня замечал. Но один раз Редж завел, что, может быть, нет никакого Разума, никакой Правды – лишь бы просто поумничать. Хагет на него разозлился за это. Тогда я сказал, что Редж неправильно говорит, потому что Правда есть, ее можно найти, это каждому ясно. И после этого Хагет стал спрашивать обо мне, когда меня не было, и говорил Сьюзен, чтобы она меня приводила. Так что теперь я все больше с ними. (А насчет одиночества – это я говорю, когда кто-нибудь мной интересуется. Я это умею – и насчет того, что мать умерла, и насчет суки-мачехи, и что он мне вовсе не отец. И по большей части действует; иногда мне говорят: «Слушай, тут вот пара фунтов, взамен ничего не надо». Я это рассказываю жалобно, как потерянный, потому что я мог бы быть актером, а может, и буду, когда найду себя. Но самое смешное, что это правда. Только я не очень об этом думаю, потому что надо быть самостоятельным и слабины не давать. Так что я вроде и вкручиваю, и в то же время правду говорю – самому даже чудно.) Но Шарага – она не то, что сердитые молодые люди, о которых вы читали. Кто-то сказал это, и Хагет очень рассердился, потому что Воля проявляет себя через Любовь и Руководство. А все эти сердитые верят в демократию и свободу и всякую ерунду, которая только мешает настоящему мышлению, как говорит Хагет.

Но при этом Шарага тоже сердитая, поскольку все, что сейчас делается и пишется, все – колеса. Хагет говорит: чтобы их идеи взяли верх, нужно только время, но все равно – я говорил уже – нашему поколению некогда. И я тоже сердит – я говорил уже – до того, что всех бы их мог поубивать: и мастеров, и метрдотелей, и полицейских, и девок, которые хотят быть добренькими, и гомосексуалистов, которые хотят быть добренькими, и его, который письма пишет из Саутгемптона. «Ты ведь знаешь, Кенни, я не раз говорил тебе и опять говорю, что здесь для тебя есть и работа, и кров, если ты будешь уважать твою мачеху и не будешь водиться, как раньше, со списанными матросами. Потому что это грязная публика, Кенни, ты сам понимаешь. И пожалуйста, не думай, будто мы не хотим твоего возвращения». Я и не думаю, я знаю. Мачеха изо всех сил меня выживала, и я не вернусь или уж вернусь большим человеком, которого ей придется слушать. Но мне нельзя особенно об этом думать: я говорил уже, что завожусь и тогда за себя не отвечаю. Я свою силу не мерил. Вроде как этот, в исправительной школе, – написал «психопат», но я не особенно обращаю внимание. Мне надо знать, к чему все это, для чего мы здесь и что такое Правда. Бывает, я просто уже не могу – так мне хочется это знать. Часто мне казалось, что я нашел, а оказывалось сплошной парашей. Но думаю, от Хагета я могу многому научиться, потому что он гений. Короче, я сейчас туда собираюсь – в итальянское кафе, к Шараге, а вовсе не домой, в паршивый Саутгемптон. Сьюзен сказала Хагету, что сегодня мне исполнился двадцать один год, и Шарага устраивает мне день рождения. А я по большей части не пью, потому что могу рассердиться, но с Шарагой мне хорошо, и, может быть, я напьюсь на своем дне рождения.