Текст книги "Рассказы (сборник)"

Автор книги: Эм Вельк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

VII

Они не были психологами, ни супруги Бэр, ни дядя Герман, да и тот, с кем они имели дело, был слишком необычен. Вольф Дитер, внимая обстоятельному и несколько смягченному повествованию дяди Германа, все больше впадал в волнение и слушал не очень вдумчиво; он начал расцвечивать свое происхождение фантастическими романтическими событиями и в тот момент, когда рассказчик поверил ему последнюю тайну и сообщил о симпатичном военнопленном и его народных песнях, он вообразил себя сыном русского великого князя.

Тут дядя Герман в гневе ударил наотмашь.

– Да он был бурлаком, дурак ты этакий, или пастухом из… вот именно, из Монголии.

Дядя чувствовал, что это не совсем правда, ну ладно, главное – хорошо примериться и попасть в цель.

Сначала, казалось, Вольф Дитер пошатнулся. Потом засмеялся громко и радостно:

– Вам, мещанским обывателям, этого хотелось бы! Вы отлично придумали! Но вы забыли о голосе крови. Говорите что хотите! Я знаю, чувствую: мой отец, как и мать, был аристократом! Причем очень знатным!

С упрямым ликованием взирал он на обывателя, от удивления потерявшего дар речи.

И с еще большим удивлением дядя Герман вдруг заметил, что гордое молодое лицо, эти теплые карие глаза, красивый тонкий нос, светлая пышная шевелюра, эти чуть выдающиеся скулы и пухлые губы так похожи на мужчину с фотографии, как только может быть похож сын на отца. Лицо его постепенно потемнело, выдавая глубокую печаль, а губы жалобно скривились:

– Во всяком случае отец моего отца был аристократ, владевший огромным поместьем, а большевики во время революции уничтожили и его и всю его собственность. Бедный отец! Когда Германия начнет управлять миром… – Он замолчал, но глаза его грозно засверкали.

Дядя Герман покачал головой, глядя на разгневанного пасынка степей.

– Тебе прямо хоть кол на голове теши. Я видел фотографию твоего отца, он произошел от монголоида. Ты знаешь, что такое монголоид? Это помесь белого с… – Но дядя Герман уже не помнил точно с кем.

Однако Вольфа Дитера было невозможно сбить с его позиций. Он гордо указал на себя:

– Похож я на него?

Дядя Герман понял, что не добьется толку, но попытался нанести еще один удар:

– Именно лицом, дружище!

И тут дядюшка пожалел о своей бесцеремонности, о том, что ради достижения цели отступил от истины; он встал, покачал головой и сказал, скорее себе самому:

– Если бы я был писателем, я бы об этом написал! Только если такое прочтут нацисты, меня упекут в концлагерь за издевательство над родовитыми хранителями германской крови.

Поскольку Вольф Дитер Бэр, который с тех пор прибавлял к своей фамилии «называемый Вальдхаузен», теперь уже никак не мог представить доказательств об арийском происхождении отца, он был освобожден не только от службы в СС, но даже и от службы в СА[28]28
  Нацистские штурмовые отряды.


[Закрыть]. Партия тоже отклонила его кандидатуру, так что у него в разговоре с несколькими антинацистски настроенными элементами в деревне даже срывались неодобрительные замечания типа: «Эта братия, которая не может проследить своего происхождения по отцовской линии хотя бы до восемнадцатого века» или: «У других вон ни кожи, ни рожи». (Об этих антифашистских речах вспомнят жители Фюрстенхагена в последующие годы; тогда они приобретут цену.)

Известное удовлетворение несчастный изгой получил, когда его по достижении совершеннолетия спросили, поскольку он приемный ребенок, какую он впредь хочет носить фамилию: своего приемного отца, Бэра, или настоящей матери, Вальдхаузен. Естественно, Вольф Дитер избрал фамилию Вальдхаузен и, конечно, пожелал именоваться барон фон Вальдхаузен, и он был вне себя в равной степени и от ярости, и от печали, когда в суде ему разъяснили, что это невозможно: незамужняя мать-дворянка может передать своему ребенку только фамилию, но не дворянское звание.

– Тогда я отказываюсь от титула барона, – заявил Вольф Дитер после короткого размышления. Нет, частица «фон» от матери-аристократки тоже не может перейти к внебрачному ребенку.

– Это несправедливость, совершаемая государством по отношению к беззащитным детям, – взорвался Вольф Дитер. – Вы вон кричите и пишете о защите незамужних немецких матерей, о том, что их дети имеют в новом государстве равные права с законнорожденными, а на самом деле обманываете матерей и детей!

Служащий участкового суда решительно призвал беззащитного ребенка к порядку, и делать это пришлось не один раз, пока Вольф Дитер не понял, что и с обычным дворянством ничего не выйдет. В знак протеста против установлений третьего рейха Вольф Дитер хотел уж было в гневе вернуться опять к простой фамилии Бэр, но тут сообразил, что изменение фамилии по крайней мере освободит его от подозрений в расовой неполноценности, и он принял фамилию Вальдхаузен без аристократических приставок.

Однако в собственных глазах и в глазах крестьян он остался господином фон Вальдхаузеном, и не одни только молоденькие девушки и женщины Фюрстенхагена поверили, что он лишь жертва этих чиновных индюков и выскочек нацистской партии, преследовавших его, настоящего немецкого дворянина, из зависти. Возможно он тогда угодил бы в конце концов в гестапо, во всяком случае районный руководитель после многочисленных предупреждений своего шефа, господина землевладельца Крюгера, сделал уже замечание в таком духе, но тут Вольфа Дитера забрали в армию. Вольф Дитер стал солдатом. Обычным солдатом, пехотинцем; в этом печальном государстве не было даже одногодичников-добровольцев.

Так вот, а потом Гитлер и вовсе перечеркнул личную жизнь молодого человека, развязав войну. Господин фюрер напыжился, уподобившись спутнику бурелюбивого Борея, набрал воздуха до отказа, раздув щеки, и выпустил с такой силой его, что миллионы солдат подняло и разметало по всем странам света. Пролетев над морями, над лесами, солдаты врезались где-то вдали от родины в горные кряжи или увязли в зыбучих песках, тут их покатило назад в Германию, и даже дальше – за Германию, в разных направлениях. Спустя шесть лет они опять очутились на родине: их, вместе с гражданским населением, погребли развалины фабрик, городов и сел, под которыми оказались скрыты также трупы покончивших с собой и следы сбежавших, некогда толстощеких, раздувателей бури. Некоторые солдаты поднялись снова, оборванные и грязные, хромые и больные, потерявшие прежние тела и души, и, шатаясь, двинулись по бесконечным дорогам к родным нивам. Но родины больше не было.

VIII

Среди возвращавшихся домой летом тысяча девятьсот сорок пятого года был также Вольф Дитер Вальдхаузен. Дома в разрушенном Магдебурге уже не было, а название родового имения там, в Тюрингии, он забыл. Да и стучаться туда вряд ли следовало, неизвестно, кто там теперь обитает. Но Галле еще существовал. И дядя Герман тоже. Хотя он и превратился в усталого, дряхлого, беспомощного старика, оплакивавшего героическую смерть обоих шумных сыновей и печальную кончину своей тихой супруги, но его скорбные речи об усопших начинавшиеся негромко, всегда переходили в страшные проклятия в адрес Гитлера и его сподвижников. Ему понравилось, что Вольф Дитер так убежденно вторит его проклятиям. Пусть остается, сколько хочет. Родители? Да, они живут сейчас в Штральзунде, дела у них идут сносно. Они, конечно, все потеряли, но, поскольку господин член участкового суда всегда был противником нацизма, оккупационные власти дали ему хорошее место.

Вольф Дитер написал домой теплое письмо, в котором извещал о своем скором прибытии; при этом он вовсе не кривил душой: у него становилось тепло на сердце, когда он вспоминал о матери. Но он все-таки задержался на две недели в Галле: его не отпускал осиротевший дядя Герман; и, уезжая, Вольф Дитер был выбрит, чист, одет в хороший костюм одного из сыновей дяди Германа, в руке его был чемодан, а в сердце – самые лучшие надежды на встречу с родиной и юношеская вера в себя.

Первую половину своего путешествия он проделал на крыше вагона, так переполнен был поезд. Затем ему удалось под аккомпанемент бессвязных протестующих Криков женщин втиснуться на открытую платформу, и он очутился меж двух ругавшихся пассажиров, отложивших на несколько минут взаимные обвинения в краже и объединившихся против новичка, угрожая ему рукоприкладством. Чистый господин в приличном костюме подействовал на них, оборванных и грязных, как красная тряпка на быка, а еще большую ярость вызвала его радостная физиономия, которую ни разу не омрачили раздражение или гнев, когда они награждали его такими ругательствами, как «спекулянт», «симулянт», «нацистский главарь» и прочими словами. В конце концов их обезоружило или это радостное лицо, либо сильное тело, облаченное в костюм. Очень скоро они опять обратились к физическому и словесному выяснению собственных отношений, а так как им пришлось наверстывать упущенное, то на Вольфа Дитера они перестали обращать внимание.

Их мелкая личная беда и склока застилала им глаза, и они не замечали всего, что видел подсевший к ним пассажир, когда поезд пересекал шоссе и проселочные дороги: немецкое несчастье с тачками и тележками все еще движется в неизвестность; не замечали они и безутешных пустых полей и выгонов. Не замечали, как зеленеют поля и голубеет небо, смеется солнце, и не увидели даже, что поезд остановился у маленькой станции с названием «Розенфельд», написанным на облупившейся, некогда белой доске, где на перроне стояли, взявшись за руки, две молоденькие хорошенькие девушки, бросавшие взгляды вдоль поезда.

Свет солнца, голубизна неба, зелень лугов, пение птиц, глаза девушек – все эти источники вечного огня заставили сердце Вольфа Дитера вспыхнуть, сияние сфокусировалось в его глазах и горячим потоком хлынуло на девушек, те почувствовали волнение и оглянулись на молодого человека. Усиленная теперь уже четырехкратным отражением энергия вернулась к нему, заставив его душу затрепетать от бессознательной пронзительной радости бытия. Она выразилась в крике и, поскольку крик тонул в шуме окружающих, в виде жестов. А так как девушки тоже стали выкрикивать непонятные слова, то к ним начали прислушиваться ругавшиеся в вагоне женщины, они поглядели на девушек, потом на парня, стоявшего на платформе, посмотрели на луг за девушками, прекратили ругаться и начали хихикать. В конце концов все стали громко и весело хохотать и поддержали хором это трио. Затем к ним присоединились и мужчины, и люди с других открытых платформ.

Удивленные, что оказались в центре внимания целого железнодорожного состава, битком набитого такими несчастными и в то же время радостными людьми, опасаясь, что своим поведением они вызвали странную перемену в настроении, поскольку несомненно на них указывало пальцами и что-то им кричало все больше народу, девушки собрались уже было бежать, как вдруг Вольф Дитер соскочил с платформы и заступил им дорогу. Он обнял их обеих за плечи и повернул смущенных девушек спиной к поезду. И тут они увидели: за ними, совсем рядом, на лугу стоял крупный аист, чопорно-неподвижный, и смотрел в их сторону.

– Аист! Аист!

Не только дети в вагонах выкрикивали это слово, мужчины и женщины также выражали свое удивление и радость: ведь все это грозовое лето никто из них не видел в Германии ни одного аиста.

На виду у аиста, ощущая молодую силу и озорство, исходившие от Вольфа Дитера, девушки заалелись, как маков цвет, и попытались выскользнуть из его крепких рук. Они визжали и извивались, но свобода не далась бы им так легко, если бы не засвистел паровоз. То, что свисток оказался громким, было странно: до сих пор паровоз только стонал, как полуобморочный, сейчас же он заржал, как жеребец, и даже энергично фыркнул Вольф Дитер отпустил девушек, успев, однако, наградить одну из них поцелуем в полуоткрытые от удивления губы, другой же он попал только в щеку, еще раз смеясь показал на аиста, затем на себя, что можно было расценить как предложение, и кинулся догонять свой, уже отъехавший, вагон, а девушки тем временем скрылись за домиком из гофрированного железа.

Еще неистовее синело небо, сияло солнце, зеленели луга, пели птицы, хоть на самом деле это просто чирикали воробьи, в то время как фантастический поезд, карикатура на цивилизацию, заполненный несколькими сотнями людей, потерявших родину, вихляя катил по искалеченной колее в безрадостную пасмурную даль.

Только аист глядел ему вслед. Его острые глаза могли различить, что на одной из платформ по-прежнему стоял высокий молодой человек и радостно махал обеими руками. Зато аист не мог заметить, как из-за жестяного домика осторожно высунулись две смеющиеся девичьи мордашки, непроизвольно игравшие роль стоп-сигнала, останавливающего кровь. О молодость, вечная надежда народов!

IX

Хотя они ждали его после письма из Галле каждый день, радость семьи Бэр была велика. Даже господин член участкового суда, казалось, был взволнован. Таким ухоженным и нарядным он и представить себе не мог вернувшегося домой солдата, особенно этого. Тот пожал господину Бэру руку, похлопал его по плечу и воскликнул с уважением:

– Ну, старик, ты неплохо сохранился. Немного скрючился, но ведь рад небось, что выбрался из этого дерьма, а?

– Однако, Вольф Дитер! – прозвучал, как и прежде, набатом предостерегающий голос матери. – Однако, Вольф Дитер…

– Все в порядке! – протрубил тот и, подхватив худенькую женщину на руки, пронес ее через комнату и опустил на тахту. – А вы заново обставились или комната была меблирована?

И прежде чем ему успели ответить, решительно заявил:

– Не волнуйтесь, все будет. Ведь у вас есть я!

Фрида, верный друг семьи, светилась от зажегшейся в ее душе новогодней елки, а слегка треснувший новогодний колокольчик ее сердца потерял голос. Вот он, тот юноша, который когда-то, как весенняя буря, разметал ее по-летнему спелые нивы, красивый, сильный, веселый мужчина. Благодарность, надежда, смирение спутали ее чувства и мысли, все те благие намерения, к которым она пришла после бесед с госпожой советницей и по велению собственного сердца – быть сдержанной, если… Не помня себя, она рванулась навстречу и таким образом выставила на обозрение другой предмет своей любви: высокого, долговязого девятилетнего подростка с длинным лицом, широкими скулами, пышной белокурой шевелюрой, с широким лбом, выдававшим некоторое недовольство. Ему велели поздороваться с этим человеком как с отцом, так пожелала бабушка; он-то думал, что увидит вернувшегося бойца, каких приходили тысячи, грязного и оборванного, но солдата, а тут перед ним стоял чистенький господин, который к тому же вел себя несерьезно, будто глупый мальчишка. Но тот, поняв, наконец, что к чему, схватил мальчика за плечи и стал трясти, выкрикивая:

– Как тебя звать, парень? Есть ли там кто еще?

Тут с уст одной из женщин, вернувшихся в комнату, матери или бабушки, слетело имя Вольфхен. Что мальчик не преминул сердито исправить, не желая, чтобы к его имени прибавляли совершенно неуместный уменьшительный суффикс:

– Вольфом меня зовут. Может быть, вы позаботитесь о том, чтобы эти женщины стали меня наконец называть правильно!

Вольф Дитер старший был в великодушном настроении, поэтому он воспринял эту просьбу не только буквально.

– Ну конечно, Вольф. А как тебя зовут дальше? – Он забыл фамилию Фриды. – Ну, неважно, я тебя усыновлю. С сегодняшнего дня ты – Вольф Вальдхаузен. Или Вольф Бэр. Можешь выбирать.

Квартира была маленькой, по вечерам каждый раз надо было устраивать постели, и уже через несколько дней обнаружилось, что вернувшийся фронтовик спит с Фридой. Выяснилось также, что еды не хватает, и перед голодными глазами бывшего солдата всплыло имение Фюрстенхаген, и он поведал о своем решении съездить в Мекленбург и посмотреть, нельзя ли там что прихватить. Мать из хозяйственных соображений поддержала его, господин член участкового суда из мещански-нравственных соображений был против. Вольфхен, скоро перешедший на «ты» и «папа», из эгоистических соображений – за: отец ему много рассказывал о благодатной деревенской жизни, а Фрида, по крайней мере внутренне, опять-таки – против, ибо она опасалась, что Вольф Дитер там не столько прихватит, сколько оставит. К тому же, как она знала, он кое-что там уже оставил.

X

Фюрстенхаген, как и все в Германии, сильно изменился внешне и внутренне. Парни, с которыми в свое время молодой новоиспеченный барон или молодой Бэр ухлестывал за девушками, дрался и которых побеждал, были убиты, искалечены или находились где-то в плену. Старики обоего пола казались еще более подавленными, большинство из них страдало от болезненных последствий коричневой эпидемии, и они косились на новичков в деревне, чужаков, которые, бесспорно, всю свою сознательную жизнь были сплошь антифашистами, так что никто не решился бы обойтись с ними как с обнаглевшими пришельцами и попрошайками. Только женская часть населения помоложе цвела все так же. За счет каких источников – это знает разве что бог. Вольф Дитер просто с удовольствием констатировал этот факт.

Женщины с не меньшим удовольствием убедились в том, что вернулся несомненно герой, Зигфрид и Геракл в одном лице, и что острая потребность в мужчинах таким образом несколько поубавилась.

– Барон опять здесь! Бэр вернулся!

Он еще и десяти минут не пробыл в деревне, а вопль ликования проник уже во все дворы, и матери с беспокойством смотрели на свое не совсем созревшее потомство, оно только пошло в школу, когда Бэр-барон покинул деревню, но уже достаточно слышало о нем Атмосфера уверенности, надежды и радости охватила деревню, и в конце концов этими чувствами прониклись даже старики, которые при воспоминаниях о подвигах Бэра, по первому побуждению, скорее всего просто схватились бы за вилы. Но теперь они уже не могли этого сделать, весна расцвела и в их душах, хотя была осень и их пугал призрак зимы: ведь ее придется встречать без собственной свиньи. И в то время как Вольф Дитер Вальдхаузен боролся в бывшем помещичьем доме с недоверием нового так называемого управляющего, который никак не хотел сказать, куда отправился бывший землевладелец Крюгер, зато напирал на то, что господство помещиков закончилось раз и навсегда и что посторонним в Фюрстенхагене искать нечего, даже негде ночь провести, в деревне для их милого медведя были открыты десятки дверей и множество сердец.

Однако враждебность появилась и в народе, и росла она с каждым днем. Среди переселенцев и их жен Казалось, будто они, привыкшие выращивать овец, коров, собак, дрессировали и медведей, хотя и не видели за свою жизнь ни одного. Новички заполнили весь господский дом, а луга, поля и леса имения рассматривали как свою будущую собственность. По праву. Если уж имение и будет кто заселять, то они, и с ними от силы несколько бедняков и батраков. А этот парень, который не сознается, что он барон, пусть катится ко всем чертям, куда отправился и прежний помещик.

Они не замечали, что тот, кого они называли барчуком, был сам одержим чертом. После того как управляющий яснее ясного заявил ему, что реакционному отродью подобного происхождения в новой Германии места больше нет, не за то-де сидели в гитлеровских застенках, и что его силой выдворят отсюда с помощью местных полицейских властей, Вольф Дитер Вальдхаузен начал наконец пони мать, что положение в Германии, Мекленбурге и в Фюрстенхагене действительно изменилось и было ошибкой обрядиться в изысканный костюм и тем самым навлечь на себя подозрение в реакционном происхождении. Прошло лишь три дня, он все время ночевал только у Лизхен Фишер, которая первой имела от него сына, когда Вольф Дитер вдруг объявил, что собирается уезжать. Лизхен знала, кто его преследует, и, преодолев чувство ревности, доверительно поговорила с Бертой Шмидт, которая имела от него ребенка второй. Уже к вечеру и все остальные, тоже от него кое-кого имевшие, узнали: Вольф Дитер собирается уезжать! Их отношение к Бэру было тоже разное, как и друг к другу, но тут они были едины. Это позор для Фюрстенхагена, Мекленбурга и Германии, если каким-то чужакам будет позволено выгонять своих. И Лизхен пошла с Бертой и Дорой, и Ингой, и Карин, и Хильдхен к так называемому управляющему, и они выложили ему все начистоту. Этот тип оказался настолько глуп, что, обругав, выставил их за дверь. Подумайте, он, приезжий, у которого ничего за душой нет, кроме громкой глотки да большой семьи, причем неизвестно, его ли это семья, выставил из господского дома их, уважаемых фюрстенхагенских девиц, дочерей бедняков и батраков, да еще и оскорбил их девичью честь. И это в наше время, когда каждый день в газетах пишут о правах народа!

Вечером в пивной состоялся митинг протеста, в результате которого старая деревня одержала победу над переселенцами из имения. Ведь была задета честь Мекленбурга, и Вольфу Дитеру вовсе не было необходимости отвечать на политические подозрения господина управляющего ссылками на те преследования, которым он подвергся здесь, в Фюрстенхагене, со стороны СС и нацистской партии, тогда как другие, на так называемых немецких территориях за пределами Германии[29]29
  Имеются в виду Померания и другие территории, которые империалистические правительства Германии причисляли к немецкому государству.


[Закрыть], наверняка орали еще «Хайль Гитлер!». Ни к чему было также, подняв пустую пивную кружку, наступать на противника и вызывать его на улицу; и уж наверняка зря было апеллировать к демократическим законам и требовать голосования, – старые фюрстенхагенцы и так имели большинство. Они не больше Вольфа Дитера понимали, из-за чего возникла смута, ведь, в сущности, речь шла всего лишь о том, может ли барон, или Бэр, остаться здесь на несколько дней. Чужаки пришли в конце к выводу, что не стоит из-за такого пустяка устраивать большой скандал, лучше всего избавиться от этого опасного парня по-доброму; в конце концов они присоединились к выпивке, которую Вольф Дитер заказывал на всех.

Однако Лизхен не очень верила в благополучный исход, да и ее товарки по любовным утехам тоже; они решили просить барона задержаться в деревне подольше. Лизхен, понимавшая, что ей не случайно удалось обскакать своих подружек в благосклонности знаменитого медведя, поскольку ее сын уже ходил в школу и был больше похож на отца, чем отпрыски других, ничего не имела против того, чтобы ради укрепления союзных связей Вольф Дитер менял время от времени место ночлега. При этом не обошлось без недоразумений, ибо несколько девушек обманом вплелись в этот венок. Когда же стало известно, что Бэр вернулся к своим старым привычкам, он потерял в значительной степени благосклонность большего числа деревенских жителей мужского пола, теперь уже голосование лучше было не проводить.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное: старый пастор Зайдельбаст вдруг заговорил с Вольфом Дитером на улице и отчитал его. Причем не в том отеческом тоне мягкого увещевания, как во времена нацизма: «Возлюбленный сын мой, противься плотским искушениям и т. д.» – тогда пастор не решался сказать большего, да еще и оглядывался, не услышит ли его кто, – ведь в те годы во всех областях Германии семнадцатилетние с гордостью носили животы: «Смотрите, я – немецкая мать!» – а Вольф Дитер ответил на пугливый призыв пастора, хлопнув духовное лицо по плечу и пропев строчку из веселой песенки: «Радуйтесь жизни, пока она не кончилась, рвите розы, пока они не завяли», – нет, на сей раз старый Зайдельбаст осмелился прямо на улице обрушиться во всеуслышание на растлителя народной морали, на наглые барские замашки и на возмутительные родимые пятна крепостного права и еще вызывающе оглядывался, – все ли слышат!

Вольф Дитер вдруг осознал, что в Германии действительно произошли перемены, в том числе и в Фюрстенхагене. Следовало ли их отнести исключительно на счет в корне изменившейся политики? Должна ли любовь к этим милашкам регулироваться диктатурой или демократией? Он отправился к учителю Буххольцу, который и прежде держался с ним очень дружелюбно, и рассказал про историю с пастором. Если Вольф Дитер надеялся, что учитель Буххольц остался врагом всякого начальства, то он ошибся. Регент местного хора принялся задавать вопросы:

– А разве старик Зайдельбаст не прав? Разве тот же управляющий Кравунке, если опустить частности, тоже не прав? Чего вам, собственно, надо в Фюрстенхагене, милый Вальдхаузен? Сначала я решил, что вы приехали сюда наменять немного продуктов. Почему бы и нет: в городах еще голодно. Но все остальное… неужели, дружище, война и пережитые ужасы не сделали вас хоть немного серьезнее? Для каждого немца жизнь заключается в первую очередь в работе, в работе, и еще раз в работе.

– Я немедленно уеду, – ответил ошеломленный Вольф Дитер.

– Никто не гнал бы вас отсюда, – продолжал свою речь регент Буххольц, – если бы вы приехали сюда по-человечески!

Молодой человек вопросительно уставился на него, он не понимал, о чем речь.

– Ну, раз уж мы начали разговор… – господин Буххольц сначала разжег погасшую трубку и понюхал дым, в запахе которого смешались ароматы всех пожаров. – Так вот, что касается вашего ребячества, или, вернее, жеребячества, и вашей тоски по титулам, – над этим я смеялся. А вашему провалу и провалу вашего партийного дядюшки я радовался. И то, что девчонки за вами бегали, добиваясь чести переспать с бароном, которым вы были только наполовину, да и половину эту следовало бы поделить еще на три или четыре части, – это меня не удивляло. Тогда нужно было иметь что-то от барина, чтобы производить впечатление. Но сейчас, дорогой друг, сейчас, чтобы произвести впечатление, надо быть рабочим! Разве вы это еще не поняли?

Нет, этого Вольф Дитер Вальдхаузен, он же Бэр, еще не понимал. Учитель Буххольц посмотрел на зарубки, сделанные им на одичавшем дереве, и подумал, стоит ли и возможно ли вообще пытаться превратить дичок в культурное растение.

– В юности вы были никчемным ветрогоном и пошлым хвастуном. Предположим, это отвечало духу того времени. Но оно прошло. Если бы в вас не было ничего другого, то и для вас все было бы в прошлом, вы относитесь к людям, на которых не держат зла; и если здешние старухи называли вас обходительным молодым человеком, имели они в виду, наверное, совсем не то, о чем думали их дочери. Ну, а работа? Когда-то вы научились работать и действительно ведь работали. Об этом наши батраки еще и сегодня вспоминают. И довольно часто вы выглядели как Йохен Коддельбеен, когда он пригонял коров в дождливый день. И вот вы являетесь именно теперь, когда все мужики выглядят к концу любого дня так, как Йохен Коддельбеен в дождливый, и являетесь эдаким фон-бароном. Эти штучки теперь не пройдут, любезный друг. Да, вот так-то. В общем убирайтесь-ка отсюда!

Учитель Буххольц закончил разговор резче, чем намеревался поначалу, он принял ухмылку, появившуюся на лице Вольфа Дитера, за выражение высокомерия. Но она только выражала скрытую радость молодого человека, решившего, будто новая дворянская грамота у него уже в кармане: ведь он происходил непосредственно от крестьянского пролетария, пастуха, который был к тому же русским и на которого он был так похож. Если он, Вольф Дитер, расскажет это, он опять получит большое преимущество перед другими. Он набрал в грудь побольше воздуха и собрался выложить все начистоту, но тут сообразил, что люди не имеют привычки оказывать особого уважения представителю того же сословия, к которому принадлежат они сами, если только этот представитель не добился каких-либо выдающихся результатов. А вот результатов у него никаких и не было. Зачем же сразу вставать на одну доску с другими? Вольф Дитер Бэр подавил в себе желание открыть, как он полагал, свое истинно пролетарское происхождение и опять стать чем-то особенным в глазах окружающих и потому окончательно решил уехать.

Когда он наконец собрался, вещей у него оказалось столько, что управляющий предложил отвезти его на станцию; он даже пожертвовал еще несколькими килограммами пшеничной муки, лишь бы избавиться от этого парня. По пути к железной дороге управляющий все толковал с Вольфом Дитером о том, как ужасно трудно станет в скором времени жить в деревне и остается только завидовать любому образованному человеку, который может жить в городе. К сожалению, этот парень-барон никак не реагировал на его слова. Он сидел, курил и, казалось, о чем-то размышлял. Подозрительно было и то, что бабы махали ему с радостным видом Управляющий решил в любом случае все хорошенько разузнать и предотвратить фашистскую вылазку на демократические свободы Форстенхагена.