Текст книги "Рассказы (сборник)"

Автор книги: Эм Вельк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 31 страниц)

IV

О Вольфа Дитера Бэра не пришлось обламывать палок, достаточно было при случае дать ему оплеуху и пригрозить отправить домой. Дружбе это никак не повредило, наоборот: все четверо были чрезвычайно довольны найденным решением. Собственно, мать сначала очень страдала от разлуки, но от Магдебурга до, Галле расстояние невелико. И ей было приятно теперь слышать, что Вольф Дитер славный, обходительный мальчик, всегда готовый помочь другим. Это подтверждала даже прислуга. Бэры не воспринимали трагически и тот факт, что в школе Вольф Дитер не блистал особыми успехами, как ни старались ему помочь сыновья дяди Германа. До аттестата они его все же дотянули. Гордый, будто получил докторскую мантию, Вольф Дитер. Бэр вернулся через три года в родительский дом. Его гардероб увеличился на один костюм – у него была теперь форма гитлерюгенда без знаков отличия.

И что же дальше? По мнению господина члена участкового суда, мальчик не получил никакого образования, а по мнению Вольфа Дитера – вполне достаточное, чтобы добиться в третьем рейхе чего угодно. Было три пути, которые, как он считал, ведут к цели кратчайшим, образом: стать начальником в «Трудовой повинности»[26]26
  Фашистская организация.


[Закрыть], избрать карьеру эсэсовца (в связи со своими физическими данными, как он гордо подчеркивал) или пойти в офицеры. В последнем случае, конечно, во флот. Поскольку отец и слышать не хотел ни об одной из этих блестящих возможностей и говорил о какой-нибудь коммерческой профессии, например о банковском деле, в доме произошла, насколько это вообще возможно в доме Бэров, ссора, она закончилась заявлением Вольфа Дитера, что он-де рожден не для каких-то там мелких торгашеских делишек, ему и так пришлось немало пострадать от своей двусмысленной фамилии. Короче говоря, он еще год просидел в доме родителей, с иронической ухмылкой сносил безуспешные попытки нанимаемых матерью, часто менявшихся домашних учителей, стремившихся повысить его интеллектуальный уровень. Вольф Дитер с успехом выказывал этим вшивым очкарикам презрение полноценного, воспитанного в духе третьего рейха героического человека действия.

Тут произошло событие, одним ударом разбившее все надежды матери на то, что сына все-таки удастся подготовить к какой-нибудь отчасти интеллигентной профессии. Выяснилось, что Фрида, тридцатидвухлетняя прислуга с безупречным шестилетним стажем, оказалась в интересном положении; и когда фрау Бэр мягко упрекнула свою помощницу и сказала, что вынуждена попросить ее покинуть на некоторое время дом, дабы не подвергать опасности нравственность сына, оказалось, что виновником случившегося был сам Вольф Дитер. В связи с этим господин член участкового суда принял решение о необходимости незамедлительного удаления виновника из дома. Он настоял на этом несмотря на слезы матери и служанки Фриды.

Но куда его деть? На этот раз даже дядя Герман уклонился от помощи. Он написал: «Пошлите его в деревню! В какие-нибудь плодородные земли, в Мекленбург или Померанию. Там он перебесится, внеся свой вклад в увеличение сельского населения, и еще получит за это орден!»

Тут мать припомнила о своей подруге по пансиону, которая вышла замуж за помещика Крюгера из Фюрстенхагена, что в Мекленбурге. Она поехала туда, вернулась и поехала вновь, взяв с собой Вольфа Дитера. Так для Вольфа Дитера Бэра начались годы деревенского ученичества в Фюрстенхагене.

V

К несчастью, фрау Бэр, обмениваясь с подругой воспоминаниями детства, сетуя на современную молодежь и исповедуясь в своих материнских заботах, в связи со способностью Вольфа Дитера вызывать у всех симпатию сообщила и историю происхождения молодого человека. Но когда по принятии нюрнбергских расовых законов стали требовать более строгих доказательств арийского происхождения от профессиональных хранителей немецкого рода и немецкой земли и районный бауэрнфюрер[27]27
  Бауэрнфюрер – должность крестьянского руководителя в национал-социалистской структуре общества.


[Закрыть] выдвинул против землевладельца из Фюрстенхагена обвинение в том, что тот держит у себя ученика по фамилии Бэр, землевладелец пожаловался своей супруге, и та выдала тайну. Не прошло и недели, как тайну узнал и Вольф Дитер, который с тех пор бегал по деревне, будто именинник. Всем в деревне, даже последней скотнице, он сообщил, что настоящее его имя вовсе не Бэр, что чисто арийская чета Бэр только взяла его на воспитание, на самом же деле он из семейства фон Вальдхаузен, то есть даже барон. После этого деревенская молодежь женского пола еще охотнее, чем до сих пор – если была такая возможность – заключала его в свои объятья. А господин Крюгер, землевладелец, напрочь позабыл о том, как нередко ему приходилось угрожать, а еще чаще и награждать своего ученика оплеухами, и с этих пор относился к нему в известной степени как к почтенной особе. Не столько из-за не скрепленного грамотами дворянства, сколько из-за нового качества, в котором выступил господин Вольф Дитер фон Вальдхаузен, и того уважения, что он быстро снискал в глазах местных партийных властей и утвердил своим стремлением организовать в деревне конный эсэсовский отряд. Господин Крюгер с удрученным видом вспоминал вечера, когда он, сидя за столом в кругу семьи, вел неосторожные речи об имперском фюрере кормящего сословия, об этом идиоте Дарре, о горлопане Геббельсе, об «иконостасе», которым украсил себя Геринг, или о бабьей крикливости Адольфа. Если это всплывет, высылка Крюгеру обеспечена. Целую неделю он ходил с задумчивым видом и предусмотрительно вступил в партию. А затем, чтобы быть уж совсем спокойным, рекомендовал жившим достаточно далеко от него деревенским друзьям своего недоучившегося подопечного полублагородных кровей как чрезвычайно способного управляющего.

Но Вольф Дитер Бэр фон Вальдхаузен не был человеком подлым, он и не думал доносить на своего кормильца, как не думал и о том, чтобы покинуть Фюрстенхаген и занять новую должность. Он стал действительно хорошим хозяином, всегда дружелюбным и обходительным, так что в Фюрстенхагене плодилось и размножалось все – растения, животные, крестьяне. В благородстве ему тоже нельзя было отказать: он не уклонялся от уплаты алиментов, кто бы их с него ни требовал.

Поскольку, однако, он всегда подписывался своим законным именем – Вольф Дитер Бэр, – а гордые матери, называя отца своих детей, величали его Вольф Дитер фон Вальдхаузен, то не обошлось без недоразумений в судах. Пытаясь объяснить их, он добавил к имеющимся недоразумениям странный документ. В нем было написано:

«Я что, должен отвечать за то, что пишут девчонки? Собственно, являясь бароном фон Вальдхаузеном, перед законом я, как усыновленный, только господин Бэр, но все равно чисто арийского происхождения».

Такое неаристократическое поведение, когда о нем стало известно в Фюрстенхагене, значительно остудило пыл девиц, и тех, кто успел стать матерью, и тех, кто только готовился к этому, и Вольф Дитер был вынужден некоторое время ходить в другие деревни. Однако этого гордость женского населения Фюрстенхагена долго вынести не смогла. Они снова залучили к себе этого благородного медведя, и он опять стал предметом их охотничьих рассказов – это глубокое изречение приписывается учителю Буххольцу; оно было выбрано в качестве лозунга, и «Бэр фон Фюрстенхаген», то есть «Медведь из Фюрстенхагена», стал, вместо партийного орла, геральдическим животным целой округи. Во всяком случае для женской части населения. Так что, как говорил страдавший по концлагерю учитель Буххольц, каждая молоденькая девушка получала возможность стать баронессой.

Но тут имперский шеф СС Гиммлер одним махом перечеркнул сказочную идиллию фон Фюрстенхагена. Расовая служба потребовала, чтобы ученик землевладельца Вольф Дитер Бэр, по прозванию фон Вальдхаузен, официально доказал свое арийское происхождение для вступления в ряды СС, причем представлены должны быть не только сведения о приемном отце, но и о незаконном муже настоящей матери и его предках.

Вольф Дитер обратился к своей матери, фрау Бэр, и попросил сообщить ему адрес своей настоящей матери, баронессы Вальдхаузен. Вместо ответа мамаша Бэр примчалась сама и заклинала сына не касаться вещей, о которых в свое время поклялась никогда даже и не вспоминать, но в конце концов она пообещала сама навести справки о благородном семействе. Всего же она провела в Фюрстенхагене восемь дней и ласкала, сама не зная глубинных причин, вызывавших волнение чувств, всех попадавшихся ей сопливых светловолосых ребятишек: некоторые из них наверняка доводились ей внуками.

Она написала в Тюрингию в баронский замок, но не получила ответа. Поэтому у Вольфа Дитера, когда она уехала, постепенно сложилось впечатление, будто она, являясь мещанкой, не выдержала аристократического тона и написала слишком фамильярно-доверительно. И он написал сам. Причем еще более родовитой матери своей родовитой матери:

«Милостивая государыня баронесса, дорогая уважаемая бабушка!

Не пугайтесь подобного обращения, оно вызвано потребностью еще неизвестного Вам сердца. Я знаю все. Но я счастлив. Уже в юности слышал я внутренний голос, говоривший мне, что чем-то я выше окружающих. Это послужило поводом для многих стычек с моим приемным отцом доктором Бэром, членом участкового суда, который не понимал меня, хотя у него происхождение и чисто арийское. Из-за того, что у меня теперь возникли трудности с вступлением в СС и я не могу служить фюреру так, как мне хотелось бы, мне нужны сведения о моем отце. Поскольку таковых сведений не оказалось, нижайше прошу Вас, дорогая бабушка, мне их сообщить. Я не запятнаю ни его, ни вашей чести. Я крестьянин и управляю здесь большим имением. Потом я сам хочу стать землевладельцем, так что имя Вальдхаузен навсегда сохранит традиции древних германских родов.

С немецким приветом нижайше

преданный Вам Вольф Дитер

фон Вальдхаузен, называемый Бэр».

Письмо стоило ему тяжелого труда, особенно конец. Будет ли правильнее написать Вольф Дитер Бэр, называемый Вальдхаузен, или большее впечатление произведет сначала фамилия Вальдхаузен, а фамилию Бэр, явно относящуюся к третьему сословию, лучше отодвинуть на задний план? Вольф Дитер решил, что для него сейчас важнее произвести впечатление. И потом как написать. «Хайль Гитлер!» или «С немецким приветом»? «Немец приветствует словами „Хайль Гитлер!“» – такие плакаты висели даже в деревенской пивной и в лавке, однажды Вольф Дитер сам потребовал объяснения от учителя, потому что тот сказал «Добрый день». Он знал, конечно, что в некоторых аристократических кругах любовь к фюреру по непонятной причине не стала еще таким само собой разумеющимся явлением, как в третьем сословии. Рабочие для Вольфа Дитера ничего не значили, а крестьяне были все сплошь за Адольфа. И, как человек осторожный, он выбрал «немецкий привет».

Но бабушка и тут ничего не ответила. Ввиду того что Вольф Дитер, следовательно, не мог сообщить руководству СС, кто его отец, с СС ничего не вышло, а конный отряд возглавил сын местного бауэрнфюрера Клееманн. Почему в деревне и распространился слух, будто Бэр из Фюрстенхагена никакой не барон, а всего-навсего Бэр и, может быть, даже не арийского происхождения. Почему Вольф Дитер и вздул Клееманна-младшего, а с ним заодно и пять отроков из эсэсовского конного отряда. За что и был исключен из кандидатов в этот отряд. Он отправился к дяде Герману в Галле и попросил того взять дело в свои руки и раздобыть ему арийского отца.

VI

Дядя Герман взял дело в свои руки, а так как руки эти принадлежали человеку энергичному и не раздумывавшему о выборе средств, то есть следовавшему принципу фюрера, который гласил: в политике цель оправдывает любые средства, лишь бы она вела к успеху, поэтому дядюшка и не побоялся взяться за укрощение дворянской спеси оскорбленной титулованной бабушки. Это следует понимать так, что баронесса сначала не ответила и на послание дяди Германа, хотя тот с самого начала выразился очень ясно. Но когда после первого послания он отправил второе, где пригрозил довести до сведения суда, бюро актов гражданского состояния и руководства СС, что речь идет о незаконнорожденном сыне баронессы Дитлинды фон Вальдхаузен из Вальдхайма в Тюрингии, дочери баронессы Эдельгардины фон Вальдхаузен, урожденной графини фон Нофайль, которая могла бы предоставить необходимую информацию вместо отсутствующей дочери, он получил ответ. К сожалению, использовать его дядя Герман никак не мог, ибо состоял он всего из двух строк:

«Господину инженеру Г. Бекеру, Виттенберг.

Избавьте меня от Ваших посягательств. Иначе я подам на Вас в суд за оскорбление семейной чести.

Эдельгардина баронесса фон В.».

Даже свое имя не потрудилась написать полностью.

Но дядя Герман был не тот человек, от которого можно так легко отделаться. Теперь уже он почувствовал оскорбленным себя и стал воспринимать дела Вольфа Дитера как свои собственные. Не вообразила ли эта аристократическая сволочь, что в третьем рейхе можно обходиться со своими соотечественниками из третьего сословия также, как во времена Веймарской республики? Он сел в поезд и отправился в путь, полный решимости в случае неудачи написать заместителю фюрера и обратить его внимание на определенные круги. Дядя Герман, как бывший подмастерье в масонской ложе, вступил в партию ценой больших усилий и боялся сам попасть на заметку поэтому приберегал этот ход на крайний случай.

Сначала он ничего не добился. Благородная госпожа не снизошла до встречи. И когда господин инженер Бекер снова отправил ей свою визитную карточку с просьбой о срочной встрече, слуга вынес ее к подъезду и сказал, что госпожа баронесса велела передать: если Бекер немедленно не покинет замок, на него спустят собак.

– Мы держим догов, – добавил лакей с ухмылкой.

Дядя Герман обругал замок, старую ведьму, своего подопечного и решил было уехать. Он уже расплачивался за гостиницу, когда в громкоговорителе загремел голос министра пропаганды. И хотя речь шла о внешней политике, в самую сердцевину души дяди Германа запал афоризм, выражавший мудрость новой империи: «Для нас нет ничего невозможного. Трудности существуют для того, чтобы их преодолевать». И он решил их преодолеть. Для этого он заново снял номер и стал выдавать себя за краеведа, исследователя генеалогии и т. п.

В этой роли он стал расспрашивать хозяина гостиницы и деревенских жителей о баронском семействе, намекая на свой интерес к народным обычаям, немецкой земле и наследию предков, но все время стараясь поближе подобраться к младшей баронессе. То, что ему удалось выяснить, не приблизило его к цели. Ему охотнее рассказывали о старой баронессе, и тут все были едины во мнении, что она ведьма. «Молодой барон» – этот так себе, тряпка, а вообще-то неплохой человек. Младшая баронесса – так она еще молодой уехала. Настоящий ангел, ни грамма спеси. Была у нее какая-то история. С французским графом. Нет, с английским бароном. Нет, он был из родовитых, но немец, старуха же сочла, что он им не ровня, ей, видишь ли, принца подавай. Да нет же, вовсе он не родовитый, а ученый, из простых. Ни то и ни другое: он был помощником проповедника. Ни в коем разе – обычный школьный учитель. Тогда-то старуха и Увезла ее отсюда; сейчас, говорят, она в Африке. Вот и все.

Вне себя от неудачи, дядя Герман решил уж и вправду Уехать, но тут он получил записку, переданную слугой, в этот раз подобострастным. В записке значилось, что господин инженер Г. Бекер может, если сочтет это для себя удобным, прийти в замок около шести после полудня, барон имеет ему нечто сообщить. Поскольку дядя Герман не забыл о догах, он прихватил с собой толстую трость.

«Молодой барон» оказался мужчиной лет пятидесяти, маленьким, хилым, немного сутулым и необычайно любезным. Желает ли гость выпить красного вина или рейнского? «Надо произвести впечатление», – подумал дядя Герман и сказал, что пусть, мол, господин барон не беспокоится, он обойдется рюмочкой коньяка.

Они выпили по нескольку рюмок, обменялись мнениями о погоде и, когда добрались до сигарет, барон дребезжащим голоском заговорил о деле.

– Я знаю, зачем вы здесь. Мне деревенские сказали. Кроме того, и моя мать говорила. Чтобы вы не устроили скандала по поводу неприятной истории, которая давно бы поросла быльем, если бы не этот идиотизм с расовыми законами… – тут барон спохватился, несколько напуганный партийным значком, надетым дядей Германом специально, мило улыбнулся и, чокнувшись за здоровье гостя, продолжал: – Вы извините меня за такое высказывание по поводу вашей профессии, господин генеалог. Итак, я расскажу все, что знаю. Но это ничего не даст. Ни вам, ни моему племяннику, ради которого вы так стараетесь!

Он помолчал. Лицо его, до сих пор остававшееся насмешливым, стало серьезным, почти злым. Неожиданно он протянул гостю руку и спросил:

– Обещаете, что будете молчать об этом?

Дядя Герман протянул уже было ему руку, но вовремя понял, что чуть не угодил в ловушку, и убрал руку.

– Если я пообещаю молчать, господин барон, то дальше и говорить не имеет смысла. Я ведь приехал сюда не для того, чтобы удовлетворить собственное любопытство. Полученные сведения я хочу использовать, чтобы помочь некоему молодому человеку. Зачем вы позвали меня, если ни о чем не хотите рассказывать? Или речь пойдет о настолько высокопоставленном лице?

Сидящий напротив барон опять принял насмешливый вид.

– Вот именно! – И тут хилый барон засмеялся громко и с удовольствием. – Вы правы, что нам эти высокопоставленные лица!

Он хихикал, его реденькая бородка клинышком подрагивала, а поскольку он при этом согнулся еще сильнее, чем ему было предназначено природой, то стал похож на ссохшегося фавна в костюме.

– Семья моя, господин генеалог, очень музыкальна. Один из наших предков был известным композитором. Дитер фон Диттерсбах тоже относится к нашей семье. – Барон показал на стены. Там висели картины великих композиторов и необычные музыкальные инструменты, в углу стоял черный рояль.

Дядя Герман с удивлением осмотрелся. Обычно ведь у таких господ на стенах были развешаны ружья и рога. Забавный тип этот барон. Даже если он стал таким из-за своего происхождения. Знаем мы таких.

И вот барон начал свой рассказ:

– Это было в тысяча девятьсот восемнадцатом году, летом. В музыке я находил утешение перед лицом грозящей моей родине катастрофы, об этом я не смел говорить с моей матерью. Моя сестра Дитлинда – именно так-с, это она – была еще музыкальнее, чем я. Семнадцатилетняя мечтательная девушка. Не очень умная, скорее простодушная. Слишком много близкородственных связей в семье, – он презрительно усмехнулся. – Что вы, как специалист, бесспорно заметили и по моей внешности.

Дядя Герман испугался, потому что он действительно это заметил, но, приняв оскорбленный вид, поднял как бы в знак протеста обе руки. Однако барон, улыбаясь, продолжал:

– Я хочу только сказать, что если вы прибыли в надежде собрать для вашего подзащитного германские мифы о валькириях, то вы попали не по адресу. Валькирий и Зигфридов вы не встретите здесь даже в музыкальной интерпретации Вагнера. Да, это в третьем рейхе тоже имеется. Вы обладаете музыкальными способностями?

– В очень небольшой степени, – признался дядя Герман и беспомощно взглянул на стены. Имена Пауля Линке, военного дирижера Фузеля и Герма Нильса путались у него в голове. Кто там из них написал песню о Лили Марлен у фонаря? Будем надеяться, что этот помешанный на музыке фигляр не спросит. Тут, слава богу, барон продолжил свой рассказ:

– Итак, в тысяча девятьсот восемнадцатом году здесь у нас были военнопленные из разных стран. С теми из них, кто хорошо пел, я свел дружбу и приводил их в замок. Мы вместе пели, и я записывал их старинные песни. Сестра помогала мне и пела вместе с нами. Едва только подумаю… – Тут он подумал и на некоторое время замолчал.

– Среди них был один, молодой, здоровый, симпатичный русский. Да что, собственно, значит – русский? Он был родом откуда-то с левого берега Волги в ее нижнем течении, восточнее Самары, ближе к степям.

Барон посмотрел на дядю Германа так, будто ожидал от него дальнейшего описания тех мест. Дядя Герман не имел о них ни малейшего представления, он знал только, что для русских Волга то же самое, что Рейн для немцев Поэтому дядя Герман энергично закивал, хотя он был удивлен и несколько обескуражен. А барон заговорил снова:

– Поразительный парень. Молодой, высокий, широкоплечий. узкобедрый, открытое лицо с немного грустными карими глазами, добавьте к этому несколько противоречащие чертам лица пышные, почти белые, волнистые волосы, широкий лоб, выдающиеся скулы, прямой благородный нос, мягкий рот – да, невероятно симпатичная внешность. Почти благородная. И это впечатление подкреплялось степенными движениями и дружелюбной, но сдержанной манерой держаться. А голос у него был какой… Мягкий, задушевный, как женский альт. Видимо, и душа нежная. Как она попала в такое мощное тело, знают разве что русские боги.

Барон слегка подмигнул, но, видимо, он чувствовал себя не совсем уютно после такого хвалебного описания какого-то русского под лучами сверкающего на пиджаке дяди Германа партийного значка и добавил:

– Если только у них еще остались какие-то боги.

Дядя Герман решил, что ему правильнее всего тоже не говорить ничего определенного, скорее надо опасаться последующих открытий, поэтому он тоже слегка подмигнул. Барон кивнул:

– И кто же был обладателем столь роскошной внешности? Деревенский парень или пастух из степей. Вот так.

Дядя Герман беспомощно поглядел на барона. Такое красочное описание военнопленного не должно же означать…

– Я долго не мог подметить в его лице ничего необычного, хотя оно наверняка присутствовало. Меня это особенно интересовало, потому что причина внешнего очарования парня и волшебного звучания его голоса могла быть одна. Наконец, я распознал в нем киргизскую кровь. Пойдите меня правильно, речь идет не о его родителях. Но его дедушка, в крайнем случае прадедушка, наверняка был сыном русского, возможно белоруса, и татарки или киргизки. Вероятнее всего последнее. Отсюда и его нос, указывающий на благородную монгольскую кровь.

Барон поглядел на гостя и замолчал, как будто ждал от него, специалиста в таких делах, признания собственных заслуг в любительских исследованиях расовых признаков. Однако господин инженер Герман Бекер, хотя и был партайгеноссе, мало что знал о киргизах и монголоидах вообще, и о тех, у кого благородные носы, и о тех, у кого носов вовсе нет.

– А сам молодой человек ничего об этом не говорил? – спросил дядя Герман, только чтобы что-то сказать.

Барон улыбаясь покачал своей маленькой головой.

– Это поразительно, господин генеалог: происхождение не интересовало молодого человека ни в малейшей степени. Он был жив, был молод, и этого ему вполне хватало. Вещь неслыханная в третьем рейхе, не правда ли? Парень не был также ни угловат, ни резок в движениях, нет, напротив, я уже сказал, что при всей сдержанности он был обходителен со всеми, были ли это его товарищи или наши рабочие. Короче говоря, великолепный образец человеческого рода. Да, и прежде всего голос… – Воспоминания заставили потеплеть голос барона. – Казалось, он внутренне плачет, когда поет. Можете себе это представить? Парень, здоровый, как медведь, и плачет, когда поет. И при этом пел он по-русски. Когда я думаю о том, что… – Барон опять помолчал некоторое время, думая «о том, что». Потом снова заговорил: – Ну вот, и так далее. Моя сестра училась у него русскому языку. Часто они пели, оставшись наедине. Несмотря на всю свою почтительность и сдержанность, пением он преодолел все разделявшие их преграды. Как это могло случиться с таким ребенком, как моя сестра, остается для всех нас, знающих Дитлинду, загадкой. Слава богу, она хоть мне вовремя призналась, и мы ее увезли. Наверное, это было хуже всего. И для нее, и для меня. Ребенка отдали потом в приют. Через два года его усыновили. Мы никогда не стремились узнать – кто. Теперь, к сожалению, знаем. Моя сестра вышла потом замуж за простого немца, фермера из Аргентины. Гнев матери пришлось сносить мне. По сей день. Вот теперь вы знаете все.

Бекер бессмысленно таращился на рассказчика. Но надо же ему было хоть что-то сказать.

– К такому сюрпризу я не был готов, господин барон.

Тот снова усмехнулся:

– Мы тоже, можете мне поверить.

– А этот степной певун?

Дядя Герман счел, что шутливый тон лучше всего позволит не бередить семейную рану.

– Я попросил его обменять. Он ревел, как это говорится, прямо белугой. Они ведь действительно любили друг друга. Больше я о нем ничего не слышал.

Он на мгновение задумался.

– Впрочем, нет. Через несколько лет из России, ам у власти были уже Советы, пришла открытка. На ней были написаны две строчки из русской народной песни и еще несколько слов, но ни имени, ни адреса.

Правду ли рассказал барон? Дядя Герман испытующе поглядел на него. Тот почувствовал недоверие и полез в ящик стола, откуда извлек слегка расплывчатый любительский снимок и передал его посетителю. На фотографии был изображен, с лютней в руках, молодой, симпатичный, русобородый парень, действительно великан, с вьющимися волосами, который пел и в то же время смотрел на что-то приятное, поскольку глаза его светились даже на этом плохом изображении.

– Это она сама его сфотографировала. Я нашел фотографию после ее отъезда и спрятал, чтобы при случае вернуть. Потом, когда она стала ее искать, я оставил ее у себя. Переверните-ка ее.

На оборотной стороне детским почерком было написано: «Мой степной волк!»

Дядя Герман понурил голову. Ее звали Дитлинда, и она любила степного волка, вот откуда появилось такое имя у мальчика – Вольф – от волка, Дитер – от Дитлинды.

– В сущности, все происшедшее не более чем пошленький романс, – продолжал барон, – но все-таки я положил его на музыку. Использовав упомянутые русские народные песни. Хотите послушать?

И он сыграл вещь, в которой обладавший феноменальной немузыкальностью дядя Герман уловил только простую песенку, правда, глубоко его тронувшую. Они распили еще бутылочку бургундского, и дядя Герман простился с бароном в уверенности, что тот отличный парень. Поэтому он пообещал ему со своей стороны быть предельно скромным. Он счел также совершенно необходимым нанести визит вежливости старой ведьме, угрожавшей ему догами, и испросить у нее прощения, однако барон настоятельно отсоветовал ему.

В Магдебурге дядя Герман поведал эту историю господину члену участкового суда и его жене, и они, взвесив все за и против, решили сообщить ее Вольфу Дитеру, надеясь, что открытие пролетарского отца излечит того от аристократического бешенства.