Текст книги "Рассказы (сборник)"

Автор книги: Эм Вельк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)

XI

Бэры не успели еще доесть привезенные Вольфом Дитером продукты, когда тот объявил, что опять хочет ехать в Фюрстенхаген, теперь уже надолго. Он собирается помочь на уборке корнеплодов и в осенних полевых работах и надеется, что ему при этом немало перепадет Господин член участкового суда только ч го успел подыскать ему подходящее, как он считал, место, в сельскохозяйственном кооперативном банке, когда Вольф Дитер объявил о своем решении. С ужасом увидели они, что в этот раз он напялил на себя привезенную с фронта форму ополченца, а приличный костюм спрятал в чемодан. Радовался его новому обличью только девятилетний сын, который об этом и поведал окружающим, потому что теперь у него наконец-то появился настоящий вернувшийся с войны отец. Кстати, называли мальчишку по-прежнему Вольфхен, а по фамилии Пульмайер.

Население Фюрстенхагена после возвращения обретшего, хотя бы внешне, демократический вид барона тут же разделилось на два лагеря, которые, как ни странно, были примерно одинаковы по своей силе. Их роднила та решительность, с какой они подчеркивали свои расхождения и изъявляли готовность довести борьбу до конца. Дальнейшее уменьшение числа сторонников барона повлекло новые склоки среди женщин; было ясно; если он в этот раз останется, необходимо выиграть соревнование на роль фаворитки, что, возможно, приведет в будущем к легализации положения. Чужаки, враги, уже злорадствовали: они узнали, что основную ударную силу вражеского стана составляют женщины, поняли причину смуты и решили ее использовать. Кроме того, нашлись свидетели и свидетельницы, готовые подтвердить, что Вальдхаузен сам выдавал себя за барона и даже за принца. Уверенный в своей победе управляющий Кравунке допустил ту же крупную ошибку, что и в прошлый раз: он снова выступил, теперь уже перед публикой, с речью об угрозе общественной морали рабоче-крестьянского Фюрстенхагена, которую несет в себе господин аристократ. Это было уже не просто оскорблением в адрес женского населения Фюрстенхагена, это угрожало тайным надеждам многих женских сердец.

Вольф Дитер мог бы одолеть и не такого врага, как Освин Кравунке. По дороге домой и дома слова учителя Буххольца преследовали его, как гончие псы, и наконец настигли; они схватили его и задали ему весьма основательную трепку; но они его не прикончили, нет, наоборот, они побудили его ринуться вперед. Вольф Дитер Бэр был убежден, что он не плохой человек, больше того, он даже находил в себе некоторые черты вождя. Само это опасное слово он постарался тут же отринуть, но ведь без человека, который бы браво шагал впереди других, новая рабочая власть тоже не могла обойтись. И Вольф Дитер решил стать образцом. А для того чтобы образец этот был заметен, надо меньше говорить и больше работать.

Дней через десять новый, так изменившийся барон стал для жителей Фюрстенхагена еще более волнующим предметом споров, чем прежний Вальдхаузен. Они приняли его рвение к труду за каприз и были убеждены, что он попросту прикидывается и скоро такая жизнь ему надоест. Эти разговоры мало заботили Вольфа Дитера, он продолжал работать, молчать и оставался неизменно приветливым. Через две недели о молодом человеке односельчане говорили столько, что чуть не забывали о собственной работе.

Вольф Дитер Вальдхаузен, сам выбравший себе такое имя по достижении совершеннолетия, после своего возвращения в Фюрстенхаген все чаще скромно назывался Вольфом Дитером Бэром. Он въехал в дом Лизхен Фишер, привел в порядок запущенное хозяйство ее родителей; он помогал другим крестьянам на уборке урожая, вывозил навоз, пахал там, где не было мужских рук, а потом стал помогать на одолженной упряжке и переселенцам из имения. Он работал не покладая рук с утра до ночи; при этом медвежья сила давала ему еще возможность время от времени возделывать поля любви.

Теперь он снова стал заводить разговоры, но сначала не о политике и не о том, что касалось лично его, он даже не считал нужным опровергать подозрения Кравунке, нелепость которых становилась все более очевидной. Когда Вольф Дитер начинал говорить, то это были уже не анекдоты для мужчин или двусмысленности для женщин, а советы по поводу того, как лучше распределить землю или как лучше провести полевые работы в условиях нехватки семян и машин. А поскольку платы он никакой не требовал и только как молотилка уничтожал еду, если его угощали, то он очень быстро затмил горлопана управляющего, который только языком трепал и почти вовсе не работал с другими в поле, хотя затребовал себе зарплату. Не заметить этого было невозможно, так называемый барон, который вовсе не был бароном, а носил имя Бэр и был незаконнорожденным, вел жизнь пролетария, а пролетарий Кравунке жил как аристократ. Лизхен и другие девицы без всякого удовольствия наблюдали этот процесс демократизации своего героя и превращения его в пролетария, и чем больше он становился простым Бэром, тем больше хвастали они его матерью, немецкой баронессой, и отцом, русским князем. В это время Вольф Дитер, насколько это возможно определить по внешности человека, все ниже спускался по социальной лестнице. Он почти не снимал с ног заскорузлые от грязи высокие крестьянские сапоги на деревянной подошве, пышную светлую шевелюру покрывала засаленная шляпа, а лицо – такая же светлая, как и волосы, кудлатая нестриженая борода. Только веселые теплые карие глаза остались прежними. При этом он ко всем обращался на «ты», а большинство называл товарищами, хотя – и это все знали – он не состоял ни в какой партии.

Кравунке и его приспешники были обескуражены. И тогда они начали делать то, что делают обычно обескураженные люди: говорить. Они стали говорить так много об этом пришлом барчуке, который-де наверняка был шпионом сбежавшего помещика Крюгера, что Вольфу Дитеру пришлось защищаться против воли. Решающего сражения по поводу «быть или не быть», во всяком случае, за главенствующее положение. избежать было нельзя. Если бы мир знал об этом, он не следил бы так внимательно за Лондоном и Парижем, а обратился бы к Фюрстенхагену. Ибо здесь решения нельзя было добиться, замазывая противоречия или затягивая дискуссии.

Имение, которое первоначально планировалось сделать земельной[30]30
  Земля – административная единица в ГДР в первые годы народной власти.


[Закрыть] собственностью, необходимо было заселить, заявки принимал бургомистр. Роль бургомистра исполнял старый нерасторопный крестьянин, назначенный после крушения третьего рейха, поскольку прежний нацистский бургомистр сбежал, а все прочие крестьяне-старожилы, владевшие наделами еще до земельной реформы, были не вполне благонадежны. Обязанности свои он не очень понимал, большую часть работы выполнял за него учитель Буххольц, было ясно, что в ближайшее время предстоит выбрать нового бургомистра. Освин Кравунке и раньше не упускал случая указать на то, что он прямо-таки создан для подобной должности, обосновывал он это тем, что побывал в застенках. Теперь же, по заселении имения, он терял предоставленный ему собственными полномочиями пост управляющего, и должность бургомистра казалась ему весьма подходящей, поэтому он не упускал случая задобрить крестьян-старожилов и объяснил им необходимость выдавать себя за малоземельных крестьян, чтобы получить наделы в имении. А с переселенцами он уж справится.

Но тут явился этот самый Вольф Дитер Вальдхаузен, назвался Бэром и подал заявку на заселение. Мотивировал он свои притязания тем, что, так сказать, вырос в этой деревне, знает землю как никто другой и хочет основать семью, что он в известном смысле жертва нацистского варварства, бюрократия которого втравила его, незаконного сына бедного русского батрака, в позорную игру.

Целый день все в деревне ходили с открытым от удивления ртом. Это было самым невероятным. Десять, двадцать иных мотивировок, приведенных бароном, они не стали бы проверять, но то, что он имел наглость выдавать себя за сына батрака, да еще русского, это, как считало большинство, было уж слишком.

– Он издевается над пролетариатом! – орал Кравунке.

Но Вольф Дитер и не думал об этом, он просто хотел использовать все те возможности, которые давало ему новое время, и вовсе не собирался прибегать к нечестным приемам. Местный комитет по проведению земельной реформы преобладающим большинством проголосовал за него и уже на втором заседании избрал его председателем. Вне себя от ярости, обозвав всех присутствующих реакционерами, за которых не стоило страдать в застенках, Освин Кравунке покинул зал. Однако Вольф Дитер внес предложение наделить землей из имения прежде всего бездомных и безземельных переселенцев, потом бывших батраков и после этого уже давать наделы малоземельным крестьянам. Крестьяне-старожилы не без грусти и сомнений проголосовали за это предложение. На следующее заседание Освин Кравунке явился опять и стал делать разные намеки, вроде этого:

– Дайте мне только стать бургомистром, уж я наведу порядок, а от этого парня мы отделаемся.

Вообще он вел себя так, будто не могло быть иначе, чтобы его, Кравунке, не избрали бургомистром единогласно.

Тут к его ужасу этот самый Вальдхаузен или Бэр был вдруг официально объявлен в качестве контркандидата, конечно, за этим стояли бабы. В батрацкого сына они верили еще меньше, чем мужчины. Кравунке, который не побоялся бы никакой другой контркандидатуры, понял опасность и проклял право женщин на выборы. Чтобы не дать противной партии собрать силы, он срочно назначил общее собрание крестьян, переселенцев и батраков с повесткой дня:

1. О выборах бургомистра.

2. Разное.

Когда подошел день собрания, а со стороны крестьян не было принято никаких мер, Кравунке вздохнул с облегчением. Но тут после обеда по деревне пошли девицы, которые стали расклеивать на всех деревьях, заборах и наличниках маленькие листочки, на которых было написано: «Кто такой Кравунке?» Эти листочки были плодом упорных трудов Лизхен и ее подруг. Что они имели в виду, они и сами не могли бы толком сказать. Собственно, они ведь ничего не знали о Кравунке, разве лишь то, что в деревне о нем никто ничего не знал. Во всяком случае, эти листочки возбудили сомнения по поводу управляющего и привели всю деревню, а особенно самого Кравунке, в неистовство.

Чисто отмытый, в воротничке и при галстуке, с толстым портфелем, появился Кравунке за столом президиума собрания и провел выборы бюро, сам предложив его состав. Он считал, что поступил очень хитро, включив в него несколько крестьян-старожилов, несколько батраков и даже одну женщину. Это была мамаша Ханчке, жена ночного сторожа, которая, однако, застеснялась и решительно отказалась в своем преклонном возрасте участвовать в подобных глупостях. Тут вместо нее предложила себя Берта Зиберт, третий ребенок которой был от Вольфа Дитера. Под общий хохот она взобралась на сцену.

Управляющий Кравунке произнес длинную речь о политическом положении в мире и в Германии. Потом он перешел к Мекленбургу, к помещикам и промышленным магнатам и в заключение сказал о земельной реформе и необходимости уничтожать всех врагов рабочих и крестьян. Особенно если они рядятся в рабочие и крестьянские блузы и пытаются похитить у суверенного народа его власть. Тут Кравунке набрал побольше воздуха:

– Сограждане! Женщины! Как волк в овечьей шкуре…

– Сам овца! – пронеслось звонко и гневно по залу.

Выкрикнула это Лизхен. Сбившись, Кравунке остановился.

Все посмотрели на Вольфа Дитера. Он спокойно продолжал сидеть на стуле и Лизхен тоже усадил на место. Тут он позволил себе шутку:

– Он хочет сказать – медведь в овечьей шкуре!

Присутствующие на собрании засмеялись, и докладчик решил, что он может выражаться яснее. И стал говорить совсем ясно. Никто не имеет ничего против приезжих, если только у них нет намерения захватить власть для темных политических целей. Речь здесь идет о выборах бургомистра, первых в новое время, о пользе и вреде, которые может принести община новой Германии, за идеалы которой люди томились в гитлеровское время в застенках. Тут барон никому не нужен, даже если он внебрачный или поддельный. Но, может, барон и настоящий, он, Кравунке, как раз занимается расследованием. Тут управляющий вытащил из портфеля какие-то документы, показал их публике и положил на стол перед собой. Все вытянули шеи: не раскопал ли и вправду Кравунке чего-то опасного? Тот почувствовал, что момент удачный, но черт дернул его опять не вовремя вставить фразу о чистоте семейной жизни и о доказанной аморальности противника.

– Это семейство благородных баронов фон Вальдхаузен, которые хотят открыть здесь свой филиал…

Тут Вольф Дитер встал, медленно, и прошло не так уж мало времени, пока голова его поднялась. В своем рабочем наряде так называемый барон выглядел среди более или менее отмытых крестьян еще больше пролетарием, чем он был на самом деле. В высокие крестьянские сапоги были заправлены штаны из чертовой кожи, принадлежавшие брату Лизхен, куртка была позаимствована у отца Лизхен, шерстяной шарф был подарен Дорой. Он встал и сказал:

– Прошу слова!

– Дискуссия еще не открыта! – заверещал Кравунке. – Я еще не закончил свой доклад!

– А он как раз хочет сказать по поводу повестки дня, – выкрикнула из-за стола президиума Берта Зиберт, которая с момента крушения третьей империи чертовски здорово поднаторела в политике. Вольф Дитер поглядел на нее с настоящей гордостью. Безземельный крестьянин Фридрих Гризбах, которому Вольф Дитер вчера вспахал поле, встал и крикнул:

– Заткни-ка свою глотку. Пусть товарищ Бэр скажет!

Во всяком случае это доставило удовольствие публике, и она была за то, чтобы Вольфу Дитеру немедленно дали слово.

Он был уже на пути к сцене. Одним прыжком вскочил на нее, так что деревянные подошвы грохнули по доскам. Потом он оказался возле председателя, взял его за воротник и приподнял со стула.

– Не смейте давать волю рукам! – завопил Кравунке возмущенно. – Граждане! Товарищи! Будьте свидетелями…

Но уже загремел другой голос: Вольф Дитер произнес свою единственную в жизни парламентскую речь, которую он начал как Вальдхаузен, а закончил как Бэр. Если бы ее взвесить на ювелирных весах правдивости, то она не вытянула бы тысячи каратов, но, боже мои, ведь это была, в конце концов, речь в предвыборной кампании.

– Мужчины и женщины Фюрстенхагена, товарище и граждане! Вы в первый раз после проклятых времен гитлеризма собрались здесь, чтобы выбрать своего бургомистра. Вот этого или меня. Меня вы знаете уже девять лет, а вот этого всего шесть месяцев. Он выглядит так, а я выгляжу так, – при этом Вольф Дитер указал на противника и на себя. – Он не умеет отличить куст картофеля от фасоли, а всходы ржи от всходов пшеницы. Он работает глоткой, а я – руками. Органы, которые постоянно действуют, у человека увеличиваются. У него – руки как у белоручки, у меня – лапы. Зато рот у меня веселый, созданный для поцелуев, а у него…

– Браво! Браво!

– И теперь что касается семенных дел. У меня действительно две семьи, это верно.

Тут прозвучал гневный женский голос:

– Только две? От остальных откреститься хочешь?

Смутившийся было оратор присоединился к веселому хохоту зала:

– Ну и дура! Я имею в виду, что у меня два отца и две матери. Поэтому у меня и два имени. Что же здесь нечестного? А вот не знаю, был ли вообще отец у Кравунке? И что он сам за человек? Кто такой Кравунке, а? Я приехал сюда девять лет назад, и звали меня тогда Вольф Дитер Бэр. Мой отец был членом участкового суда в Магдебурге. В конце концов Гитлер его выгнал с работы. Мою мать вы часто видели здесь. Я научился крестьянствовать. Здесь, в Фюрстенхагене. Поэтому я знаю здесь каждый вершок земли. Когда они потом стали требовать доказательств арийского происхождения, выяснилось, что я был усыновлен и Бэры – мои приемные родители. Я был взят из сиротского приюта. Виноват я в этом? Моя настоящая мать, говорят, была баронесса, родившая вне брака. Что ж. В конце концов, значит, у нее не было дворянской спеси. Потому что мой незаконный отец был русским военнопленным. Он был рабочим и пастухом, а в имении, там, в Тюрингии, он тоже был на крестьянских работах, то есть он был простым сыном своего народа! Русского народа! Вот так! И поэтому я не должен считаться полноценным человеком? Фамилия моего приемного отца Бэр, вот так. То есть вполне возможно, что семья раньше была не чисто арийской. Больше я не хочу ничего сказать.

Разве только, что, когда я стал совершеннолетним, мне надо было решить, какую фамилию я хочу носить. Тогда я решил взять фамилию Вальдхаузен, потому что меня донимали этим арийским происхождением, вот так. Поскольку же меня крестили как Бэра и все мои документы и школьные аттестаты выписаны на фамилию Бэр, то теперь я решил опять взять ее.

Он запнулся, но почувствовал, что сказал еще не все. Однако поскольку слов не находилось, он разозлился и переплел на местный говор:

– Тут вот этот пустобрех, черт те откуда его принесло, меня оболгать захотел. Какой-то там Кравунчишка, да у него кишка тонка, а задницы в портках вовсе не видать! Выберете вы меня или нет, мне плевать. Но вот коли кто меня тронет и на мою семью наклепает, то я его по роже так хрястну, что у него все зубья повылетят. У меня все!

Бурное «браво» показало, каков будет исход дела. Кравунке еще раз сам себе предоставил слово, но его перекричали:

– Выбирать! Выбирать давайте!

Против женского хора устоять не может никто. И огромным большинством голосов было принято решение Вольфа Дитера Бэра также рекомендовать в кандидаты на пост бургомистра.

XII

Его не выбрали. Но и Освина Кравунке тоже не выбрали. Виноват в том учитель Буххольц. Он пригласил через несколько дней после собрания Вольфа Дитера Бэра к себе и весьма настоятельно порекомендовал ему снять свою кандидатуру. Отчасти по-товарищески, отчасти по-отечески он объяснил: для нового государства очень важно иметь даже в самой последней деревне достойных представителей, и если речь идет не о возрасте, то во всяком случае об идеологической устойчивости, о незапятнанном прошлом и примерном поведении.

– Ишь ты, и все это как раз есть у Освина Кравунке? – спросил Вольф Дитер.

Учитель Буххольц пропустил упрек мимо ушей.

– Дорогой Бэр или Вальдхаузен, и вы действительно считаете нужным добиваться такой должности? Конечно, вы человек обходительный, вы кое-что смыслите в сельском хозяйстве. Вы вообще не глупы. Вы сильно изменились за последнее время – но вы все еще так любите хвастаться. Теперь вы вдруг превратились в сына русского батрака; дружище, да уж скорее поверят, что я сын последнего великого герцога Мекленбургского!

И тогда Вольф Дитер рассказал все. Задумчивым тоном, почти снисходительно, как благоволит объясняться находившийся в долгом отсутствии претендент на престол, излагающий народному представительству свои монархические претензии так, будто это милость с его стороны. Закончил он тем, что положил на стол перед учителем маленькую, расплывчатую любительскую фотографию:

– Вот мой отец!

Господин Буххольц внимательно изучил фотографию, перевернул ее и прочел «Моему степному волку», – и сомнения его улетучились: уж слишком велико было сходство.

– Или вы против моей кандидатуры, – едко спросил Вольф Дитер, – потому что мой отец не только пролетарий, но еще и иностранец, русский, вообще в расовом отношении не чистый тип?

– Да вы что, – вскипел Буххольц, – совсем с ума сошли? Я против вашей кандидатуры, потому что в вас осталось еще слишком много мусора от прошлого. Я против, потому что не хочу допустить, чтобы вы прежде времени сломались. Я против вас как бургомистра, потому что для вас есть другая должность.

– Я сын народа, скромно защищался Вольф Дитер, поскольку он неверно истолковал слова учителя, – и я принадлежу народу.

– Я совсем не исключаю, что когда-нибудь вы, может, станете бургомистром, – постарался смягчить его учитель, – но не раньше, чем лет через пять, когда вы докажете, что у вас хватит выдержки.

– Все это решаете вы? – спросил Вольф Дитер.

– Нет. Но если власти прислушиваются к моим советам, у них есть на это свои основания. Они согласились со мной, кстати, и тогда, когда я возражал против того, чтобы вас просто выбросили на свалку. И у меня на это тоже были ведь свои основания.

– А для Освина Кравунке у вас никаких оснований не нашлось?

Господин Буххольц махнул рукой.

– Он также не будет бургомистром Фюрстенхагена, как и вы. Он даже… впрочем, оставим его. А вот вас я не оставлю в покое. Я знаю, что с таким хозяйством, как у Лизхен Фишер, не справится один человек, даже такой, как вы, добровольная помощь другим тоже со временем потеряет для вас прелесть. Вы снова захотите чего-то добиться, чего-то необыкновенного. А что вы скажете, если вам предложат взять на себя уход за сельскохозяйственными машинами имения и вы будете отвечать за их использование на участках переселенцев и крестьян? Водить трактор вы ведь тоже умеете! Разве это поручение для такого парня, как вы, хуже, чем писание бумаг?

Так появилась первая машинопрокатная станция, и так возникло одно из лучших объединений крестьянской взаимопомощи. Вольф Дитер Бэр женился на Лизхен Фишер и постарался навести порядок в своем разбросанном потомстве и собрать его воедино. Собственно, отнюдь не все гордые матери поспешили отдать своих отпрысков, так как они надеялись, как и те, чей черед пока не настал, что еще далеко не вечер и ночей впереди тоже много. Но, в общем, девушки и женщины Фюрстенхагена удивительно быстро отказались от своих надежд, поскольку господин барон был мертв и погребен, а вместо него по деревне расхаживал примерный отец семейства. У мужчин теперь появились свои причины видеть в бывшем лжебароне только обходительного малого. Провал его старого противника Кравунке автоматически поднял престиж Вольфа Дитера. Вот как бывает в жизни.

Кравунке не смог стать бургомистром, потому что в день выборов его вообще не оказалось в Фюрстеихагене. Через несколько дней после беседы с Вольфом Дитером господина управляющего Кравунке вызвали в приемную бургомистра, и там учитель Буххольц спросил его, не знаком ли ему некий Отто Краузе, бывший повар в столовой завода «Опель» в Рюссельсгейме, который во времена фашизма за присвоение денежных взносов на так называемое зимнее вспомоществование получил два года тюремного заключения. Господин Кравунке на несколько минут оцепенел, а потом вспомнил, что знал такого человека, и пообещал выяснить у знакомых, где может находиться названный Краузе. По всей видимости, господин Кравунке той же ночью лично отправился на поиски в Рюссельсгейм, во всяком случае в Фюрстенхагене его больше никто не видел.

Когда узнали, что Освин Кравунке бесследно исчез, жители Фюрстенхагена единодушно решили избрать Бэра бургомистром, но он категорически отказался. Некоторое время на эту тему еще пошумели, а потом выбрали Берту Зиберт. Она, поддержанная учителем Буххольцем и Вольфом Дитером Бэром, прошла на ура. Ведь в конце концов она была одной из тех, кто на маленьких листочках задал вопрос: кто такой Кравунке?