Текст книги "Рассказы (сборник)"

Автор книги: Эм Вельк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)

XIII

Прошли годы. Сегодня и старожилам, и переселенцам кажется странным иметь что-то против Вольфа Дитера Бэра. Ведь он, как утверждает учитель Буххольц, несмотря на свою молодость, истинный отец общины. Учитель Буххольц так и не бросил своей привычки выражаться двусмысленно; достаточно заглянуть разок в школу, чтобы заметить, что количество Бэров значительно больше, чем зарегистрировано под фамилией Бэр.

А может быть, учитель Буххольц, который и в свои шестьдесят лет не истощился на выдумки, только шутки ради внес в районный совет предложение изменить название Фюрстенхаген? Официально он мотивировал свое предложение тем, что с его заменой из деревни будут устранены последние воспоминания о помещичьем прошлом[31]31
  Первая часть этого слова (Fürsten) означает «княжеский».


[Закрыть]. Жители Фюрстенхагена, которые по старой привычке называли еще Бэра бароном, хотя он все шесть рабочих дней недели выглядел, как некогда Йохен Коддельбеен после дождя, поначалу не хотели отказываться от такого благородного названия. Да и как им называться в будущем? Если не проследить и сначала не решить промеж себя, какое взять новое название, то начальство такое имя пропишет, что дальше некуда, как это уже случилось с соседней деревней, которая называется теперь Какерсхаген. Поэтому они взяли дело в свои руки. Поскольку у каждого человека две руки, то хитрый педагог вложил в каждую руку по названию, и жители деревни долго не могли решить: называться им теперь Бэрендорф или Вальдхаузен. Сначала учитель Буххольц просто хотел всех разыграть, внеся подобные предложения, но когда крестьяне сообразили, в чем фокус, они сочли своим долгом довести дело до конца. Однако выбрать одно из двух названий им не удавалось, так что в конце концов они опять было вернулись к мысли оставить все как есть.

И тут выход нашел не кто-нибудь, а новый бургомистр Берта.

– Мои дорогие граждане пока еще Фюрстенхагена, – сказала она на третьем, но безрезультатном заседании. – Поскольку мы не можем никак решиться в пользу одного из двух названий, называться ли нам Бэрендорф или Вальдхаузен, я предлагаю объединить их в одно и впредь называться Бэренвальде!

Все согласились, и Берта передала решение в земельный совет. Там были разные мнения, довольно долго никто не знал, чем кончится эта история. Председатель земельного совета высказал мнение, что лучше всего отложить решение вопроса на несколько лет, пока… «мы со своей стороны не убедимся в том, что названный переселенец Бэр может доказать свои заслуги в секторе сельского хозяйства еще и в районном масштабе». Это вызвало у крестьян только смех: они-то знали своего Бэра. Он представил доказательства в районном масштабе, организовав первый сельскохозяйственный кооператив, который по его предложению был назван «Один как все», и не успокоился, пока основатель не превратился в руководителя. Это был лучший день в жизни Лизхен Бэр и учителя Буххольца.

Когда госпожа советница Бэр приезжала в деревню, последнее лето носившую название Фюрстенхаген, на продолжительный отдых, она, что называется, отправилась по воду с полным ведром, поскольку она привезла с собой из города взрослого юношу Бэра. Она порадовалась тому, что пятнадцатилетний, городской парень и старшеклассник без ложной скромности сумел найти свое место в деревне и уже через несколько дней был принят деревенскими ребятами как равный, но в равной степени была напугана поразившим ее в один прекрасный день фактом, что не смогла на берегу озера среди беснующейся оравы маленьких голых фавнов определить всех тех, кто лицом и шевелюрой был похож на Вольфа Дитера Бэра и Вольфхена Бэра, бывшего Пульмайера. И тут сердце ее сжалось от стыда и гордости. И потом все последующие дни, встречая где-нибудь широколобое скуластое долговязое существо с растрепанной шевелюрой, она протягивала руку и гладила его по детской головке. Она делала это, боясь случайно пропустить внука, и всякий раз испытывала несказанное счастье от того, что она, оставшись бесплодной, сумела взрастить росток неистребимой жизни.

Коллега Сухоед
Человек с ничейной земли

1

Когда в прошлое воскресенье, вернувшись после двухлетнего отсутствия, я пришел обедать в кооперативный ресторан «Бодрич», то снова увидел его. Увидел человека, который многие воскресенья подряд, за исключением последних двух лет, доставлял мне невинное удовольствие, но вместе с тем и задавал кое-какие загадки. И который теперь все повторил опять, разве что в еще более четком исполнении.

Раньше, не далее как три года назад, «Бодрич» был частным рестораном и славился блюдами местной кухни, а это значит, что кормили здесь вкусно и обильно. Конечно, в основном по карточкам. В основном. Потом заведение отошло к кооперативу, и теперь у вас есть выбор: либо питаться по карточкам, то есть дешево, либо по коммерческим ценам, то есть подороже. А в остальном здесь ничего не изменилось – управлял заведением тот же человек, еда была такая же вкусная, посетители – те же. Публика состояла и по-прежнему состоит из добропорядочных бюргеров, которым хочется в воскресенье избавить жену от стряпни; из служащих и ремесленников, которые уже истратили все талоны или желают в воскресенье немножко себя побаловать; из крестьян, выгодно продавших накануне свои продукты; из старичков-пенсионеров, которые экономно расходуют талоны и к своей великой радости обнаруживают, что в этом ресторане и за мясной талон в пятьдесят грамм можно получить вполне приличное блюдо. «Как это они ухитряются, фрау Шнейдер? Нам с вами пришлось бы то и дело что-нибудь добавлять».

Почти каждое воскресенье здесь одни и те же люди. И все они являют сугубо частное, хорошо темперированное выражение лица – смесь ожидания, воскресной умиротворенности и аппетита.

Все, кроме него и его жены. Потому о них и рассказано будет подробнее, чем о других.

Обычно он приходит в ресторан без десяти час, лишь в плохую погоду, бывает, немного опаздывает, минут на десять, не больше. В ресторане два довольно просторных зала, люди постарше предпочитают второй, поскольку в первом зале стойка и возле нее по здешнему обыкновению всегда собирается и шумно спорит группка мужчин.

Итак, без десяти час. Открывается дверь, он входит и, не удостоверясь, следует ли за ним жена, шествует мимо стойки во второй зал. На ходу еще он высматривает свободный столик или, по меньшей мере, два свободных стула и указывает на них жене, но и теперь не считает нужным хоть краем глаза взглянуть на нее и убедиться, что она идет за ним и поняла его жест. Наверно, тридцать воскресений подряд я мечтал о том, чтобы эта женщина, едва переступив порог ресторана, хоть раз взяла бы и потихоньку повернула обратно. Нет, этого она не делает. Размеренным шагом подходит он к одной из вешалок у стены, всегда к одной и той же, будь даже эта вешалка переполнена, а другая, рядом, почти свободна, – медленно, бережно снимает и вешает пальто и шляпу, и тень грусти на его лице чуть-чуть сгущается, если ему приходится вешать свои вещи на крючок, куда уже повесил пальто другой посетитель. Затем он шествует, – да, он не ходит, а всегда только шествует, – к столику, на который указывал и за которым уже сидит его спутница жизни. Сидит в пальто и с зонтиком, потому что ведь главная ее задача – сторожить места. Как только он усаживается, она встает, подходит к вешалке и вешает свое пальто на пальто мужа, даже если рядом оказывается свободный крючок. Пальто она тщательно расправляет, обдергивает рукава, а затем возвращается к столу. Он тем временем едва заметно кивнул головой одному из незнакомых сотрапезников и оглядел стол таким недвусмысленным взглядом, что людям, уже занятым едой, понятно – он ищет меню. Ему услужливо передают карту. Если ее нет на месте, он встает и подходит к соседнему столику, дотрагивается рукой до лежащей там карты и молча слегка наклоняет голову. На этот жест и молодые и старые люди всегда откликаются любезным «пожалуйста, пожалуйста». Но, как правило, карта лежит у него на столе, и когда жена, повесив пальто, возвращается на место, он уже погружен в изучение меню. Сделав выбор и не выпуская карты из рук, он озирается в поисках кельнера. Для жены это сигнал. Она открывает сумку, вынимает из нее сумочку поменьше, открывает ее, достает две карточки на жир и мясо и передает их мужу вместе с маленькими ножничками, и тот осторожно отрезает нужные талоны, на всякий случай еще разок бросив взгляд в меню и убедившись, что все правильно. После этого он возвращает жене карточки и ножнички, берет меню и снова, уже несколько укоризненным взглядом, ищет кельнера. Когда тот подходит, слышатся первые слова:

– Пожалуйста, два раза телячье жаркое!

(Иногда это мясной рулет или две порции жареной свинины. По-видимому, это его любимые блюда, к тому же они самые дешевые.)

Жене он не говорит ни слова, она ему тоже. Не спрашивает даже, что он сегодня заказал. Когда кельнер приносит еду, она не выказывает никакого любопытства, глаза ее не столько устремлены на поднос с предназначенной для нее едой, сколько шныряют по тарелкам на соседних столах. Чета принимается есть с равнодушными лицами, не выражая ни удовольствия от вкусного блюда, ни досады на не совсем удавшееся. Пить ничего не пьют.

Он худощав, среднего роста, лет шестидесяти с небольшим. Лицо бритое, узкое и бледное, землистого оттенка, со впалыми щеками, жидкие седые волосы; за очками без оправы – тусклые глаза. Рта, можно сказать, нет – он едва намечен тонкой бесцветной черточкой. Сутуловатая фигура облачена в серый плотно облегающий костюм, сшитый несомненно еще в первые годы Веймарской республики, к тем же временам относится и высокий стоячий воротничок фирмы Хяльмара Шахта. Тем не менее этот человек отнюдь не производит впечатление гражданина, обозленного вмешательством в его жизнь, скорее его высушило что-то изнутри. И какой-то удивительной игрой природы представляется, что его жена видимо сделалась такой не по его воле, а скорее исподволь подделалась под него сама, по собственной склонности. Она тоже среднего роста, у нее тоже седые волосы, такое же землисто-серое лицо и рот – такая же тонкая черточка. Пальто и платье как будто бы более позднего происхождения, чем у мужа, но, возможно, такой их вид объясняется многократными переделками.

Супруги быстро управляются с обедом, ибо он состоит всего только из одного блюда, без супа и без десерта – ни компота, ни салата, ни глотка вина, пива или какой-нибудь воды. Порой взгляд жены следует издали за кельнером, когда тот, балансируя подносом с четырьмя порциями мороженого со взбитыми сливками, скользит к соседнему столику, где четыре девушки встречают его радостными возгласами. Или ее глаза минуту-другую устремлены на ту сторону зала, откуда раздается ленивый голос владельца столярной мастерской:

– Метр, теперь еще три кофе, два обычных, один по-турецки. Со сливками, понятно.

Сколько платить, они знают сами, без кельнера. Счет составляет три марки семьдесят, вот они лежат на белой скатерти, ровно три семьдесят, ни на пфенниг больше. Что ж, возможно, ему приходится экономить.

Гость поднимается, идет к вешалке, жена за ним. «Большое спасибо!» – говорит по привычке кельнер, не отдавая себе отчета в том, что его не слышат. Молчаливый воскресный посетитель уже снял с крючка женино пальто и протягивает его куда-то назад, не интересуясь, успела ли жена подойти. Но она успела, два года назад тоже всегда успевала, все воскресенья подряд, успела и сегодня. И пока она путается в рукавах пальто, он влезает в свое, надевает шляпу и направляется к выходу, мимо жены, в полной уверенности, что она пойдет за ним. Он шествует через первый зал «Бодрича», открывает дверь и выходит в вестибюль, оставляя дверь открытой для несомненно идущей позади жены, но ее перед женой не придерживает. Медленно шагает по тротуару мимо окон ресторана, сзади, на расстоянии метра, – спутница жизни. Филемон и Бавкида на немецко-бюргерский лад, словно бы уже пережившие метаморфозу в дуб и липу[32]32
  Согласно греческой мифологии, добрая и любящая супружеская чета. За оказанное нм гостеприимство боги даровали супругам долголетие, а после смерти превратили их в деревья, растущие из одного корня.


[Закрыть]. Полезно бывает полистать мифологию, чтобы с известной долей вероятности предугадать, какие еще превращения могли бы произойти с этой парой.

2

Внезапно маленькое происшествие разрывает это переплетение из серой прозаичности и голубой нереальности, и остается только кирпич неопределимой формы и субстанции. Супружеская чета в очередной раз удалялась, провожаемая моими взглядами, как вдруг у самой двери муж чуть-чуть повернул голову вправо, чего еще никогда не случалось. Кто-то с той стороны громко его окликнул. Правда, мой серый приятель на приветствие не ответил, но шляпу слегка приподнял. Я наклоняюсь вперед, чтобы увидеть, кто бы это мог его окликнуть, и узнаю одного школьного работника, с которым мне довелось сотрудничать в первые годы после сорок пятого. И вдруг во мне просыпается чувство, которого я не испытал за все время моих воскресных встреч с этим деревянным господином, – любопытство узнать, что же это за странная супружеская пара.

– Как? – изумленно спрашивает мой знакомый. – Вы его не знаете? Не знаете коллеги Сухоеда? – Он весело смеется. – Собственно, его настоящее имя Штокфиш, штудиенрат Элард Штокфиш, но ученики и учителя между собой называют его только этим старым местным словцом – Сухоед, которое к нему исключительно подходит.

Вот оно как! И тут я узнаю историю выломанного из стены кирпича с остатками штукатурки, которую оббивали молотком, очищая кирпич для нового употребления, но, по-видимому, с излишней осторожностью.

– Штудиенрат Штокфиш несомненно всегда был коллегой Сухоедом. До тысяча девятьсот тридцать третьего года его можно было считать социал-демократом, хотя в партии он не состоял, а только сочувствовал. Он всегда только сочувствовал! В гитлеровскую партию он в тысяча девятьсот тридцать пятом году все-таки вступил, пожалуй потому, что здесь в очередной раз сошлись противоположности. Во всяком случае, его к этому никто не принуждал. И все же он никогда не усердствовал – его даже не захотели взять в СА. По этому поводу он никаких суждений не высказывал – Штокфиш всегда был человеком послушным. Послушным, но не более того. В партии ему время от времени хорошенько доставалось за пассивность, после чего он ходил на все собрания. Поскольку руку для так называемого германского приветствия он поднимал, а слов «Хайль Гитлер» не произносил, против него возбудили дело. Но оно было прекращено: коллеги показали, что Штокфиш еще более молчалив, чем Мольтке[33]33
  Мольтке Хельмут Карл (1800–1891) – германский фельдмаршал.


[Закрыть], к тому же после Сталинграда у нацистов были другие заботы. Он преподавал немецкий, латынь и математику, считался совершенно выдающимся специалистом и очень хорошим учителем. Хорошим в том смысле, что при всей сухости своей манеры преподавания, благодаря обширным знаниям умел увлечь учащихся и, сколько бы ошибок или вольностей они себе ни позволяли, никогда не терял своего почти апатичного спокойствия. Питал ли он какой-либо интерес к тому, что преподавал, или к своим ученикам, – в этом с полным основанием сомневались уже тогда, он был настоящей учебной машиной, преподавателем-роботом, серым, малокровным, но надежным, полной гарантией против любой попытки нарушить порядок. И все же его несколько раз отстраняли от преподавания: его усердствующие коллеги-нацисты, несмотря на принадлежность Штокфиша к партии, нашли его «сухоедское» настроение не германским. Когда меня уволили, он не сказал мне ни слова. Но я знал, что он был огорчен.

Когда после разгрома фашизма у нас началось строительство новой жизни, его, конечно, лишили права преподавать. Думаете, он воспротивился? Гитлера он, похоже, действительно не оплакивал, но и на будущее больших надежд не возлагал. К концу сороковых годов, когда мы почувствовали сильную нехватку преподавателей немецкого и латыни, то вспомнили о нем. А так как по совместной работе с ним до моего увольнения в тысяча девятьсот сороковом году я знал, что в этом случае мы, возможно, впервые имеем дело с человеком и впрямь аполитичным, я предложил снова пригласить его в школу. Я понадеялся, что теперь он, быть может, станет живее, активнее. Он все принял как должное. И вот он работает у нас уже пять лет, и к нему не придерешься, разве что он производит впечатление не живого человека, а выходца с того света. Я знаю, что вы хотите сказать: как можно в наше время допускать к молодежи такого сухого, бездушного человека! Да, мы тоже задавались этим вопросом, но поскольку он, как выяснилось, никакого вреда не приносит, напротив, – в качестве преподавателя по трем прежним своим дисциплинам несомненно приносит пользу и даже умеет подтянуть отстающих учеников, то решено было его оставить.

– Что же он, и в школе не разговаривает, и при встречах с коллегами? – поинтересовался я.

– Да, вне школы он почти не разговаривает – два-три слова, без которых уж совсем нельзя обойтись.

– А в чем причина? В студенческие годы он наверняка таким не был, ведь, в конце концов, он же сделал предложение, женился?! Дети у него есть?

– Был сын. Возможно, здесь и кроется причина его образа жизни – наподобие трапписта[34]34
  Трапписты – монахи ордена, устав которого отличался особым аскетизмом.


[Закрыть]. Сын погиб на войне. После этого он позволил себе несколько политических выпадов, наверное, единственный раз в жизни, и снова оказался под следствием. Но его оставили в покое. С тех пор, – говорят, что будто после ссоры с женой, – он впал в полное молчание. Подробностей я не знаю, к тому времени я давно уже в школе не работал. Поговаривали, будто он наложил на себя обет молчания, чтобы опять «на что-нибудь не напороться». «На что-нибудь»– это вполне в его духе.

Я с недоумением смотрю на директора школы.

– Знаю, о чем вы сейчас думаете, – прерывает он молчание. – Не стесняйтесь, говорите вслух.

– Пожалуйста! Годится ли этот камень для строительства новой Германии? Новой школы? Кирпич из развалин, на который столько налипло старой штукатурки, что сквозь нее не видно, цел ли еще сам кирпич, не разбит, не рассыпается ли?

Директор высоко поднимает плечи, застывает так на несколько секунд, а потом с легким вздохом их опускает.

– Pectus est quod disertos facit![35]35
  Вдохновение делает красноречивым (лат.) – слова из сочинения римского оратора и педагога Квинтилиана «Об образовании оратора».


[Закрыть] – Он смотрит на меня с улыбкой. – Если правда, что красноречивым человека делает сердце, то, значит, у него сердца никогда не было.

– Эта знаменитая цитата не очень соответствует действительности: красноречие для человека не обязательно. Но сердце только и делает человека Человеком. Сегодняшний учитель должен хотя бы пытаться быть человеком.

Палка с бляшками
День отставного советника по делам строительства Фридриха Вильгельма Ванкельмана

I

Город, где встречал советник этот осенний день тысяча девятьсот сорок седьмого года, был земельной столицей. Он расположился среди лесов и озер, мы найдем в нем замок, театр, музей, собор, несколько правительственных зданий, четыре кинотеатра и девяносто тысяч жителей. Отставной советник по делам строительства д-р Фридрих Вильгельм Ванкельман был одним из них. Впрочем, нет, он был чем-то большим; сказать: город, улица, дом, квартира, комната, квартиросъемщик – значит вести речь о нем.

Что до города, то он знавал лучшие времена. Не говоря уже о давних, когда здесь еще пребывали их королевские высочества. Но даже перед войной в нем насчитывалось всего тридцать тысяч жителей, в войну всего сорок тысяч, и советник к их числу еще не прибавился. Главное же, люди чувствовали тогда, что живут не просто в городе, даже не просто в земельной столице, а как-никак в резиденции. Хотя резидента и звали уже не Фридрих Франц Великогерцогский, а всего лишь гауляйтер Фридрих, Фридрих Великодержавный. Для горожан, считавших своим долгом, и долгом приятным, оказывать уважение наместнику Великой Германии, это знаменовало все-таки регресс с точки зрения общественной и светской, поскольку десять тысяч жителей из сорока оказались тогда не своими, местными, а приезжими. Испокон веков таких считали здесь чужаками; война заставила величать их эвакуированными. И все это были люди отнюдь не великих достатков.

Что и говорить, им стоило посочувствовать, шуточное ли дело – остаться без крова, без вещей, без пары белья и искать пристанища в чужом городе, у чужих людей, причем людей, быть может, другого круга, с другими манерами. Понаехали без ничего, да, может, ничего приличного у них и прежде не водилось, и где же им было понять, что значило ощущать себя истинными согражданами, фольксгеноссен, что значило крепить сплоченность народа перед лицом войны, как прекрасно сказал когда-то наш великий национальный поэт Фридрих фон Шиллер: «Сплочен ты в горе и в беде, народ единый, братский!» Ибо только сплоченность могла стать залогом окончательной победы. И ведь фюрер уже почти ее достиг. Хотя в последние годы всякое было: и террор воздушных налетов и эта история со Сталинградом, вообще духовная стойкость соотечественников год от года подвергалась испытаниям все более суровым, и, в сущности, на каждого жителя города ложилось бремя немалой ответственности. Кто, в самом деле, мог знать, что ему предстоит завтра? Если бомбежки обошли резиденцию стороной, то, по правде сказать, не благодаря замечательной обороне, а благодаря добрым отношениям между бывшим домом великих герцогов и английским королевским двором. Так что великогерцогское семейство хоть этим заслуживало лучшего с ним обхождения. Ведь правда же? Но что можно было сказать?

Да, таков был город в войну, таким он оставался после войны и до сего дня; во всяком случае, если судить по разговорам; правда, половине города вовсе не до разговоров, ей надо работать, так что ее по целым дням просто не бывает дома.