Текст книги "Рассказы (сборник)"

Автор книги: Эм Вельк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

II

Господин член участкового суда нарушил данное жене шесть лет назад после нескольких споров, если только позволительно обозначить таким словом разговор супругов Бэр, обещание впредь предоставить воспитание сына супруге и после работы отправился к директору училища. В письме было нечто поразившее его: растлевающее влияние сына на других учеников, а также намек на фамилию Бэр, сделанный с коварной оговоркой, что она может быть и арийской.

Высокий, сухопарый директор в начале разговора изобразил на лице строгость и боль и держался столь прямо, что партийный значок со свастикой угрожающе сверкал, но постепенно он позволил верхней части своего тела приятно расслабиться. Конечно, он отнюдь не склонен игнорировать тот факт, что мальчик раздражен постоянными сомнениями детей в его – он просит извинения – в его, гм, расовой чистоте. Однако следует также отдать должное и ученикам, проявляющим бдительность разбуженного национального самосознания и расовое чутье. Фамилия Бэр – он просит прощения – гм, позволяет двоякое толкование, хотя сам он, разумеется, ни в коем случае не подвергает сомнению данные господина члена участкового суда. Речь, однако, идет не об этих вопросах, а о, гм, весьма низком моральном уровне Вольфа Дитера. (Тут господин член участкового суда поднял взгляд.) Да, он вынужден употребить именно это выражение: низкий моральный уровень! Несмотря на это, он, как педагог, попытался бы, применив более строгое воспитание, вернуть мальчика на стезю добродетели. Хотя он весьма сожалеет, что должен высказаться на эту тему, ибо родительский дом, известный, конечно, своей приверженностью христианским принципам, не обладает, гм, достаточной строгостью и твердостью, отличающими германскую добродетель. В то же время он пришел, однако, к мнению, которое разделяют и большинство учителей мальчика, что тот, гм, в значительной степени страдает от известного опережения в развитии, и таким образом за свои, гм, обусловленные этим ранним развитием отклонения, чтобы не сказать, гм, извращения, ответственности нести не может. Он бы посоветовал, как ни тяжело это ему самому, удалить мальчика на некоторое время из родительского дома и попытаться спасти его юную жизнь с помощью строгого воспитания в коллективе. Да, так обстоит дело.

– Я прошу сообщить мне о некоторых подобных отклонениях, – тихо произнес господин член участкового суда.

Сидевший напротив него директор выпрямился.

– Я вижу, вы не лишены самообладания.

Затем он снова сочувственно склонился, но при этом блестящий паучок на значке угрожающе приблизился к господину члену участкового суда.

– Я объясняю себе вашу разумную реакцию в этом щекотливом деле, господин член участкового суда, тем, что вы в известной степени оказались подготовленным к нему. Возможно, вы уже имели не один случай с вашей уважаемой супругой обсудить аналогичные опасения.

Корпус господина директора наклонился еще сильнее вперед, но голос стал тише – хотя, возможно, только для того, чтобы потом его можно было значительно повысить.

– Вы, мой дорогой господин доктор Бэр, хотя и являетесь членом участкового суда, относитесь к тем немногим из имеющих родительские права лицам, кои не разрешили своим детям вступить в гитлерюгенд. Первоначально ваш сын, как казалось, примирился с этим. Зачтем он, однако, понял то, что его отец должен был бы понять раньше его: долго так продолжаться не может и членство в гитлерюгенде является долгом каждого ученика и каждой девочки, имеющих чистое расовое происхождение! С десяти до четырнадцати ты обязан быть членом юнгфолька[24]24
  Юнгфольк – детская национал-социалистская организация.


[Закрыть], с четырнадцати до восемнадцати – гитлерюгенда. И вот что вышло: ваш мальчик только первый год довольно равнодушно относился к своим товарищам, одетым в форму, а в нынешнем году все сильно изменилось. Он не только пытался, не имея права на ношение формы, участвовать во всех мероприятиях, он громче всех пел песни юнгфолька, проникал на собрания, пытался принимать участие в их занятиях и все снова и снова обещал, что принесет ваше письменное разрешение на его участие. – Тут директор выдержал паузу длительностью не меньше минуты. – Из соображений, каковые мне неизвестны, но, как полагаю я и учительский совет, у вас имелись, вы не дали такого разрешения. Таким образом, для учащихся нашего учебного заведения, принадлежащих к юнгфольку, оказалось вполне естественным проявлением долга, что они перестали допускать Вольфа Дитера Бэра на свои мероприятия. Тогда он стал появляться в кругах гитлерюгенда. В конце концов они выгнали его вон. Когда же он затем появился с настоящей нарукавной повязкой со свастикой, она была силой у него изъята, а он получил заслуженную пощечину. И что же он сделал потом? Нечто чудовищное; педагогический совет до сих пор упрекает себя в том, что тогда была проявлена непонятная снисходительность.

Лицо у директора стало таким, будто в душе его боролись гнев, отвращение и боль, и это лишило его, видимо, дара слова, так что он вынужден был взглянуть на свой партийный значок.

– Могу ли я узнать, – тихо спросил господин член участкового суда, – что сделал Вольф Дитер?

Из поля сражения противоречивых чувств лицо директора превратилось в плац для проведения парадов, а голос зазвучал подобно фанфарам.

– Когда члены гитлерюгенда пригрозили ему, что как следует вздуют его, если еще раз увидят с символом нашего движения на рукаве, что сделал он тогда? – Глаза директора насквозь пронизывали господина члена участкового суда. Тот вопросительно приподнял плечи, но промолчал. – Это было три месяца тому назад, в январе. На школьном дворе лежал толстый слой снега. И тогда ваш невинный мальчик использовал его… – гм, да, гм… – он выписал свастику на снегу.

Удивленно, слегка улыбнувшись, господин член участкового суда посмотрел на значок в петлице директора.

– И подобное деяние – я имею в виду изображение свастики на снегу или на песке – рассматривается как преступное?

– Нет, изображение свастики не есть преступление, это то, что сотни тысяч, миллионы людей делают из чувства восхищения и гордости за нашего фюрера, наше государство и наше отечество. Но чем изобразил ваш отпрыск этот священный знак? Чем?

Голос директора звучал все громче и громче, последнее же слово громом прокатилось по комнате. Это напугало и самого директора, потому что он смущенно оглянулся, наклонился вперед и произнес свистящим шепотом:

– Он… он… – И, снова оглянувшись, прошипел еще тише: – Я же сказал… он выписал ее… гм… то есть не писал, а писал. – И заключил резким, как вопль: – Свастику!

И как будто стремясь уберечь свой значок, он прикрыл его левой рукой. Затем спросил холодным, убийственным тоном:

– Ну, что вы на это скажете?

Сначала господин член участкового суда не мог на это ничего сказать. Потом он улыбнулся.

– Но, уважаемый господин директор, вы, как наставник молодежи, знаете, вероятно, что… парни в этом возрасте не вкладывают в такие вещи особого смысла. Это не имеет ничего общего ни с оскорблением нравственности, ни, тем более, с политической демонстрацией! Такого сорванца достаточно отвести в сторонку и растолковать ему что к чему, – но из этого не следует делать тех далеко идущих выводов, какие делаете вы!

Директор язвительно кивнул.

– Мы постарались вашему сыну, гм, все растолковать и предупредили его. Мы не стали ничего сообщать вам. Каковы же последствия? А? Мы еще несколько раз обнаруживали, те же, гм, те же рисунки на снегу. – И добавил быстро – И даже если в этих случаях не ваш сын был прямым виновником, а другие школьники, моложе, то несомненным можно считать тот факт, что они лишь последовали грязному примеру. А что вызвало особое беспокойство – среди этих заблудших было даже несколько членов юнгфолька! Представляете себе?!

Господин член участкового суда представил себе это, но слишком быстро отставил эту мысль в сторону.

– Если все произошло три месяца тому назад, ведь теперь май, то уже одно это доказывает, что вы и педагогический совет в конце концов расценили все это как глупую мальчишескую проделку.

Тут стаи директора снова выпрямился и голос стал злобным.

– Да, мы расценили это именно так. К сожалению, к сожалению. Мы должны были бы обратить внимание на то, что развитие это-го учащегося оказалось под влиянием других факторов.

– Этого я не понимаю, – сказал господин член участкового суда несколько тверже. – Пожалуйста, извольте объясниться.

– Как угодно. Я хотел пощадить ваши чувства, вы ведь все-таки отец. Если такое деяние, которое совершил ваш сын, и последующие события подтверждают это, – итак, если, во-первых, подобное деяние уже начало сказываться на нравственном облике других учащихся, то тогда, во-вторых, должно произойти нечто еще. более опасное. Мальчик значительно опередил в физическом развитии свой возраст и далеко ушел в отношении, гм, полового созревания. Пока никому не удалось застать его зa какими-нибудь нечистыми занятиями, но для меня, воспитателя с достаточным опытом, нет сомнений, что это может произойти в любой день. Во всяком случае, я предупредил.

Удовлетворенный воздействием своего пророчества, директор взирал на уничтоженного, молчащего отца снова с некоторой благосклонностью.

– И на основании этого предположения вы хотите исключить мальчика из школы? – спросил наконец господин член участкового суда.

Непредвиденное сомнение в его педагогических талантах и предпринятых мерах заставило опытного воспитателя вскочить со стула.

– Господин член участкового суда! Знаете ли вы, что такое косвенные улики? Полагаю, что, как юрист, вы должны это знать. Как отец, вы, вероятно, это тоже знаете. Известно ли вам, что еще совершил этот невинный ребенок? Он имел наглость перед членами гитлерюгенда высмеивать боевые песни нашего движения и петь детям другие песни, непристойные! При этом хвастался, будто эту грязь поют штурмовики!

В волнении директор прошелся по комнате и остановился под портретом фюрера, повернувшись к нему лицом, как будто испрашивал прощения.

– Так вот что, оказывается, натворил Вольф Дитер? Господин член участкового суда улыбнулся. – Вот уж не поверю. Не поверю, потому что мой оболтус даже дома но весь голос орет часто грубые песенки, которые он слышит на улице.

Господин член участкового суда от удивления забыл уже о странных обвинениях, предъявленных своему сыну, он забыл, где находится и с кем говорит. Когда господин директор реального училища рывком повернулся к нему, тот понял свою ошибку. Но над ним опять бушевала гроза:

– Ввиду тех последствий, которые могут иметь место – уже для вашей службы – после высказанного не кем-нибудь, а господином членом участкового суда, мнения о боевых песнях движения, я не буду принимать его во внимание как лицо официальное, господин член участкового суда. Но я считаю нашу беседу законченной и извещаю вас лично, что ваш сын освобождается от посещения школы еще до завершения этого дела.

Покачивая головой, встал и господин член участкового суда.

– Не могли бы вы мне по крайней мере сказать, какие же непристойные песни, по вашим словам, пел он членам гитлерюгенда?

– По моим словам? Словам? – с издевкой переспросил директор. И добавил жестко: – Пел! Пел! – А закончил с иронией: – Вы знаете такую песню «Милый май, тебя я жду…»?[25]25
  Немецкая народная песня.


[Закрыть]

Исполненный удивления господин член участкового суда вынужден был улыбнуться.

– Она тоже уже запрещена? Как «Лорелея» и…

Что должно следовать за и, он сказать не успел.

– «Лорелея» этого еврея Гейне может быть связана с прекрасной песней о мае только посредством грязных выходок учащегося Вольфа Дитера Бэра, господин доктор Бэр! И я говорю об этом более чем только в прямом смысле!

Директор гневно поглядел с высоты своего полноценного арийского самосознания на господина члена участкового суда, который был заметно ниже ростом.

Тот побледнел. Скоро, однако, медленный ток его крови снова ожил и щеки порозовели. Может быть, весь мир сошел с ума, не один его сын? Голос его стал просто громким:

– Да что же, во имя всего святого, может быть неприличного в «Майской песенке»? Я настоятельно прошу вас сказать мне это! Вы выдвигаете обвинения…

– Вы что, прикажете мне петь эту пакость?! – грозно прокатилось по комнате. – Ну хорошо, я вам сейчас расскажу. Господин штудиенрат Шлееман застал вашего невинного отпрыска, когда он рассказывал группе ребят, да еще одетых в форму, о том, что он слышал у штурмовиков песню получше тех, которые поет гитлерюгенд. Господин штудиенрат Шлееман не вышел из-за куста, так как решил, что речь идет о честном, добром деле, и это его порадовало. Но что он услышал? Это так же невероятно? как и постыдно! Мальчишка запел песню в такой непристойной манере, что его глубокая распущенность, да-да, его склонность к цинизму, которые, гм, следует, видимо, считать врожденными, тут стали очевидны. Он выпускал половину слов и заменял их бесстыдным мычанием! Да-да!

Не только господин член участкового суда, но и другой на его месте вряд ли понял бы сразу, как можно непристойно мычать. Поэтому он с недоумением воззрился на директора.

– Господин штудиенрат Шлееман пересказал нам ее.

Этого действительно сразу не поймешь. И таким вот образом ваш сыночек пел детям немецких родителей немецкую «Майскую песенку» и отравлял таким образом немецкие юные души!

И в своем праведном гневе директор реального училища с декламации перешел на пение и мычание:

 
Милый мой, тебя я жду.
Хм-хм-хм, хм-хм-хм.
Будем вместе мы в саду.
Хм-хм-хм, хм-хм-хм.
До чего же мне приятно,
Хм-хм-хм, хм-хм-хм,
Ах, мой милый, как приятно.
Хм-хм-хм, хм-хм-хм.
 

Напуганный своим собственным пением и мычанием, директор внезапно прекратил его:

– Вам этого достаточно?

Да, этого оказалось достаточно даже для отца. Хотя и не как причины для исключения певца из школы. Возможно, это было всего лишь угрозой и господин член участкового суда решил, что в его интересах проявить гибкость.

– Видимо, я сделал ошибку, не разрешив Вольфу Дитеру вступить в юнгфольк. Я полагаю, он чувствовал себя из-за этого обделенным и пытался, хвастаясь своим физическим превосходством, произвести на своих сверстников впечатление. Итак, я не возражаю против того, чтобы Вольф Дитер стал членом гитлерюгенда.

Директор откинулся далеко назад и схватился при этом за ручки кресла, будто собирался откинуться еще дальше. Он раза два кивнул, подчеркнуто медленно, и это придавало особую остроту убийственным взглядам, которые он бросал на господина члена участкового суда, и тем язвительным словам, которые потом произнес:

– Так-так, вы ничего не имеете против того, чтобы ваш мальчик вступил в гитлерюгенд. Это очень любезно с вашей стороны. – И тут он дал залп из всех орудий: – Но гитлерюгенд и руководство школы имеют кое-какие возражения. Знаете ли вы, что еще натворил ваш парень? Я хотел избавить вас от худшего, поэтому предложил вам забрать вашего сына из школы. Вы настаиваете на разговоре об этом, – ну что ж!

Он поднялся опять. Господин член участкового суда встал тоже. Но поднялась только его телесная оболочка, внутренне же он весь сжался, сердце его упало.

– Господин директор… – начал он. – Моя политическая благонадежность так же безупречна, как и мое происхождение. Иначе я был бы отстранен от службы. Я заберу Вольфа Дитера из школы, если вы мне сообщите, что он там еще, по вашему мнению, натворил.

– По-моему? Опять вы говорите – по-моему? Он сделал это. Нечто ставящее под угрозу мое служебное положение, если я не предприму решительных шагов. Ваше служебное положение, кстати, тоже.

– Да, но что случилось?

– Он – тринадцатилетний дурень – после того как попытался представить в – скажем – смешном виде священный символ нашего движения и государства, он затем действительно осквернил его!

Тут господин член участкового суда с перепугу опять сел. С болью и злорадством в лице господин директор изготовился к завершающему смертельному выпаду. А поскольку жертва была беззащитна, он позволил себе еще два-три фехтовальных приема:

– Хотя ваш сын и не состоял в юнгфольке, он, учитывая его физическое развитие и тот факт, что ему скоро исполнится четырнадцать, был еще раз представлен для принятия в гитлерюгенд. Решение вопроса затянулось. Именно потому, что он не состоял в юнгфольке. И из-за фамилии тоже. Он проявлял свое неуемное рвение – или пытался скрыть действительный образ мыслей, – распевая повсюду песни движения. Пытался даже поднимать утром перед началом уроков флаг на школьном дворе. Этого нельзя было допустить. Тогда он однажды принес в школу свой собственный флаг. Что ж, почему бы и нет. Когда же ему, однако, запретили прицепить свой флаг на флагшток, рядом с имеющимся, он все-таки вывесил его, так, что пришлось флаг снимать. Он водрузил его – где бы вы думали? Это можно объяснить только проявлением наследственного цинизма. Где он его вывесил? Да, господин член участкового суда доктор Бэр… – И тут директор нанес решающий удар: – Над входом в уборную для мальчиков во дворе школы!

И господин директор победно наступил на грудь пораженной им жертвы:

– Этого вам достаточно? – Но тут же дал ей немного перевести дух: – Во всяком случае, этого должно быть вам достаточно, чтобы понять ту невероятную снисходительность, какую я проявил по отношению к вашему сыну и его семье.

III

Вольфа Дитера забрали из реального училища, и первое время он оставался дома. Хотя господин член участкового суда поверил ему в том, что выбор столь необычного места для водружения флага не был связан со злым умыслом, настроение в доме Бэров добрых две недели было подавленное. В полной беспомощности господин член участкового суда спросил сына, как тому вообще пришло такое в голову.

– Да господи, – простодушно ответил Вольф Дитер, – потому что это как раз возле флагштока. Куда бы я еще делся со своим флагом? Должны же были его увидеть. Эти, из гитлерюгенда, и чертовы учителя. А заведение во дворе, уж там-то все бывают.

Обуреваемая сердечным волнением, мать преодолела стыд и доверилась одному другу их семьи, который заехал навестить Бэров по дороге из Гамбурга в Галле, где он жил, инженеру, человеку вообще очень практичному Он битых полдня дрессировал Вольфа Дитера, а вечером заявил притихшим родителям:

– Знаете, чего этому шалопаю не хватает? Время от времени хорошей оплеухи. Крепкая палка тоже сгодится. И когда займетесь этим, не забудьте поучить и директора. Этого идиота!

Взгляд отца остался скептическим, а мать расцвела. Однако педагог-любитель, приверженец старомодных приемов воспитания, еще не кончил.

– Конечно, сказать легко, но – вы, и вдруг палка. Ведь вы оба вне политики! Да еще с таким мальчиком! Нет, ему надо расстаться с вами, в воспитатели в такое время вы действительно не годитесь. Я возьму его с собой в Галле, оба моих сына быстро вправят ему мозги. Они ему и в школе помогут справиться. Наш директор – мой старый друг. Согласны?

Глаза жены наполнились слезами и засветились сквозь влажную пелену еще удивительнее. Господин член участкового суда смог только молча пожать руку друга. Однако тот еще не закончил свою речь. Он перевел взгляд с одного на другого, покачал головой и снова поглядел на обоих. Потом все-таки не выдержал:

– Извините, но я уже года три-четыре все думаю: как это вы, такие замухрышки, и вдруг родили эдакого богатыря. Как будто пара воробьев, выкормившая кукушонка. У парня в тринадцать лет фигура гренадера, лапы льва, нрав разбойника, но при этом он добродушен и обходителен, совсем не глуп, да еще это крупное, широкое лицо, пышные белокурые волосы, глаза – у вас есть кто-нибудь из родственников с такой внешностью? Или это ошибка молодости?

Жена испугалась и посмотрела на мужа. Поскольку он не ответил ей взглядом, она вынуждена была признаться во всем. Нет, ребенок, доставлявший столько хлопот, не был плодом незаконной любви ни матери, ни отца. Она даже покраснела, оттого что только мысленно произнесла бесцеремонное выражение, которое употребил их друг. Просто через десять лет после свадьбы, когда стало ясно, что детей у них не будет, господин член участкового суда уступил настояниям супруги, и они взяли ребенка из воспитательного дома, внебрачного.

– А мать?

– Мать его аристократка, баронесса Вальдхаузен из Тюрингии, которая вышла замуж и уехала за океан.

– А отец?

Неизвестен. Семья матери отказалась его назвать. Вообще они договорились хранить все в строжайшей тайне, чтобы мальчик не узнал о своем происхождении. Да никто об этом и не знает. Оба относились к нему как к родному сыну, и он платил им нежной любовью. Тут господин член участкового суда вздохнул, а мать вся засветилась от прилива материнских чувств. Не даром она была истовой приверженкой христианского движения за материнское право.

– Ну, теперь я приручу вашего медвежонка, – сказал инженер при прощании и сердито кивнул в сторону Вольфа Дитера. – Но те палки, которые я об него обломаю, оплачивать придется вам.

Широкое лицо Вольфа Дитера расплылось в улыбке.

– Я сэкономлю на них из своих карманных денег, дядя Герман, – ответил он за родителей.

– Чувство юмора у него тоже есть, – расцвел жестокий воспитатель и хлопнул воспитанника по спине, словно в продолжение разговора, во всяком случае одобрительно