Текст книги "Воссоединенные"

Автор книги: Элли Каунди (Конди)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

Может, разум Лей уже летает вокруг медицинского центра и дальше, по тем местам, которые она когда-то знала. Вот она в палатах больных, наблюдает, как за ними ухаживают. Вот она во дворе, вдыхает свежий ночной воздух. Вот стоит у порта, глядит на картину с девушкой, ловящей рыбу. А может, она уже далеко за пределами медцентра, разыскивает своего любимого. Может, сейчас они уже вместе.

Я помогаю занести Лей в палату. Теперь их сто и один человек, все как один неподвижно смотрят в потолок или в стену.

– А сейчас тебе необходимо поспать, – приказывает мне главный медик с экрана порта.

– Хорошо, через минуту. Позвольте мне только устроить ее, – я призываю женщину-врача на помощь, чтобы провести медицинский осмотр.

– Она так долго держится, – говорит врач. – У нее все в норме, и кровяное давление тоже. – Прежде чем уйти, она касается моего плеча. – Мне очень жаль, – говорит она.

Я вглядываюсь в застывшие глаза Лей. Я разговаривал со многими пациентами, но совсем не знаю, что должен сказать ей. – Мне очень жаль, – эхом повторяю я слова врача. Но этого мало: я ничем не могу ей помочь.

Потом у меня появляется идея, и прежде чем я успеваю отговорить себя от этого, я бегу вниз в кафетерий, к порту, с которого Лей рассматривала картины.

– Пожалуйста, пусть будет бумага, пусть будет бумага, – заклинаю я порт. Если я разговариваю с безмолвными пациентами, почему я так же не могу поговорить с портом?

Порт слушается. Когда я ввожу команду, он печатает все Сто Картин. Я поднимаю листы, полные красок и света, и забираю их с собой. Именно это я сделал для Кассии, когда она оставила меня: я постарался дать ей что-то, что ей понравилось бы носить с собой.

***

Большинство работников думает, что я сумасшедший, но одна из медсестер соглашается, что моя задумка может помочь. – Как бы там ни было, мнепонравится глядеть на что-то другое, – в кладовке она отыскивает скотч и хирургическую нить и помогает мне повесить картины на потолок, над головами пациентами.

– Портовая бумага очень быстро портится, – говорю я, – значит, нам придется печатать их каждые несколько дней и менять местами, чтобы пациентам не приедались одни и те же картины. – Я отхожу на шаг назад, чтобы осмотреть проделанную работу. – Вот, если бы у нас были новые картины. Я не хочу, чтобы пациенты думали, что они вернулись в Общество.

– Мы можем сами их нарисовать,– возбужденно говорит другая медсестра. – После окончания начальной школы я так скучала по рисованию.

– И чем бы ты рисовала? – интересуюсь я. – У нас даже нет красок.

– Я что-нибудь придумаю. Неужели ты никогда не мечтал воспользоваться таким шансом?

– Нет, – отвечаю я. Кажется, она не ожидала услышать такой ответ, поэтому я смеюсь, чтобы ослабить напряжение. Мне хочется, чтобы я был совсем другим человеком, таким, в которого могли бы влюбиться Лей и Кассия.

– Главный медик не разрешит тебе выйти в смену, если ты сейчас же не пойдешь в комнату отдыха, – предупреждает меня медсестра.

– Я знаю, – говорю я, – я слышал его с порта.

Но здесь есть кое-кто, с кем мне надо поговорить, прежде чем я уйду. – Прости, – говорю я Лей. Слова звучат так же неискренне, как и в первый раз, поэтому я делаю еще одну попытку. – Они обязательно найдут лекарство, ты же знаешь, – я указываю на рисунок над ее головой. – Где-то в углу надо было добавить пятно света. – Я не увидел бы необходимость в свете, если бы она не указала мне на него, но как только она это сделала, его невозможно было не замечать.

***

Когда я иду в комнату отдыха, дверь, ведущая во двор, распахивается, и кто-то в черном вваливается в коридор, преграждая мне путь. Я спотыкаюсь. Эту девушку я уже видел раньше, но мой истощенный разум не дает мне вспомнить, где именно. В любом случае, я знаю, что она не имеет никакого отношения к нашему заблокированному крылу. Главный медик не предупреждал о том, что кто-то должен прибыть, и даже если так, то они уж точно вошли бы через парадную дверь.

– О, как здорово, – восклицает она. – Вот ты где, а я тебя искала.

– Как ты сюда проникла? – интересуюсь я.

– Прилетела, – смеется она, и тут я вспоминаю: это же Инди, та девушка, которая вместе с Каем привозила лекарство. – А еще я знаю некоторые комбинации, открывающие двери.

– Тебя не должно здесь быть, – говорю я ей. – Это место полно больных людей.

– Знаю, – отвечает она. – Но ты-то здоров, не так ли?

– Да, я не болен.

– Мне нужно, чтобы ты пошел со мной. Прямо сейчас.

– Нет, – возражаю я. В этом нет никакого смысла. – Я медик. – И я не имею права бросить всех этих неподвижных, и, конечно, не могу оставить Лей. Я тянусь к мини-порту.

– Но я прилетела, чтобы отвести тебя к Кассии, – говорит она, и моя рука падает. Она не врет? Неужели Кассия где-то рядом? А затем меня охватывает страх. – Она в медицинском центре? Она больна?

– Да, нет же. Она в полном порядке и ждет снаружи, на моем корабле.

Все эти месяцы я ждал встречи с Кассией, и теперь мне выпал такой шанс. Но я не могу. Здесь слишком много больных, и одна из них – Лей.

– Прости, – говорю я Инди. – Мне нужно ухаживать за пациентами. И, возможно, ты уже подхватила мутацию, тебе нельзя уйти. Придется поместить тебя на карантин.

Она вздыхает. – Он предполагал, что тебя будет сложно убедить. Поэтому я скажу тебе так: если ты пойдешь со мной, у тебя будет возможность помочь ему создать новое лекарство.

– О ком ты говоришь?

– О Лоцмане, конечно, – говорит она таким будничным тоном, что я ей верю.

Сам Лоцманхочет, чтобы я помог ему в создании лекарства.

– Ему известно, что ты получил все необходимые знания о мутировавшей чуме, – продолжает Инди. – Ты нужен ему.

Я оглядываюсь на коридор.

– Сейчас. Ты нужен ему сейчас. Нет времени для прощаний. – Ее голос звучит искренне и решительно. – Они же по любому не смогут услышать тебя?

– Я не знаю.

– Ты веришь Лоцману, – говорит Инди.

– Да.

– А ты когда-нибудь встречался с ним?

– Нет, – отвечаю я. – Но ты встречалась.

– Да, – кивает она. Она вводит код и толкает дверь. Уже почти рассвело. – И ты прав, что веришь в него.

Глава 22. Кай

– Кай, – шепчет она. – Кай.

Ее рука мягко гладит мою щеку. Я никак не могу проснуться. Может, потому что не хочу. Мне уже очень давно не снилась Кассия.

– Кай, – повторяет она. Я открываю глаза.

Это Инди.

Она замечает разочарование на моем лице. Она немного колеблется, но даже в слабых утренних сумерках, я вижу торжество в ее глазах.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. – Ты должна быть на карантине. – После того, как мы привезли Калеба обратно, его тут же куда-то унесли, а нас с Инди поместили в карантинные боксы на самой базе. По крайней мере, нас не запихнули в Сити-Холл. – Как ты сюда пробралась? – интересуюсь я, оглядываясь кругом. Дверь моего бокса открыта. Все, кого я могу видеть, кажется, спят.

– Просто. У меня есть корабль. И у меня есть она. – Усмехается Инди. – Пока ты дрыхнул, я успела слетать в Центр.

– Ты была в Центре? – подскакиваю я. – И ты нашла ее?

– Ага. Она здорова, чувствует себя хорошо. И теперь вы можете убежать.

Теперь мы можем убежать. Мы может свалить отсюда. Я знаю, что это опасно, но я чувствую, что могу сделать все, что угодно, если Кассия и, правда, в Камасе. Когда я встаю, голова начинает кружиться, и мне приходится опереться о стену. Инди прерывается. – Ты в порядке?

– Все хорошо. – Кассия больше не в Центре, она здесь и она в безопасности.

Мы с Инди одновременно проскальзываем за дверь бокса и устремляемся в поля. Трава что-то нашептывает каждому из нас в сгущающихся сумерках, и я ускоряю бег. Инди не отстает ни на шаг.

– Тебе надо было видеть, как я приземлялась, – говорит Инди. – Это было круто. Лучше, чем круто. Когда-нибудь люди сочинят об этом историю, – ее голос звучит мечтательно. Никогда я не видел ее в таком настроении, и это воодушевляет меня.

– Как она выглядит? – спрашиваю я.

– Как и всегда, – говорит Инди, и я начинаю смеяться, замедляю движение, хватаю Инди, кружу ее по кругу и чмокаю в щеку. Благодарю ее за все, а потом вспоминаю.

Я же могу быть болен. И она тоже.

– Спасибо тебе, – говорю я Инди. – Хотел бы я, чтобы нас не сажали на карантин.

– Разве это имеет значение? – спрашивает она, подходя ближе. На ее лице выражение чистейшей радости, и я снова ощущаю тот поцелуй на губах.

– Да, имеет, – говорю я, и снова приходит страх. – Ты уверена, что Кассия не подхватила этот новый вирус?

– Почти все время она провела в трюме, – заверяет Инди. – А на корабле проводили стерилизацию. Я с ней даже не общалась толком.

Нужно быть осторожным. Надеть маску, держаться подальше от трюма, сохранять дистанцию… но, как минимум, я смогу ее увидеть. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, звенит во мне предупреждение. Ты и Кассия, улетаете отсюда прочь, как ты и мечтал? Такого не бывает в реальной жизни.

Если ты допускаешь в себе надежду, то она целиком охватывает тебя. Подкармливает тебя изнутри и дает крылья. И, в конечном итоге, она становится твоими костями, не позволяя тебе рассыпаться на части. Она поддерживает тебя до тех пор, пока ты не разучиваешься жить без нее. А если ты попытаешься вырвать ее из себя, она полностью разрушает тебя.

– Инди Холт, – произношу я. – ты слишком искусна, чтобы быть такой искренней.

Инди смеется. – Никто до тебя не называл меня искусной.

– Уверен, называли, когда видели твои полеты.

– Нет, тогда они говорили, что я классная.

– Они правы, – говорю я, и снова мы синхронно срываемся с места в сторону кораблей. В утреннем свете они похожи на стаю железных птиц.

– Этот, – указывает Инди, и я следую за ней. – Ты первый, – говорит она.

Я забираюсь в кабину и оборачиваюсь, чтобы поинтересоваться. – А кто поведет?

– Я, – отвечает знакомый голос.

Лоцман отделяется от тени в дальнем конце кабины.

– Не волнуйся, – говорит мне Инди. – Он тоже поможет тебе бежать, сопроводит до самых гор.

Ни Лоцман, ни я, не произносим ни слова. Странно не слышать его голоса. Раньше я так жадно слушал его речи с экрана порта.

– Она точно здесь? – тихо спрашиваю я у Инди, надеясь, что она солгала мне насчет того, что Кассия находится на борту корабля. Что-то во всем этом кажется мне неправильным. Неужели Инди не замечает?

– Пойди и погляди, – предлагает она, и, смеясь, указывает на трюм. Тогда я понимаю, что это не ловушка и что Кассия здесь. Это очевидно, даже если все остальное нет. Что-то не так со мной. Мысли путаются, и, когда я спускаюсь в трюм, земля почти уходит из-под ног.

Вот она. Спустя столько времени, мы оказались на одном корабле. Все, что мне было нужно, находится прямо передо мной. Давай избавимся от Лоцмана, давай сбежим, давай останемся наедине всю дорогу до Иных земель.Кассия смотрит на меня, выражение ее лица строгое, мудрое и прекрасное.

Но Кассия не одна.

С ней Ксандер.

Куда Лоцман везет нас? Инди доверяет ему, но я нет.

Что же ты натворила, Инди?

– Ты не захотел бежать со мной, – говорит Инди. – Поэтому я привела ее. Теперь вы можете лететь в горы.

– Так ты не полетишь с нами? – доходит до меня.

– Если бы все было по-другому, то полетела бы, – говорит Инди. Она смотрит на меня, и мне сложно выдержать ее откровенный, страстный взгляд. – Но все так, как есть, и мне нужно продолжать заниматься полетами. – А затем, быстро, как рыба или птичка, она исчезает в проеме люка. Никто не может остановить Инди, если ей что-то взбредет в голову.

            Глава 23. Кассия

Мы планировали встретиться несколько месяцев назад, темной весенней ночью на берегу озера, наедине.

Лицо Кая выражает крайнюю усталость, я улавливаю ароматы шалфея, песка и травы. Я знаю это его каменное выражение лица со сжатыми челюстями. Его шершавая кожа. Его бездонные глаза.

В глазах Кая светится так много совершенной любви и страсти, она пронзает меня подобно высокой трели каньонной птички, эхом отзывается в моем теле. Не успев коснуться, я уже все увидела и поняла.

Мгновение звенит между нами, а затем все превращается в движение.

– Нет, – восклицает Кай, бросаясь к лестнице. – Я забыл. Мне нельзя быть здесь с тобой.

Слишком поздно; Лоцман уже закрыл люк над нашими головами. Кай колотит в дверь, в это же время запускаются двигатели, и голос Лоцмана звучит через динамик: – Готовимся к взлету. – Я хватаю один из ремней, свисающих с потолка. Ксандер делает то же самое.

Кай продолжает молотить в дверь трюма.

– Я не могу остаться, – сказал он. – Эта болезнь похуже чумы, и я заразен. – Его глаза выглядят дико.

– Все нормально, – пытается сказать Ксандер, но Кай не слышит его из-за шума двигателя и стука в дверь.

– Кай, – выкрикиваю я изо всех сил, между ударами его кулаков по металлу. – Все. Нормально. Я. Не могу. Заболеть.

Вот тогдаон поворачивается.

– Ксандер тоже не может.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Кай.

– У нас обоих есть метка, – объясняет Ксандер.

– Какая метка?

Ксандер поворачивается и опускает свой воротник так, чтобы Кай мог увидеть. – Если у тебя есть это, то ты не сможешь заразиться мутированной чумой.

– У меня тоже есть такая, – говорю я. – Ксандер осмотрел меня, пока мы летели сюда.

– Я несколько недель работал с мутацией, – добавляет Ксандер.

– Что насчет меня? – спрашивает Кай. Он поворачивается и одним быстрым движением стягивает свою рубашку через голову. В тусклом свете воздушного корабля я вижу выступы лопаток и мускулы на его спине, гладкой и загорелой.

И больше ничего.

Мое горло сжимается. – Кай, – говорю я.

– У тебя ее нет, –  слова Ксандера звучат грубовато, но голос сочувственный.  – Тебе нужно держаться от нас подальше, даже если мы не заразимся, то все равно можем быть переносчиками.

Кай кивает и снова надевает рубашку. Когда он поворачивается к нам, в его глазах что-то мелькает и тут же исчезает. Он и не ожидал, что будет иммунном; он никогда не был везучим. Но он счастлив, что повезло мне. Мои глаза наполняются сердитыми слезами. Почему это всегда происходит именно с Каем? Как он выдерживает это?

Он никогда не останавливается.

Голос Лоцмана снова звучит через динамик на стене. – Полет будет коротким, – объявляет он.

– Куда мы летим? – спрашивает Кай.

Лоцман не отвечает.

– В горы, – говорю я, и в то же время отвечает Ксандер: – Чтобы помочь Лоцману найти лекарство.

– Так вам сказала Инди, – уточняет Кай, и мы с Ксандером киваем. Кай поднимает брови, как бы говоря: Но что у Лоцмана на уме на самом деле?

– В трюме есть кое-что для Кассии, – говорит Лоцман. – Посмотрите в ящике, сзади.

Ксандер первым находит ящик и толкает его ко мне. Они с Каем оба наблюдают, как я его открываю. Внутри лежат две вещи: датапод и сложенный лист белой бумаги.

Сначала я вытаскиваю датапод и даю его подержать Ксандеру. Кай остается на другом конце трюма. Затем поднимаю лист гладкой белой портовой бумаги, она тяжелее, чем должна быть, сложена замысловатым образом, словно прячет что-то внутри. Развернув ее, я обнаруживаю микрокарту дедушки.

Брэм все-таки отправил её.

И кое-что еще. Расходящиеся лучами, из центра листа, линии из букв. Шифр.

Я узнаю эту схему – он нарисовал ее, как в игре, которую я однажды придумала для него на скрайбе. Это письмо моего брата. Брэм сам научился писать и вместо того, чтобы просто расшифровать мое сообщение, он собрал собственный простой код.  Мы думали, что ему не по силам обращать внимание на детали, но он, оказывается, еще как может, если достаточно заинтересован. Все-таки, он будет замечательным сортировщиком.

Я представляю лица родных, изгнанных в Кейю, и глаза наполняются слезами. Я просила только микрокарту, но они прислали больше. Шифр от Брэма, бумага от мамы, – я так и вижу ее заботливые руки, сворачивающие лист. Единственный, кто ничего не посылал, это мой отец.

– Ну же, – говорит Лоцман, – давай, взгляни на микрокарту. – Его тон остается вежливым, но в словах слышится приказ.

Я засовываю микрокарту в датапод старой модели, но изображение загружается всего через несколько секунд. Вот он, мой дедушка. Его прекрасное, доброе, умное лицо. Я не видела его почти год, разве что в своих снах.

– Датапод работает? – интересуется Лоцман.

– Да, – отвечаю я, горло сжимается от боли. – Да, спасибо.

На мгновение я забываю, что ищу нечто определенное – любимое воспоминание дедушки обо мне: но меня отвлекают картинки его личной жизни.

Вот дедушка ребенком стоит рядом со своими родителями. Вот чуть постарше, в гражданской одежде, а вот он рядом с девушкой, обнимает ее одной рукой. Это моя бабушка. Дедушка появляется, держа на руках ребенка, моего отца, с бабушкой, смеющейся возле них, а затем картинка сменяется.

На экране появляемся я и Брэм вместе с дедушкой.

И все исчезает.

Экран замирает на картинке с дедушкой в конце его жизни, его красивое лицо и темные глаза, полные веселья и достоинства, взирают на меня.

– По традиции, Сэмюэль Рейес составил список любимых воспоминаний о каждом из живых членов своей семьи, – рассказывает историк. – О своей невестке Молли он выбрал день, когда они впервые встретились.

Отец тоже вспоминал этот день. Еще в нашем городке он рассказывал, как вместе с родителями встречал мою маму с поезда. Отец сказал, что они все влюбились в маму с первого взгляда; и что он никогда не встречал никого, столь же сердечного и полного жизни.

– Любимым воспоминанием о сыне, Абране, был день, когда они впервые по-настоящему поссорились.

За этим воспоминанием должна стоять какая-то история. Надо бы расспросить отца, когда снова увижу его. Он вообще редко спорит с кем-то. Я чувствую легкий укол боли. Почему папа ничего не передал мне? Он по любому должен был одобрить отправку микрокарты. Мама ничего не стала бы делать за его спиной.

– Его любимым воспоминанием о внуке, Брэме, было первое сказанное им слово, – продолжает историк. – Этим словом было «еще».

Теперь моя очередь, я склоняюсь ближе, так же, как в детстве, когда дедушка рассказывал мне что-то интересное.

– Любимым воспоминанием о внучке, Кассии, – говорит историк, – был день красного сада.

Брэм оказался прав. Он правильно расслышал историка. Не дни, а день. Мог ли историк допустить ошибку? Как бы мне хотелось, чтобы они позволили дедушке говорить самому. Как я мечтаю услышать егоголос, произносящий эти слова. Но Общество жило по своим правилам.

Они не сказали ничего нового, кроме того, что дедушка меня любил, – ни мельчайшей детали, о которой бы я не знала. И день красного сада мог быть любым из дней года. Красные листья осенью, красные цветы летом, красные почки весной, и даже, когда мы временами прогуливались в зимние дни, наши носы и щеки краснели на морозе, а на западе багровело солнце. Дни красного сада. Их было так много.

И я благодарна за все из них.

– Так что же случилось в день красного сада? – спрашивает Лоцман, и я поднимаю глаза. Я на мгновение забыла, что он все слышал.

– Я не знаю, – отвечаю я. – Не помню.

– А что написано на бумаге? – спрашивает Ксандер.

– Я еще не расшифровала.

– Я могу сэкономить тебе время, – говорит Лоцман. – Там написано: « Кассия, я хочу, чтобы ты знала, я горжусь тобой за то, что ты делаешь, и за то, что ты оказалась более храброй, чем я». Это написал твой отец.

Значит, отец все-таки отправилмне послание. И Брэм зашифровал его, а мама завернула в конверт.

Я снова гляжу на шифр Брэма, чтобы удостовериться, что Лоцман ничего не перепутал, но тут он прерывает меня.

– Эту посылку доставили в последний момент, – говорит он. – Выяснилось, что торговец, отвечающий за отправку, слег с болезнью. А когда послание попало в наши руки, мы обнаружили внутри любопытную микрокарту и письмо.

– Кто передал его вам? – спрашиваю я.

– У меня есть специальные люди, они отслеживают все, что может оказаться для меня полезным. Один из таких людей – глава архивистов из Центра.

И снова она предала меня. – Торговые сделки должны держаться в секрете, – говорю я.

– В условиях военного времени правила меняются, – отвечает Лоцман.

– Но у нас нет войны, – возражаю я.

– Мы уже проигрываем одну войну, – говорит Лоцман, – против мутации. У нас нет лекарства.

Я гляжу на Кая, у которого нет метки на теле, здоровье которого под угрозой, и понимаю всю правдивость слов Лоцмана. Мы не имеем права проиграть.

– Либо вы помогаете нам найти лекарство, – повторяет Лоцман, – либо препятствуете нашим усилиям.

– Мы хотим помочь вам, – говорит Ксандер. – Именно поэтому вы везете нас в горы, не так ли?

– Да, я везу вас в горы. Но что делать с вами по прибытии туда, я еще не решил.

Кай смеется. – Если вы тратите драгоценное время, решая, что делать с нами тремя, когда неизлечимый вирус атакует провинции, вы либо глупец, либо совсем отчаянный человек.

– Ситуация, – отвечает Лоцман, – зашла гораздо дальше пределов отчаянности.

– Так каких же действий вы ожидаете от нас? – интересуется Кай.

– Вы поможете, так или иначе. – Корабль делает небольшой вираж, и я гадаю, где именно в воздушном пространстве мы сейчас находимся.

– Я могу доверять лишь немногим, – продолжает Лоцман. – Поэтому, когда двое из них говорят мне противоречащие друг другу вещи, я беспокоюсь. Один из моих партнеров настаивает, что вы трое – предатели, которых нужно посадить под замок подальше от провинций, где вы не сможете подстрекать народ. А другой полагает, что в ваших силах помочь мне найти лекарство.

Первый человек – это глава архивистов, думаю я. Но кто другой?

– Когда глава архивистов обратила мое внимание на эту посылку, – продолжает Лоцман, – я заинтересовался, как она и предполагала, и владельцем микрокарты, и посланием, зашифрованным в письме. Твой отец не сотрудничал с Восстанием. Так что же такого сделала ты, чего он не осмеливался сделать? Ты углядела положение вещей на шаг вперед и нанесла удар по Восстанию? А затем, немного покопавшись, я нашел кое-что другое, достойное внимания.

Он начинает цитировать мне названия растений. Сначала я думаю, что он сошел с ума, а потом начинаю понимать, что он говорит:

Чайная роза, плетистая роза, кружевная морковь.

– Ты написала это и раздала людям, – говорит Лоцман. – Что означает этот шифр?

Это не шифр. Это просто слова моей мамы, сложенные в стих. Где он нашел его? Кто передал ему? Я хотела поделиться этим стихом с людьми, но совсем не таким способом.

– На холме и под деревом ветер резвится. Никому не заметен, далеко за границей, где же это место?

Когда он задает этот вопрос, я ничего не могу понять, это какая-то загадка. Эти слова могут звучать понятно лишь в песне.

– С кем ты встречалась там? – голос Лоцмана четкий и ровный. Кай прав. Лоцман в отчаянии. Когда он говорит, то не слышно ни малейшего признака страха; но его вопросы и трата на нас драгоценного времени – вот это заставляет меня холодеть от страха. Если даже Лоцман не знает, как спасти нас от новой чумы, то кто тогда знает?

– Ни с кем, – отвечаю я. – Это стих. Он не предполагает буквального смысла.

– Но стихи часто это предполагают, – говорит Лоцман. – Тебе это хорошо известно.

Он прав. Я подумала о стихе, где упоминался Лоцман, может, именно этот стих дедушка желал, чтобы я нашла. Он подарил мне медальон, он рассказывал мне истории про походы на Холм, про свою маму, которая пела для него запретные песни. Что же я должна была сделать, по мнению дедушки? Мне всегда было это интересно.

– Зачем ты собирала людей в Галерее? – спрашивает Лоцман.

– Они приносили туда то, что сделали своими руками.

– О чем вы там говорили?

– О поэзии. О песнях.

– И все? – уточняет Лоцман.

Его голос может быть таким же холодным или таким же теплым, как камень, осознаю я. Иногда он звучит великодушно и доброжелательно, и похож на песчаник, нагретый солнцем, а в других случаях он суров и холоден, как  мраморные плиты Сити-Холла.

У меня тоже есть один вопрос к нему. – Почему мое имя заинтересовало вас именно сейчас? – спрашиваю я. – Повстанцы должны были замечать его и раньше. Оно ничего не значило для них.

– Кое-что случились с тех пор, как вы присоединились к Восстанию несколько месяцев назад, – отвечает Лоцман. – Отравленные озера. Таинственные шифры. Галерея, в которой люди могли собираться и обмениваться своими поделками. Очевидно, что на твое имя стоило обратить более пристальное внимание. И мы, действительно, обнаружили интересные подробности. – Вот сейчас его голос просто ледяной.

– Кассия не сражается против Восстания, – возражает Ксандер. – Она на вашейстороне. Я могу ручаться за нее.

– И я, – подтверждает Кай.

– Это могло бы что-то значить для меня, – продолжает Лоцман, – если бы вокруг вас троих не вертелось столько информации. И ее достаточно, чтобы назвать подозреваемыми всехвас.

– Что вы имеете в виду? – интересуюсь я. – Мы делали все, что Восстание требовало от нас. Я переехала жить в Центр. Кай управлял вашими кораблями. Ксандер спасал жизни пациентов.

– Ваше послушание служило лишь маскировкой для тех членов Восстания, у кого было меньше власти и информации, – наседает Лоцман. – У них с самого начала не было причин сообщать о вас. Но после того как вы привлекли мое внимание, я увидел истинное положение вещей и сделал соответствующие выводы, недоступные остальным. По праву Лоцмана, у меня есть доступ ко многим данным. Когда я пригляделся, то обнаружил правду. Люди умирали, куда бы вы ни шли. Приманки в том лагере, например, большинство из которых были Отклоненными.

– Мы не убивали тех приманок, – возражает Кай. – Это сделали вы. Когда Общество отправило людей на смерть, вы бездельничали и наблюдали.

Лоцман остается непреклонен. – Река, протекающая у Каньона, была отравлена, когда вы находились неподалеку. Вы активировали взрывчатку в ущелье, разрушив при этом часть деревни, принадлежащей Аномалиям. Вы уничтожили пробирки в хранилище, которое принадлежало Восстанию. Вы сговорились получать и переносить синие таблетки. Вы даже убили мальчика с их помощью. Мы нашли его тело.

– Это неправда, – протестую я, но, в каком-то смысле, так оно и есть. Давая ему таблетку, я не предполагала, что убью его, но это случилось. А затем до меня доходит, почему архивист расспрашивала меня о местах, в которых могли храниться образцы тканей. – Это же вы хотели знать, как много мне известно о пробирках, – говорю я. – Вы и вправду торгуете ими?

– Вы торгуетепробирками? – удивляется Кай.

– Разумеется, – говорит Лоцман. – Я использую все, что потребуется, чтобы обеспечить лояльность и накопить средства, необходимые для поиска лекарства. Образцы – это валюта, которая срабатывает в тех случаях, когда не помогает ничто другое.

Кай с отвращением качает головой. Я благодарю небо за то, что мы смогли забрать пробирку дедушки из Каверны. Кто знает, как Лоцман распорядился бы ею.

– Есть еще кое-что, – говорит Лоцман. – Города, в которых вы жили, были из числа пострадавших от заражения воды.

Озеро. Я вспоминаю ту мертвую рыбу. Но я не понимаю, что он имеет в виду. Мы втроем переглядываемся друг с другом. Необходимо разобраться со всем этим.

– Чума распространяется слишком быстро, – замечает Ксандер, его глаза сверкают. – В Центре ее умудрялись сдерживать достаточно долго, а потом она внезапно расползлась. Эпидемия была еще до того, как вирус попал в воду,– люди заболевали, заражаясь друг от друга. А после отравления водных ресурсов заболели практически все.

И теперь я, Кай и Ксандер складываем кусочки мозаики в единое целое. – Это водяная чума, – произносит Кай. – Похожая на ту, что посылали на Врага.

Теперь мне стало понятно такое количество заболевших чумой. – Внезапная вспышка, которую мы наблюдали в начале Восстания, – широкое распространение болезни в некоторых городах и провинциях – означает, что кто-то добавил вирус в воду, чтобы ускорить процесс. – Я трясу головой. – Я должна была понять сразу, почему болезнь появилась внезапно и повсюду.

– Поэтому-то мы и не справлялись в медицинском центре, – говорит Ксандер. – Повстанцы не ожидали такой диверсии. Мы справлялись с вирусом так или иначе, до того момента, пока не появилась мутация.

– Вы же не думаете, что мы втроем могли организовать все это, – говорит Кай.

– Нет, – соглашается Лоцман. – Но вы трое были частью заговора. И пришла пора признаться во всем, что вы знаете, – он делает паузу. – Кассия, для тебя есть еще кое-что на датаподе.

Я опускаю взгляд на экран и вижу еще один вложенный файл. Я нахожу в нем фотографию своей матери и еще одну – отца.

Обе картинки попеременно вспыхивают на экране.

– Нет! – восклицаю я. – нет. – Мои родители смотрят на экран остекленевшими глазами. Они оба неподвижны.

– Они подхватили мутацию, – говорит Лоцман. – Лекарства нет. Они оба находятся в медицинском центре в провинции Кейя. – Он опережает мой следующий вопрос. – Мы не смогли выяснить местоположение твоего брата.

Брэм. Неужели он лежит где-нибудь, и никто не может его найти? Неужели он умер, как тот мальчик из Каньона? Нет. Этого не может быть. Я не верю. Не могу представить Брэма неподвижным.

– Теперь, – говорит Лоцман, – вы должны рассказать все, что знаете. На кого вы работаете? Вы сочувствуете Обществу? Кому-то еще? Это ваша группа внедрила мутацию? У вас есть лекарство?

Впервые я слышу, что он теряет контроль над своим голосом. Я слышу последнее слово, лекарство, и уже понимаю, насколько сильно его отчаяние. Ему необходимо это лекарство. Ради него он пойдет на что угодно.

Но у нас нет лекарства. Он тратит время впустую. Что мы должны делать? Как ему объяснить?

– Я знаю, вы поступите правильно, – говорит Лоцман. В его голосе уже не звучит сталь, и сейчас он уговаривает. – Твой отец, Кассия, возможно, принимал сторону Общества и отказался присоединиться к Восстанию, но твой дедушка работал на нас. Ты, поистине, правнучка Лоцмана Рейес. И ты помогла нам однажды, хотя не помнишь этого.

Я слышу только последние его слова, потому что…

Моя прабабушка былаЛоцманом.

Это она напевала дедушке свои стихи, даже когда Общество предписывало выбирать их из перечня Ста.

Это она сохранила страницу, которую я сожгла.

– Я никогда не встречал Лоцмана Рейес лично, – говорит Лоцман. – Она жила до моего предшественника. Но как Лоцман, я единственный знаю имена всех своих предшественников. Я узнал о ней из ее записей. Она была нужным Лоцманом в нужное время. Она сохранила отчеты и собрала нужные нам знания, чтобы знали, как правильно действовать. Но для всехЛоцманов одна вещь неизменна: Мы должны понимать, что значит быть Лоцманом. Твоя прабабушка понимала: не сберегая силы, мы терпим поражение. И она знала, что самый маленький мятежник, который просто делает свою работу, столь же велик, как и Лоцман, который ведет за собой. Она не просто верила в это. Она знала.

– Мы ничего не делали… – начинаю я, и внезапно корабль срывается вниз.