Текст книги "Воссоединенные"

Автор книги: Элли Каунди (Конди)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Глава 15. Кассия

Вечерние сумерки окрашивают белые стены в золото. Небо холодное и синее, за исключением того места, где солнце садится за горизонт. Именно в это время, каждый день, мы собираемся вместе. Один человек расскажет двум, два скажут четырем, это увеличивается в геометрической прогрессии, и в течение нескольких недель мы имеем то, что я называю нашим собственным прорывом.

Я не знаю, кто первым начал называть это место Галереей, но название прижилось. Я рада, что люди проявляют интерес даже к такой мелочи, как название нашего места. Больше всего мне нравится тот момент, когда я слышу шепот тех, кто здесь впервые. Они стоят перед стеной со слезами на глазах, и прикрывают рты ладонями. Хотя я могу ошибаться, но думаю, что многие из них чувствуют себя так же, как и я, всякий раз, когда прихожу сюда.

Я не одинока.

Если у меня есть запас времени, то я остаюсь здесь и учу любого желающего, как надо писать. В первый раз они увидели, как я что-то написала, и начали повторять за мной, сначала неуклюже, потом все более уверенно.

Я учу их писать печатными буквами, а не прописными, как научил меня Кай. Печатные буквы легче, потому что знаки стоят отдельно, и линии четкие. А вот соединять их вместе – писать без остановок, непрерывным движением, – это самое трудное для изучения, это так непривычно для наших рук.

Время от времени я пишу прописью, поэтому не теряю чувство связи с тем, что записываю, и, что более важно, с Каем.

Когда я пишу, не отрывая прутика от земли или карандаша от бумаги, то вспоминаю Хантера и его людей, как они рисовали голубые линии на своей коже, а затем на коже соседа.

– Так сложнее, – произносит мужчина, наблюдая, как я пишу прописью. – Но обычным способом тоже не плохо.

– Да, – соглашаюсь я.

– Так почему же мы не делали этого все время? – спрашивает он.

– Я думаю, что некоторые люди делают, – говорю я, и он кивает.

Нам следует быть осторожнее. Среди нас еще остаются приверженцы Общества, которые жаждут воевать и разрушать, и они могут быть опасны.

Восстание не запрещает нам собираться вместе, как сейчас, но Лоцман просил сосредоточить все внимание на нашей работе и борьбе с чумой. Он говорит нам, что спасение людей важнее всего, и я верю, что это правда, но думаю, что мы также спасаем себя здесь, в Галерее. Столько людей долгое время ждали, чтобы создать что-то, или были вынуждены скрывать то, что они уже сделали.

Мы приносим в Галерею все свои поделки. К стене уже прикреплено множество картинок и стихов. Они похожи на рваные флаги – бумага из портов, салфетки, даже обрывки ткани.

Есть одна женщина, которая вырезает узоры на куске дерева, затем затемняет их золой и делает отпечаток на бумаге, запечатлевая свой мир на нашем.

Есть также мужчина, когда-то он был чиновником. Он собрал все свои белые мундиры и нашел способ раскрасить их в разные цвета. Он разрезает ткань на куски и шьет одежду в особом стиле: с неожиданными и правильными углами, расцветками и линиями. Он вывешивает свои творения у самого верха Галереи, и они похожи на предвестие того, кем мы, возможно, станем в будущем.

Есть и Далтон, которая всегда приносит красивые и интересные работы, сделанные из кусочков других вещей. Сегодня она принесла человечка, созданного из ткани и бумаги, с камнями вместо глаз и семенами вместо зубов, зрелище красивое и страшное одновременно. – Ах, Далтон, – говорю я.

Она улыбается, и я наклоняюсь, чтобы разглядеть поближе. Я чувствую острый запах смолы, которую она использует, чтобы склеивать свои творения.

– Ходят слухи, – тихо говорит Далтон, – что кто-то собирается петь, когда стемнеет.

– На этот раз точно? – спрашиваю я. Мы слышали такие слухи и раньше. Но этого никогда не случалось. Стихи и поделки оставлять намного легче, нам не приходится стоять перед людьми и видеть их лица, когда мы предлагаем то, что имеем.

Далтон не успевает ответить, как кто-то дергает меня за локоть. Я поворачиваюсь и вижу знакомого архивиста. Мгновение я паникую – как он нашел Галерею? Затем вспоминаю, что архивисты это не Общество, и мы также не занимаемся здесь торговлей. Это место обмена.

Он вытаскивает что-то белое из подкладки своего пальто и протягивает это мне. Лист бумаги. Может, это сообщение от Кая? Или Ксандера?

Что Ксандер подумал о моемсообщении? Это были самые тяжелые слова, которые мне когда-либо приходилось писать. Я начинаю разворачивать бумагу.

– Не читайте это, – смущенно говорит архивист. – Не при мне. Вы не могли бы развернуть его попозже? После того, как я уйду? Там история, которую я написал сам.

– Конечно, – обещаю я ему. – Я прочту ее вечером. – Я не должна была делать вывод, что он только архивист. Конечно, он тоже имеет право внести свой вклад в Галерею.

– Люди приходят к нам и спрашивают, имеют ли их поделки хоть какую-то ценность, – говорит он. – Мне приходится уверять их в обратном. И я направляю их к вам. Только я не знаю, как вы называете это место.

На мгновение я колеблюсь, а потом напоминаю себе, что Галерея вовсе не тайна, ее невозможно спрятать. – Мы называем его Галереей, – отвечаю я.

Архивист кивает. – Вы должны быть осторожны, собираясь в группы, – говорит он мне. – Ходят слухи, что чума мутировала.

– Мы слышим об этом уже несколько недель.

– Я знаю, но когда-нибудь это может оказаться правдой. Вот почему я пришел к вам сегодня. Я должен был записать это, если у нас закончится время.

Я понимаю. Я уже выучила, – даже если бы не было чумы или мутации, – что времени всегдане хватает.

Вот почему я должна была написать Ксандеру все те слова, хотя это было очень сложно. Я должна была сказать ему правду, потому что времени так мало, и оно не должно быть потрачено на ожидание:

Я знаю, что ты любишь меня. Я люблю тебя, и всегда буду любить, но ничто не может длиться вечно. Нужно уметь переступать и шагать дальше. Ты говоришь, что согласен, что дождешься меня, но мне кажется, что ты против, и тебе нужно смириться с этим. Потому что мы слишком много ждали в нашей жизни, Ксандер. Не жди меня больше. Я надеюсь, что ты найдешь свою любовь.

Я надеюсь на это больше, чем на что-либо другое, может быть, даже больше, чем на свое собственное счастье.

И возможно, это означает, что я люблю Ксандера больше всего на свете.

            Глава 16. Кай

– Куда мы полетим? – спрашивает Инди, поднимаясь на воздушный корабль.

Сегодня моя очередь управлять кораблем, поэтому я сажусь в кресло пилота.

– Как обычно, – отвечаю я, – не имею ни малейшего представления.

Как только Восстание набрало силу, мы перестали получать задания заранее. Я начинаю проверку оборудования. Инди помогает мне.

– Сегодня летим на старой модели, – говорит она. – Это хорошо.

Я согласно киваю. Мы оба предпочитаем летать на старых кораблях, они более маневренные, чем новые, и к ним испытываешь какие-то особенные чувства. А сидя в новом корабле, временами кажется, что это он управляет тобой, а не наоборот.

Все готово, и мы ждем только инструкций. Снова начался дождь, и Инди что-то напевает себе под нос, выглядя счастливой. Это веселит меня. – Хорошо, что нам приказали летать вместе, – говорю я. – Теперь ты не пропадаешь в казармах или столовой.

– Просто я была занята, – отвечает Инди и наклоняется ко мне. – Когда чума отступит, – спрашивает она, – не хочешь ли ты записаться на обучение в истребители?

Так вот почему я стал реже видеть ее: она планирует сменить профиль работы? Истребители, те, кто прикрывает с воздуха наши полеты, должны тренироваться годами. И, конечно же, их учат сражаться и убивать. – Нет, – отвечаю я. – А ты?

Прежде чем она успевает ответить, приходит план полета. Инди тянется к листкам, но я оказываюсь проворнее и перехватываю их, она по-детски показывает мне язык. Я вчитываюсь в пункты инструкции, и мое сердце пропускает удар.

– Что там? – спрашивает Инди, вытягивая шею, чтобы прочитать.

– Мы летим в Орию, – ошеломленно произношу я.

– Странно, – удивляется Инди.

Да, руководство повстанцев неохотно посылает нас в те провинции, где мы когда-то жили. Они думают, что мы попытаемся переправить груз тем, кого знаем, вместо того, чтобы распределить его среди нуждающихся. – Искушение слишком велико, – наставляют командующие.

– Ну, что ж, этот полет обещает быть интересным, – произносит Инди. – Говорят, что в Ории и Центре сосредоточено большинство людей, сочувствующих Обществу.

Я спрашиваю себя, кто же там еще остался жить, из тех, кого я знал. Семья Кассии переселилась в Кейю, а моих родителей куда-то увезли. Интересно, семья Эм все еще живет там? А что с Кэрроу?

Я не видел Ксандера с тех пор, как передал ему записку от Кассии. Через несколько дней после того, как я предложил Инди проникнуть за заграждения Камаса, Восстание отправило нас с доставкой лекарств. Мне кажется, у нее есть идеи насчет задания, но на все мои расспросы она пожимает плечами. – Возможно, они просто хотят посмотреть, сможем ли мы совершить посадку, – предполагает она, – ведь это один из самых сложных маневров в пределах города. – Но я вижу блеск в ее глазах, – значит, она что-то недоговаривает. Я беспокоюсь, но если уж Инди решила молчать, то расспросы продолжать бесполезно.

Нам удалось совершить посадку внутри заграждений, мы помогли Калебу перенести груз, и я передал послание Кассии. Приятно было снова увидеться с Ксандером, и он тоже был рад встрече. Интересно, как долго продолжалась его радость, после того как он заметил, что часть письма испорчена?

***

Основная часть полета, как обычно, происходит в небе.

Затем мы снижаемся. Я направляю корабль на заграждения. Хотя эти стены возвели при Обществе, Восстание оставило их на месте, чтобы оградить здоровое население от больных.

– Ория выглядит так же, как и остальные города, – разочарованно произносит Инди.

Я никогда не задумывался об этом, но она права. Это всегда была самая отличительная черта Ории: настолько совершенный ландшафт, в духе Общества, почти незаметный. Не как в Камасе, где в любой момент можно было сбежать в горы, или в Акадии, с ее скалистым побережьем Восточного моря, или в Центре, с его озерами. Средние провинции – Ория и Грандия, Брия и Кейа – выглядят, как близнецы.

За исключением одного пункта.

– У нас есть Холм, – рассказываю я Инди. – Ты увидишь его, когда мы подлетим ближе.

Я страстно желаю увидеть этот склон, поросший зелеными зарослями. Если уж я не могу увидеть Кассию, то этот Холм сейчас – вторая по важности вещь для меня. Ведь мы были там вместе с нею. Там мы прятались среди деревьев, и там впервые поцеловались. Я почти ощущаю, как ветер обдувает кожу, чувствую ее руку в моей руке. Я сглатываю комок в горле.

Но, когда мы делаем круг, готовясь к посадке в неверном свете сумерек, я никак не могу разглядеть, где же находится Холм. Инди первая замечает его. – Вон та коричневая махина? – спрашивает она.

И действительно.

Та голая, коричневая громадина и естьХолм.

Я начинаю снижать высоту. Мы приближаемся к земле. Деревья вдоль улиц становятся крупнее, земля мчится нам навстречу, здания, издалека бывшие типичными, сейчас легко узнаваемы.

В последнюю секунду я тяну штурвал на себя.

Чувствую, что Инди смотрит на меня. Ни разу за все месяцы поставок я не делал подобного маневра.

– Приземление было выполнено неверно, – докладываю я в микрофон. Такое случается. Это будет записано в мой табель, как ошибка. Но мне просто необходимо взглянуть на Холм еще раз, поближе.

Мы разворачиваемся и держим курс на Холм, летя на более низкой высоте, чем положено, чтобы лучше разглядеть.

– Что-то не так? – запрашивает один из истребителей.

– Нет, – отвечаю я. – Все под контролем.

Я увидел, что и предполагал. Обнаженная земля. Полностью выровненная. Выжженная. Уничтоженная. Холм выглядит так, будто на нем никогда и не росли деревья. С нескольких сторон земля обрушилась вниз, не удерживаемая более корнями живых растений.

Маленький кусочек зеленого шелка с платья Кассии больше не привязан к дереву на вершине Холма, и не выцветает под ветром, дождем и солнцем. Закопанные бумажки со стихотворениями выкопаны и многократно перекопаны.

Они убили Холм.

***

Я сажаю корабль. Слышу, как позади меня Калеб открывает люк и начинает выгружать кейсы. Я просто сижу и смотрю в никуда.

Я так хотел вернуться сюда вместе с Кассией. Желание было такое сильное, что я думал, оно уничтожит меня. Но прошло столько месяцев, и мы по-прежнему не вместе. Я опускаю голову на сложенные на штурвале руки.

– Кай? – спрашивает Инди. – Ты в порядке? – Она на секунду касается рукой моего плеча. Затем, не оглядываясь, спускается вниз, чтобы помочь Калебу.

Я благодарен ей и за то, что поддержала меня, и за то, что сразу же оставила в одиночестве. Но это не длится долго.

– Кай? – зовет Инди. – Пойди, погляди на это.

– Что там? – спрашиваю я, выглядывая через люк. Инди указывает на то место, где раньше стояли кейсы. Кто-то расцарапал металлическую обшивку корабля и разрисовал стены. Я тут же вспоминаю картинки в Каньоне.

– Они пьют небо, – говорит Инди.

Она права. На картинке нарисован не дождь, совсем ничего похожего на то, что я рисовал в городке. Нечто иное – расколотые куски неба падают на землю, и люди поднимают их и выжимают из них воду.

– От этой картины мне захотелось пить, – говорит Инди.

– Гляди, – говорю я, указывая на фигуру, спускающуюся с неба. – Как ты думаешь, кто это может быть?

– Конечно же, Лоцман, – отвечает она.

– Ты нарисовал это? – задаю я вопрос Калебу, появившемуся в проеме люка, чтобы забрать следующую порцию груза.

– Нарисовал что? – спрашивает он.

– Эти картинки на обшивке.

– Нет, – отрицает он. – Должно быть, это осталось от предыдущих бегунов. Я бы никогда не испортил то, что принадлежит Восстанию.

Я поднимаю следующий кейс.

Мы заканчиваем переносить груз и возвращаемся на корабль. Пока мы идем, Инди чуть отстает. Я оборачиваюсь и вижу, что она разговаривает с Калебом. Он мотает головой, но Инди наседает на него. Она задрала подбородок, и я точно знаю, как выглядят сейчас ее глаза.

Она что-то выпытывает у него.

Калеб снова трясет головой. Он весь напряжен.

– Расскажи мне, – доносятся до меня слова Инди. – Немедленно. Мы должны знать.

– Нет, – сопротивляется он. – Ты даже не пилот этого рейса. Отстань от меня.

– Зато Кай пилот, – настаивает она. – Посмотри, ему пришлось проделать этот путь, вернуться в свою родную провинцию. Ты хоть представляешь, каково ему сейчас? А если бы тебя заставили вернуться домой в Кейю, или где ты там еще жил? Он, по крайней мере, имеет право знать, чем мы занимаемся.

– Мы доставляем груз, – отвечает парень.

– Это не все.

Калеб обходит ее по кругу. – Если Лоцман сочтет нужным сообщить вам, – бросает он через плечо, – вы узнаете.

– Знаешь, ты всего лишь бегун, даже для Лоцмана, – говорит Инди. – Он не думает о тебе, как о сыне.

Калеб отступает на шаг назад, и я замечаю на его лице выражение ненависти к Инди.

Потому что она права. Она знает, на что надеется Калеб. Это заветная мечта любого сироты, работающего на Восстание – заставить Лоцмана испытывать гордость за него, и назвать его членом своей семьи. Такова мечта самой Инди.

***

Позднее, Инди находит меня на поле позади лагеря. Она садится рядом и делает глубокий вдох. Сначала я думаю, что она будет подбадривать меня, болтая о всякой ерунде, хотя у нее никогда не получались подобные разговоры.

– Нам стоит попробовать, – начинает она. – Мы могли бы сбежать в Центр, если ты так хочешь.

– Это не вариант, – говорю я. – Истребители собьют нас.

– Ты бы попытался, если бы меня не было рядом, – уточняет Инди.

– Да, – соглашаюсь я. – И Калеба. – Я давно покончил со своим эгоизмом, который когда-то твердил мне бросить всех на плато и взять в Каньон только Вика и Элая. Калеб – член нашей команды. Когда мы совершаем полет, я за него отвечаю и не могу подвергать риску даже его. Кассия не хотела бы, чтобы кто-то погиб в процессе ее поисков.

И если Лоцман говорит правду, то это не имеет значения. Чума под контролем. Скоро все наладится, я найду Кассию, и мы снова будем вместе. Мне хочетсяверить в Лоцмана. И иногда я верю.

– Когда мы тренировались в лагере, – продолжаю я, – ты хоть раз летала с ним?

– Да, – без обиняков отвечает она. – Тогда-то я и узнала, что он Лоцман, даже до того, как нам сказали об этом. Его полеты... – она прерывается, не в силах закончить предложение, затем ее лицо светлеет. – Это было похоже на те картинки, нацарапанные на обшивке корабля, – говорит она. – Я чувствовала себя так, будто я пила небо.

– Значит, ты веришь ему? – спрашиваю я.

Инди кивает.

– Но ты все равно рискнула бы полететь со мной в Центр.

– Да, – снова кивает она, – если это то, чего желаешь ты. – Она смотрит на меня так, будто пытается заглянуть мне в душу. Мне хочется увидеть ее улыбку. Эту замечательную, открытую, мудрую, невинную улыбку.

– О чем ты думаешь? – спрашивает она.

– Хочу увидеть твою улыбку, – говорю я ей.

И тогда она улыбается – неожиданно, с удовольствием, – и я усмехаюсь в ответ.

Ветер колышет траву. Инди наклоняется чуть ближе. Ее лицо сияет, невинное и полное надежды. У меня появляется ощущение, будто в сердце вонзился еще один шип.

– Что нам мешает полететь вместе? – шепчет Инди. – Тебе и мне? – Я едва слышу ее слова сквозь шелест травы, но понимаю, о чем она спрашивает. Подобный вопрос она задавала и раньше.

– Кассия, – поясняю я. – Я влюблен в Кассию, и тебе известно об этом. – В моем голосе нет и капли неуверенности.

– Я знаю, – и в ее голосе ни капли сожаления.

Когда Инди чего-то сильно хочет, она идет напролом.

Как и Кассия.

Инди вздыхает и делает движение.

Ко мне.

Ее руки зарываются в мои волосы, а губы прижимаются к моим губам.

Ничего похожего на Кассию.

Я отстраняюсь, задыхаясь. – Инди, – прошу я.

– Я должна была, – говорит она. – И мне не жаль.

Глава 17. Кассия

Кто-то проник в убежище архивистов, – я слышу звук шагов на лестнице. Я стою в главной зале вместе со всеми, и вслед за ними зажигаю свой фонарик. Фигура замирает в ожидании наших действий.

Как только я понимаю, кто это – девушка-торговец, которую я когда-то приводила сюда, – я выключаю фонарик. Но другие не двигаются. Девушка поймана в ловушку света, подобно мотыльку. Стоящий рядом архивист делает мне знак снова зажечь фонарь, и я подчиняюсь, слепо мигая, хотя яркий свет целиком направлен на девушку, стоящую в дверях.

– Самара Рурк, – произносит глава архивистов. – Тебе не позволено приходить сюда.

Девушка нервно смеется. На плече у нее висит большой рюкзак, и она немного сдвигает его.

– Не двигайся, – предупреждает глава архивистов. – Мы проводим тебя на выход.

– У меня есть разрешение торговать здесь, – возражает Самара. – И вы самипоказали мне это место.

– Тебе здесь больше не рады, – отвечает глава. Она стоит где-то в тени, потом делает шаг вперед, направляя луч фонаря прямо в глаза девушки. Это территория архивистов, и они решают, кому остаться в тени и полумраке, а кого выставить на свет.

– Почему? – спрашивает Самара, теперь ее голос немного колеблется.

– Ты знаешь, почему, – отвечает архивист. – Ты желаешь, чтобы об этом узнал каждый из присутствующих?

Девушка облизывает губы. – Вы должны поглядеть, что я нашла, – говорит она. – Я обещаю, вам это понравится… – Она тянется к рюкзаку на плече.

– Самара – мошенница, – объявляет архивист, и в ее голосе слышится та же сила, что у Лоцмана. Слова эхом разносятся по всей комнате. Ни один фонарь не дрожит, и, прикрывая глаза, я все равно вижу их яркие пятна и нервное, ослепленное лицо девушки. – Один человек от своего имени дал Самаре вещь для торговли. Она принесла этот предмет сюда. Мы оценили его стоимость, приняли его, и дали предмет взамен, плюс небольшую вещь – вознаграждение торговцу. А затем Самара утаила оба предмета.

В мире предостаточно нечестных торговцев. Но обычно мало кто из них осмеливается совершать сделки с архивистами.

– Вы ничего не потеряли, – говорит Самара главе. – Вам все оплатили. – Ее попытка неповиновения причиняет мне боль пополам с сожалением. Что заставило ее пойти на такое? Ведь она, без сомнения, знала, что будет поймана. – Если кто-то и должен наказать меня, то это будет человек, которого я обокрала.

– Нет, – возражает глава архивистов. – Когда ты крадешь, то подрываешь нашурепутацию.

Три архивиста выключают фонарики и выступают вперед.

Мое сердце начинает биться быстрее, и я отступаю назад в тень. Хотя я и прихожу сюда довольно часто, но я не архивист. В любой момент мои привилегии, – которых гораздо больше, чем у других торговцев, – могут отменить.

Раздается щелчок ножниц, и глава архивистов отступает назад, поднимая вверх красный браслет Самары. Девушка побледнела, но выглядит невредимой, лучи фонарей по-прежнему направлены на нее, рукав куртки завернут, и на месте браслета освещается лишь обнаженное запястье.

– Люди должны знать, – разносится по комнате голос архивиста, – что они могут доверять нам, когда приходят торговать. То, что здесь произошло, подрывает все наши устои. Теперь нампридется возместить стоимость товара.

Присутствующие уже выключили свои фонарики, и остался только голос главы архивистов, – лицо же оказалось погруженным в тень. – Оплачивать товар за кого-то другого – это не совсем приятное занятие для нас.

Затем она резко меняет тон, и происшествие можно считать оконченным. – Все могут возвращаться к своим делам.

Я не двигаюсь с места. Кто станет утверждать, что я не поступила бы, как Самара, если бы в мои руки попало что-то очень ценное для человека, который мне дорог?

Потому что, я думаю, именно это случилось с ней. Не стала бы она рисковать ради самой себя.

Я чувствую прикосновение к локтю и поворачиваюсь, чтобы узнать кто это.

Глава архивистов собственной персоной. – Идем со мной, – говорит она. – Я хочу кое-что показать тебе.

***

Крепко вцепившись в мою руку, она ведет меня между рядами стеллажей, через длинный коридор. Мы приходим в еще одну огромную залу, заставленную металлическими стеллажами, но на этот раз они полны. Усыпаны всякой всячиной, которая могла бы пригодиться любому человеку, каждый потерянный кусочек прошлого, каждый фрагмент будущего.

Одни архивисты мельтешат среди полок, другие стоят на охране. В этой комнате установлено дополнительное освещение: ряд ярко пылающих светильников на потолке. Я бегло оглядываю кейсы, коробки и контейнеры самых невероятных размеров. Понадобится карта, чтобы разобраться, что и как расположено в этом месте.

Я понимаю, куда мы попали, даже раньше, чем архивист объясняет мне, хотя я впервые попала сюда. Это Архивы. Ощущение почти такое же, когда видишь в первый раз самого Лоцмана; я всегда знала о существовании этого места, но, столкнувшись с ним лицом к лицу, мне хочется петь, плакать и сбежать одновременно.

– Архивы просто забиты сокровищами, – говорит архивист, – и мне известно о каждом из них.

При этом освещении ее волосы отливают золотом, как будто она сама одно из этих, охраняемых ею, сокровищ.

– Немногие люди имели возможность побывать здесь, – продолжает она.

С чего такая честь? – удивляюсь я.

– Через мои руки прошло очень много историй, – говорит архивист. – Мне всегда нравилась одна история о девочке, которой дали задание превратить соломинку в золото. Невыполнимая работа, но ей удалось это сделать, и не один раз. Вот на что похожа моя работа.

Женщина идет по проходу и снимает с полки какую-то коробку. Когда она открывает ее, я вижу уложенные рядами бруски, завернутые в бумагу. Она вынимает один из них и показывает мне. – Я бы пропадала здесь дни напролет, если бы могла. Именно в этом месте я начала свою деятельность в качестве архивиста: сортировала предметы и заносила их в каталог. – Она прикрывает глаза и глубоко вздыхает, и я неосознанно делаю то же самое.

Аромат, исходящий из коробки, кажется мне знакомым, но поначалу я не могу определить его. Сердце начинает колотиться, и внезапно на меня накатывает возмущение, неожиданное, неуместное. И приходит воспоминание.

– Это шоколад, – говорю я.

– Да, – подтверждает она. – Кода ты последний раз ела шоколад?

– На своем банкете Обручения, – отвечаю я.

– Ну, конечно, – она закрывает коробку, достает еще одну и открывает ее. Меня ослепляет блеск серебра, сначала я думаю, что это коробочки с банкета, но потом замечаю вилки, ножи, ложки. Затем другая коробка, упакованная с куда большей осторожностью, – внутри оказываются предметы из фарфора, белого, как слоновая кость, и хрупкого, как лед. Мы идем в другой ряд, и архивист показывает мне кольца с красными и зелеными, голубыми и белыми камнями. И следующий ряд, где она раскрывает книгу, столь богато украшенную картинками, что мне приходится сцепить руки, чтобы не дотронуться до страниц.

Сколько же здесь сокровищ. Даже если я никогда не куплю серебро или шоколад, я бы поняла того, кто захотел бы их приобрести.

– До эпохи Общества, – говорит глава архивистов, – людям приходилось пользоваться деньгами. Тогда существовали монеты – например, золотые, – и хрустящие зеленые бумажки. Они обменивались ими друг с другом, и деньги заменяли различные вещи.

– Как это работало? – интересуюсь я.

– Например, если я была голодна, – объясняет архивист,– то давала кому-нибудь пять этих бумажек, а взамен мне давали еду.

– Но что они потом делали с бумажками?

– Использовали их, чтобы получить что-то еще, – отвечает она.

– А на них было что-то написано?

– Нет. Ничего похожего на твои стихи.

Я трясу головой. – А зачем они так делали? – Свершать сделки по примеру архивистов кажется мне более логичной вещью.

– Они доверяли друг другу, – говорит архивист. – Но затем перестали.

Она медлит. Я не совсем понимаю, какого ответа она ждет от меня.

– Те предметы, что я тебе показываю, – продолжает она, – большинство людей считали ценными. И у нас хранятся сотни коробок, набитых специфичными товарами на самый изощренный вкус. Мы собираем их уже очень долгое время. – Она выводит меня из этого ряда и ведет в другой, где хранятся драгоценности. Приостановившись, она вытаскивает коробку. Но не открывает ее, а несет с собой подмышкой.

– У каждого есть валюта, – говорит она. – И одна из самых интересных – это информация, когда люди хотят знатьо вещах, которыми не располагают. И естественно, их жажда знаний – такой же разнообразный и запутанный бизнес. – Она останавливается у края одного из стеллажей. – А что хочешь узнать ты, Кассия?

Я хочу знать, все ли в порядке с моей семьей, и с Каем, и с Ксандером. И что подразумевал дедушка под словами «день красного сада». И какие воспоминания я потеряла.

Молчание установилось в этой угнетающей, упорядоченной комнате.

Фонарик архивиста скользит по полкам, посылая косые лучи в потайные закоулки. Когда мне удается разглядеть ее лицо, на нем отражается выражение задумчивости. – Знаешь ли ты, что является чрезвычайно ценным прямо сейчас? – спрашивает она меня. – Те секретные пробирки, что хранило Общество, ты слышала о них? Образцы ткани, которые собирают задолго до Прощальной церемонии?

– Я слышала о них, – говорю я. И даже видела: разложенными по стеллажам и хранящимися в глубине Каньона. Когда мы были там, Хантер разбил несколько пробирок, а мы с Элаем украли еще пару.

– И ты не единственная, кто знает, – говорит глава архивистов. – Некоторые сделают что угодно, чтобы запустить свои руки в эти образцы.

– Пробирки не играют никакой роли, – говорю я. – Они не настоящие люди. – Я цитирую слова Кая и надеюсь, что женщина не слышит лжи в моем голосе.

Ведь я украла пробирку дедушки и передала ее Каю на хранение, и я сделала это потому, что меня не покидает надежда на то, что пробирки смогутчто-то изменить.

– Вполне возможно, – кивает женщина. – Но другие с тобой не согласятся. Они хотят владеть своими образцами и образцами родных и друзей. Если их любимых унесет чума, то у них останутся хотя бы пробирки.

Если их любимых унесет чума. – Такое возможно? – удивляюсь я, и тут же понимаю, что да. Смерть возможна всегда. Я научилась этому в Каньоне.

Как будто прочитав мои мысли, женщина спрашивает: – Ты ведь видела пробирки, не так ли? Когда была на пограничных территориях?

По какой-то причине мне хочется рассмеяться. Если вы спрашиваете о Каверне, то да, я видела ее, ряды и ряды пробирок, искусно спрятанных в недрах земли. Я даже видела пещеру, забитую бумагами, и золотистые яблоки на деревьях с переплетенными стволами, в тех местах, где дуют сильные ветра и почти не идет дождь. И свое имя, вырезанное на коре дерева, и рисунки на камне.

И еще я видела сгоревшие тела, лежавшие под открытым небом, и мужчину, напевавшего песню над могилой дочери, разрисовывая свои и ее руки голубыми линиями. В том месте я ощутила жизнь и заглянула в лицо смерти.

– И ты не захватила с собой ни одной пробирки, чтобы обменять ее на что-либо? – спрашивает она.

Как много она знает? – Нет, – отрицаю я.

– Очень плохо, – отвечает она.

– А что бы обменяли люди на эти пробирки? – интересуюсь я.

– У каждого есть что-то, – говорит архивист. – Конечно, мы не можем гарантировать ничего, кроме того, кому именно принадлежит образец из пробирки. Мы не даем обещаний, что люди смогут кого-нибудь вернуть к жизни.

– Но это подразумевается, – уточняю я.

– Нужно всего несколько пробирок, чтобы доставить тебя в любое место, какое пожелаешь. Например, в провинцию Кейа. – Она замолкает, ожидая, что я заглотну наживку. Ей известно, где сейчас моя семья. – Или домой в Орию.

– А как насчет, – думаю я о Камасе, – какого-то совершенно другого места?

Мы обе замираем в ожидании, уставившись друг на друга.

К моему удивлению, она начинает первой, и это после того, как я уже поняла, насколько сильно она жаждет заполучить образцы.

– Если ты имеешь в виду переезд в Иные земли, – очень тихо произносит она, – то это уже невозможно.

Я никогда не слышала об Иных землях, только о других странах, отмеченных на картах Общества, и подразумевающих территории Врага. Хотя, учитывая, каким тоном архивист обмолвилась об Иных землях, я уже догадываюсь, что это какое-то совершенно другое и далекое место, и меня охватывает слабый трепет. Даже Кай, который жил в Отдаленных провинциях, никогда не упоминал об Иных землях. Где же они находятся? Одно мгновение меня подмывает сказать архивисту да, чтобы узнать больше об этих далеких местах, которых не было даже на картах фермеров из Каньона.

– Нет, – говорю я, – у меня нет ни одной пробирки.

Мы снова молчим какое-то время. Затем архивист заговаривает. – Недавно я узнала о твоей задумке, которая расходится с традиционной торговлей. Я видела Галерею. Это настоящее достижение.

– Да. У каждого человека есть что-то ценное, чем он жаждет поделиться с остальными.