Текст книги "Воссоединенные"
Автор книги: Элли Каунди (Конди)
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)
Глава 20. Кассия
Мир не так хорош.
Я выглядываю из окна своей квартиры, прислонив ладонь к стеклу. Темно. Народ, как обычно, толпится у заграждений, и скоро придут офицеры Восстания и разгонят всех, как ветер гонит лепестки, как листья на воде.
Восстание не говорит нам точно, что случилась, но последние пару недель мы остаемся узниками в своих квартирах. У кого есть такая возможность, отправляют свою работу через порт. Все контакты с другими провинциями прекращены. Восстание уверяет, что это все временно. Лоцман самолично обещает, что скоро все будет хорошо.
Начался дождь.
Я представляю, что это быстрый поток воды, низвергающийся с высоты Каньона. Я бы стояла на краю ущелья и чувствовала этот грохот; я бы прикрыла глаза, чтобы лучше слышать шум воды; открыла их снова, чтобы увидеть мир, полегший в обломках, камни и деревья, срывающиеся и падающие вниз. Это было бы похоже на конец света.
Возможно, сейчас я наблюдаю именно это.
Со стороны кухни раздается звон. Прибыл ужин, но я не голодна. Я знаю, какая там пища – экстренные пайки. Сейчас мы питаемся два раза в день. Когда-нибудь у них закончатся и пайки. И тогда я даже не представляю, что они будут делать.
Нам предписано отправить сообщение на порт, если вдруг почувствуем себя больными и усталыми. Тогда они придут нам на помощь. Но что, если кто-то станет неподвижным, пока спит? задаюсь я вопросом. Эта мысль заставляет меня лежать ночью без сна, я не могу даже толком отдохнуть.
Я вытаскиваю еду из слота доставки: холодная, мягкая и безвкусная, – Восстание снабжает нас запасами из складов Общества. Я узнала кое-что от архивистов. Еда на исходе, поэтому она ценна. И иногда я меняю ее на выход из своего заключения в квартире. Я выношу еду охраннику Восстания, дежурящему у входа в наше здание. Он молод и голоден, поэтому он понимает.
– Будь осторожна, – говорит он и придерживает для меня дверь, пока я выскальзываю в ночь.
***
На ощупь я спускаюсь по камням и ступеням, руками придерживаюсь за стены и, отнимая их, ощущаю знакомый запах травы и мха. Недавний дождь размыл дорогу, и мне приходится быть внимательной и следить, чтобы фонарь не погас.
Когда я добираюсь до конца коридора, глаза не слепит, как раньше. Нет фонарей, светящих на меня, нет лучей, направленных в мою сторону, когда люди замечают, как я вхожу в дверь.
Архивисты исчезли.
Я вспоминаю, что это место всегда представлялось мне этаким склепом из Ста уроков истории, и по спине пробегает холодок. Я закрываю глаза и вижу архивистов: неподвижные, они лежат на полках, сложив руки на груди, и ждут прихода смерти.
Я медленно перемещаю свет фонаря на полки.
Они пусты. Ну, конечно. Архивисты выживут, несмотря ни на что. Но они не предупредили меня, что собираются покинуть это место, и я понятия не имею, куда они могли пойти. Они оставили что-нибудь в Архивах?
Я уже хочу пойти и посмотреть, когда слышу звук шагов на лестнице, я резко разворачиваюсь и размахиваю фонариком, чтобы ослепить вошедшего.
– Кассия? – спрашивает голос. Это она. Глава архивистов. Она вернулась. Я приглушаю свет, чтобы не слепить ее.
– Я надеялась найти тебя, – говорит она. – В Центре больше не безопасно.
– Что случилось? – спрашиваю я.
– Слухи о мутации чумы, – объясняет она, – оказались правдой. И мы подтвердили, что мутация достигла Центра.
– Поэтому вы все сбежали, – говорю я.
– Мы решили остаться в живых. У меня тут есть кое-что для тебя. – Она тянется к сумке на плече и достает лист бумаги. – Это доставили в последний момент.
Бумага настоящая, старая, с четко отпечатанными на ней черными буквами, не такая легкая и гладкая, как из порта. На ней написаны две строфы, именно их мне и не доставало. Даже учитывая нехватку времени и царящую неразбериху, я не могу удержаться, опускаю взгляд и жадно глотаю строки стихотворения:
Уже Закат —
Путь Солнца крут.
Успеть до темноты
Пройти средину вод морских!
Но хочется, чтоб тыл
Подольше был недостижим —
Последний брег Мечты.
Мне хочется дочитать до конца, но глава архивистов пристально смотрит на меня, и приходится оторваться от листка. Наш путь тоже изменился; близится ночь. Приближаюсь ли и я к концу? Мне почти так и кажется – что больше некуда идти, что это тупик, – но дела еще не закончены.
– Спасибо, – говорю я.
– Я рада, что его доставили вовремя, – отвечает женщина. – Я не привыкла оставлять сделки незавершенными.
Я сворачиваю лист со стихом и засовываю его под рукав. Я стараюсь не показывать никаких эмоций, но знаю, что она услышит вызов в моих словах.
– Я благодарна вам за стих, но сделка все же не завершена. Я так и не получила свою микрокарту.
Она издает короткий смешок, который эхом разносится по пустому Архиву.
– Твоя микрокарта в целости и сохранности, – говорит она. – Ты сможешь получить ее в Камасе.
– Мне даже нечем заплатить за поездку в Камас, – качаю я головой. Как ей удалось узнать, что я рвусь именно туда? Она действительно может переправить меня туда или просто зло шутит? Мое сердцебиение учащается.
– За эту поездку я не требую плату, – говорит архивист. – Если ты сейчас пойдешь в свою Галерею и подождешь, то один человек из Восстания вывезет тебя отсюда.
Галерея. Я никогда не держала в тайне ее местонахождение, но то, как они ее используют, кажется мне неправильным. – Я не понимаю, – говорю я.
После паузы архивист поясняет: – То, что ты продавала нам, некоторым из нас показалось заслуживающим внимание.
И снова я слышу эхо своей чиновницы. Не я ей была интересна, а лишь моя информация.
Когда моя чиновница сказала, что это Общество включило Кая в базу данных для подбора пар, я заметила ложь, промелькнувшую в ее глазах. Она не знала точно, кто добавил Кая в базу данных.
Думаю, что глава архивистов тоже что-то скрывает от меня.
У меня так много вопросов.
Кто добавил Кая в базу данных?
Кто заплатил за мою поездку в Камас?
Кто украл мои стихи?
Хотя, ответ на этот вопрос, думаю, мне известен. Каждый имеет свою цену. Архивист сама сказала это. Иногда мы даже не догадываемся об этом, пока не столкнемся лицом к лицу. Архивист могла сопротивляться всем этим сокровищам в Архивах, но мои бумаги, пахнущие песчаником и водой, стали для нее непреодолимым искушением.
– Я уже заплатила за свой переезд, не так ли? – спрашиваю я. – Своими бумагами из озера.
И под землей установилась полная тишина.
Признается ли она? Ведь я уверена в своих догадках. Безразличие, застывшее на лице женщины, совсем не похоже на ту вспышку, которую я заметила у чиновницы, когда та солгала мне. Но в обоих случаях я почувствовала правду: чиновница ничего не знала, а архивист украла мои бумаги.
– Мои обязательства по отношению к тебе закончены, – произносит она, собираясь уходить. – Тебя уведомили о шансе выбраться отсюда. И тебе решать, уехать или остаться. – Она уходит в тень, прячась от луча моего фонарика. – Прощай, Кассия.
И затем исчезает.
Кто будет ждать меня в Галерее? Я действительно смогу уехать в Камас, или это еще одно, последнее, предательство? Она организовала для меня отъезд, испытывая вину за то, что украла мои бумаги? Не знаю. Больше я ей не верю. Я снимаю красный браслет, который обозначал мою принадлежность к торговцам, и кладу его на полку. Больше он мне не нужен, потому что он не символизирует то, что должен был.
Моя коробка по-прежнему лежит на своем месте. Открыв ее, я понимаю, что ее содержимое больше меня не интересует. Частички чужих жизней, которые, я чувствую, больше не принадлежат мне.
Но стих, данный мне архивистом, я сохраню. Потому что он, как мне кажется, реален. Архивист, может, и обокрала меня, но я верю в то, что она не будет подделывать документы. Бьюсь об заклад, этот стих настоящий.
Шаги легки – как бархат, Бесплотны – словно снег.
Я задерживаюсь на этой строчке и вспоминаю, как стояла на краю Каньона, на снегу, выглядывая Кая. И еще вспоминаю, как мы прощались на берегу реки...
Пустыня с Морем пройдены,
За ними – пара Рек —
Но Смерть – меня опередив —
В упор уж на тебя глядит.
Нет.
Не может быть. Я снова перечитываю последние две строчки.
Но Смерть – меня опередив —
В упор уж на тебя глядит.
Я выключаю фонарик и твержу себе, что стих уже не имеет никого значения. Слова означают только то, что видишь в них ты. Мне ли этого не знать?
На мгновение, я испытываю соблазн остаться здесь, укрыться в лабиринтах стеллажей и комнат. Я бы поднялась наверх, собрала бумаги и еду, разве этого будет недостаточно, чтобы выжить? Я могла бы писать рассказы; спряталась бы от всего мира и жила сама по себе, не пытаясь ничего изменить. Я бы придумывала людей, влюблялась в них; сделала бы их практически настоящими.
В рассказе можно вернуться к началу и переписать его, и персонажи начнут жизнь заново.
В настоящей жизни это не работает. И своих реальных людей я люблю больше. Брэма. Маму. Отца. Кая. Ксандера.
Молу ли я доверять кому-то?
Да. Моей семье, несомненно.
Каю.
Ксандеру.
Никто из нас никогда не предавал друг друга.
Прежде чем прибыть сюда, мы с Инди плыли по реке, и не знали, отравит она нас или доставит в нужное место. Мы тряслись от страха в этих черных водах; и даже сейчас я ощущаю брызги воды, когда лодка перевернулась, и мы пошли на дно.
Тогда этот риск оправдывал себя.
Я снова вспоминаю Каверну в ущельях. Она и Архивы перемешались в моих мыслях – те вросшие в стены кости и стерильные пробирки, эти пустые полки и освободившиеся комнаты. И я понимаю, что не смогу остаться в этих подземельях надолго, что мне скоро понадобится свежий глоток воздуха.
Эта поездка в Камас, убеждаю я себя, риск, который я готова принять. Ничего не изменится, если я буду сидеть на месте.
***
Я скрываюсь в проулках, прячась за деревьями. Когда я обхватываю руками кору молодой ивы, я чувствую недавно вырезанные на ней буквы, но они не образуют мое имя. Дерево липкое от своей крови, и это обстоятельство повергает меня в уныние. Кай никогда не режет настолько глубоко на чем-то живом. Я вытираю ладонь об одежду и мечтаю найти какой-нибудь способ оставлять метки, не прикасаясь к поверхности.
Я не прохожу даже половины пути к озеру, когда замечаю воздушные корабли.
Они парят в небе, перевозя части заграждений обратно в город.
О, нет, ужасаюсь я, только не Галерея!
Я бегу через улицы, шарахаясь от света и людей, стараясь не думать о том, сколько уже времени корабли висят в небе. Кто-то зовет меня, но я не узнаю голос, поэтому не останавливаюсь, это слишком опасно. Все-таки нам не просто так рекомендовали оставаться в квартирах, – люди испытывают гнев и страх, и Восстанию все сложнее становится исцелять больных и сохранять мир.
Я выбегаю на окраину черного болота. Офицеры Восстания взбираются на заграждения, закрепляя на них тросы, корабли парят в небе, рассекая воздух винтами. Я уже могу разобрать, что происходит, потому что площадь ярко освещают огни кораблей сверху и маяки тех машин, что уже приземлились на болото.
Галерея по-прежнему стоит на своем месте, прямо передо мной, если только я вовремя смогу добраться до нее.
Я прижимаюсь к стене, тяжело дыша. Запах озерной воды ударяет в ноздри.
Одна из стен Галереи подымается в небо, и я заглушаю крик. Столько всего будет потеряно, если Галерея исчезнет, все эти документы, все наши поделки. И как же мне найти человека, который, предположительно, отвезет меня в Камас, если места встречи больше не существует?
Я бегу, бегу так сильно, как бежала к ущельям в поисках Кая.
Они поднимают вторую часть Галереи с земли.
Нет, нет, нет.
Я застываю, уставившись на глубокие вмятины в земле, где в лужах плавают бумаги, подобно парусам без лодок. Рисунки, стихи, истории, все утонуло. А люди, приходившие сюда на встречи, – у которых в сердце еще остались слова и песни, – что будет с ними? И как я теперьдоберусь до Камаса?
– Кассия, – произносит кто-то. – Ты чуть не опоздала.
Я тут же узнаю ее, хотя не слышала этот голос на протяжении нескольких месяцев; невозможно забыть голос того человека, который провел тебя по реке, управляя лодкой. – Инди, – откликаюсь я, и вот она, в своих черных одеждах выходит из укрытия посреди папоротников и болотных кустарников.
– Так это тебяпослали, чтобы доставить меня в Камас, – говорю я, смеясь, потому что теперь точно знаю, что попаду туда, что бы ни случилось. Мы с Инди прошли через Каньон, спустились по реке, а теперь...
– Мы полетим, – объявляет Инди. – Но нужно поспешить.
Я следую за ней, бегу со всех ног к ее кораблю, стоящему на земле.
– Тебе не стоит беспокоиться насчет других повстанцев на борту, – бросает она через плечо. – Я единственная, кто летает без помощников. Но внутри мы не сможем поговорить, нас могут услышать с других кораблей. Поэтому тебе придется посидеть в трюме.
– Хорошо, – соглашаюсь я, затаив дыхание. Я рада уже тому, что все идет беспрепятственно; достаточно и того, что рядом Инди, а из багажа у меня лишь невесомые бумаги.
Мы подбегаем к кораблю, и Инди карабкается на борт. Я следую за ней и на мгновение замираю, удивленная множеством зажженных лампочек в кабине, с которыми Инди должна управляться. Наши глаза встречаются, и мы дружно смеемся. Потом я спешно спускаюсь в трюм, Инди запирает за мной люк, и я остаюсь в одиночестве.
Этот корабль меньше и легче, чем тот, на котором мы летели в лагерь. Несколько маленьких лампочек освещают пол, но, в основном, в трюме царит мрак, и нет ни одного окна. Очень утомительно лететь вслепую.
Я веду рукой по стене корабля, стараясь отвлечься, узнавая все, что могу, о предметах, окружающих меня.
Ага. Кажется, я что-то нашла. Крошечные линии, царапины на стене возле пола.
« I»
Прописная буква L?
Я тихо смеюсь над собой, как же мне хочется находить буквы во всем. Это может быть царапина, которую случайно проскребли, когда заносили и перемещали груз. Но чем больше времени я провожу, пробегая пальцами по этой черте, тем больше убеждаюсь, что она была нацарапана вполне осознанно. Я пытаюсь нащупать еще что-нибудь, но ремни безопасности препятствуют этому.
Бросив взгляд на дверь, ведущую в трюм, я расстегиваю ремень и бесшумно передвигаюсь, ощупывая стены.
Их тут десятки, все начертанные в ряд.
IIIIIIII...
Эта буква должна что-то означать, думаю я, если ее написали столько раз, и тут я понимаю; это не буквы. Насечки. Похожие на те, о которых рассказывал Кай: приманки делали надрезы на подошве ботинок, чтобы обозначить дни, прожитые в трудовых лагерях. Или Вик, который таким образом отмечал дни, проведенные без любимой девушки.
Мы с Каем тоже оставляли метки – флажками на Холме. Чужими стихами и словами собственного сочинения. Кто бы ни оставил эти царапины, он скрывался здесь и выжидал время.
Я делаю то же самое, снова и снова проводя пальцами по вмятинам на металлической обшивке, думая о кусках Галереи, поднятых в воздух. А что, если, когда повстанцы установят их на новое место, некоторые бумаги переживут этот полет?
***
Дверь трюма распахивается, и Инди кивком показывает мне подняться наверх.
Корабль, видимо, летит на автопилоте. Инди вновь усаживается на свое место. Она приглашает меня занять соседнее кресло, и я подчиняюсь с гулко колотящимся сердцем. До этого момента мне ни разу не приходилось наблюдать за полетом, я ощущаю головокружительную легкость, когда поглядываю на землю, простирающуюся под нами.
Может, именно этого мне недоставало?
Звезды приблизились к земле, а океан стал сушей; темные волны сливаются с небом. Они даже не плещутся, почти невидимые из-за восходящего за ними солнца.
Да это же горы, доходит до меня. Они показались мне океаном, а волнами были вершины. Звезды – это огни, зажженные в домах и на улицах. Земля отражается в небе, небо сталкивается с землей, и вот он, этот миг, когда можно осознать, какие мы крошечные по сравнению с этим великолепием.
Спасибо, хочу я поблагодарить Инди. Спасибо за то, что позволила мне насладиться полетом. Ведь я так долго жаждала этого.
Глава 21. Ксандер
Пациент номер 73 – улучшений не наблюдается.
Пациент номер 74 – улучшений не наблюдается.
Стоп, здесь какая-то ошибка. Я же еще не обследовал пациента под номером 74. Я удаляю заметку и подключаю к пациенту под номером 74 аппарат, фиксирующий состояние. На мониторе загорается ряд чисел. Селезенка увеличена, поэтому я переворачиваю больную с большой осторожностью. Она не реагирует, когда я направляю свет на глаза.
Пациент номер 74 – улучшений не наблюдается.
Я перехожу к следующему больному. – Я еще раз проверю ваше состояние, – сообщаю ему. – Ни о чем не волнуйтесь.
Прошло уже несколько недель, но ни одному пациенту не становится лучше. Сыпь вокруг пораженных нервов перешла в нарывы, в высшей степени болезненные, если, конечно, неподвижный вообще что-то может чувствовать. Мы так не считаем, но до конца не уверены.
Лишь некоторые из нас, оставшихся здоровыми, уехали. Я по-прежнему работаю медиком, но учитывая нехватку персонала, большую часть времени провожу, ухаживая за больными: сменяю пакеты с питательными веществами, катетеры, наблюдаю за общим состоянием и провожу физический осмотр. Потом несколько часов отдыхаю и снова принимаюсь за работу.
В последнее время новые пациенты поступают все реже, разве что заболевшие люди из персонала. У нас не хватает палат для всех, потому что неподвижных невозможно отправить домой. Я испытывал приступы гордости за себя, от того, как быстро восстанавливались наши пациенты. Теперь же я доволен тем, что они хотя бы остаются здесь как можно дольше. Потому что, если пациент покидает стены больницы, это означает, что он умер.
Как только я закончу осмотр, то пойду чуть отдохну. Думаю, что усну мгновенно. Я просто истощен. Если бы я не знал себя так хорошо, то подумал бы, что меня свалила эта мутировавшая чума. Но это лишь все та же застаревшая усталость, которую я ощущаю последние дни.
К этому моменту большинство работников медицинского центра уже выяснили, что те, у кого есть небольшая красная метка, являются исключением из правила, это те, кому Восстание изначально привило иммунитет. Теория вирусолога оправдала себя. Если кому-то посчастливилось переболеть ранней формой чумы, они теперь защищены и, как следствие, имеют красную метку на спине. Восстание не говорило общему населению об этой метке, потому что наши лидеры беспокоились о последствиях. И еще они старались найти лекарство от мутаций.
Слишком много всего навалилось на одного Лоцмана.
И снова мне повезло. Наименьшее, что я могу делать, это слоняться поблизости. А вот такими людьми, как Лей, я действительно восхищаюсь. Они знают, что у них нет иммунитета, но все равно остаются здесь и ухаживают за больными.
Я иду по ряду коек к последнему пациенту под номером 100, который прерывисто дышит, отплевывая мокроту. Я пытаюсь не думать о том, могло ли лекарство стать причиной мутаций, или о том, где сейчас моя семья и Кассия. Я их подвел. Но эту сотню человек подвести не могу.
***
Когда я заканчиваю, то не нахожу Лей во дворе, поэтому нарушаю протокол и заглядываю в комнату отдыха. Здесь ее тоже нет. Сбежать она не могла. Так, где же она?
Когда я прохожу мимо затемненного кафетерия, то замечаю вспышку света. Порт включен. Кто там может быть? Это Лоцман говорит с нами? Обычно нас приглашают к одному из больших экранов, когда он выходит на связь. Я открываю дверь кафетерия и замечаю силуэт Лей напротив порта. Подойдя ближе, я вижу, что она просматривает Сто картин.
Я уже собираюсь что-то произнести, но останавливаюсь и с минуту наблюдаю за ней. Я никогда не видел, чтобы кто-то так разглядывал рисунки. Она наклоняется вперед, отступает на пару шагов назад. Затем останавливает изображение, и я слышу ее тяжелое дыхание, когда она прислоняет руку к экрану. Она так долго глядит на рисунок, что я, наконец, откашливаюсь. Лей тут же стремительно оборачивается, я едва могу разглядеть ее лицо в отраженном свете порта.
– По-прежнему проблемы со сном? – спрашиваю я.
– Да, – кивает она. – Я нашла самое лучшее средство от бессонницы. Когда я ложусь, то снова и снова прокручиваю в памяти эти рисунки.
– Ты тратишь на эти картинки много времени, – пытаюсь я пошутить с ней. – Можно подумать, что ты никогда их не видела.
Я чувствую, что она хочет сказать что-то важное. Но говорит лишь: – Только не эту, – и отходит в сторону, давая мне поглядеть на экран.
– Это номер 97, – говорю я. На картине изображена девочка в белом платье, в окружении света и воды.
– Почему-то раньше я ее не замечала, – говорит Лей, и ее голос обрывается, как плотно захлопнувшаяся дверь. Я не понимаю, что я сказал не так. По какой-то причине мне отчаянно хочется снова распахнуть эту дверь. Я здесь все время говорю, со всеми, с пациентами, врачами, медсестрами, но Лей другая. Мы работали с ней вместе еще до того, как попали сюда.
– Что тебе в ней нравится? – я снова пытаюсь вытянуть ее на разговор. – Мне нравится, что невозможно сказать, в воде она стоит или на берегу. Но что она делает? Я никогда не мог этого понять.
– Она ловит рыбу, – поясняет Лей. – А в руках у нее сеть.
– Она что-нибудь поймала? – спрашиваю я, приглядываясь.
– Сложно сказать.
– Вот почему она тебя привлекает, – говорю я, вспоминая, как Лей рассказывала мне о приплывающей в реку Камаса рыбе. – Из-за рыбы.
– Да, – кивает Лей. – И поэтому тоже. – Она касается небольшого белого пятнышка вверху картины. – Это лодка? Или солнечный блик? А это что? – указывая на боле темные пятна. – Нам не известно, что отбрасывает эти тени. Какие-то предметы, оставшиеся за краем картины. Она оставляет в тебе ощущение чего-то, что ты хотел бы увидеть, да не можешь.
Кажется, я понял. – Как Лоцман, – говорю я.
– Нет, – отвечает она.
Издалека до нас доносятся крики и призывы. Над головой шумит истребитель.
– Что там происходит? – спрашивает Лей.
– Думаю, что и обычно. Люди по другую сторону заграждения пытаются прорваться внутрь. – Оранжевый свет костров выглядит зловеще, но это все не ново. – Не знаю, как долго еще офицеры смогут сдерживать их.
– Если бы они знали, что здесь творится, они бы не захотели войти, – говорит Лей.
Теперь, когда мои глаза приспособились к свету, я замечаю, что усталость Лей – это на самом деле боль. Лицо выглядит изможденным, слова, обычно легко слетающие с губ, теперь звучат напряженно.
Она заболевает.
– Лей, – я уже собираюсь подхватить ее под локоть и вывести из кафетерия, но не уверен, как она отреагирует на прикосновение. На мгновение она удерживает мой пристальный взгляд. А затем медленно поворачивается и задирает рубашку. Вдоль спины протянулись красные линии.
– Молчи, – просит она, опуская рубашку и поворачиваясь ко мне лицом. – Я уже знаю.
– Нужно подключить к тебе пакет с питательными веществами. – И немедленно. – Мысли забегали в моей голове. Не стоило тебе оставаться, надо было уйти вместе с остальными, пока не нашли бы выход из положения...
– Я не хочу ложиться, – говорит Лей.
– Идем со мной, – прошу я и на этот раз беру ее за руку и чувствую тепло кожи через рукав.
– Куда ты меня ведешь?
– Во двор. Посидишь на скамье, пока я схожу за трубкой и пакетом с питательными веществами. – Так ей не придется заходить в здание и ложиться в койку. Она сможет оставаться на воздухе столько, сколько сможет.
Она глядит на меня утомленными и прекрасными глазами. – Поспеши, я не хочу остаться одна, если что-то случится.
***
Когда я возвращаюсь во двор, неся с собой оборудование, Лей ждет, устало опустив плечи. Странно видеть ее в позе, менее-чем-идеальной. Она вытягивает руку, и я ввожу иглу в вену.
Я присаживаюсь рядом с ней, поднимая пакет выше руки, чтобы жидкость лучше стекала.
– Расскажи мне историю, – просит она. – Мне необходимо слышать хоть что-нибудь.
– Какую из Ста ты хотела бы послушать? – спрашиваю я. – Я помню большинство из них.
В ее голосе я слышу слабую нотку удивления, прорвавшуюся сквозь усталость. – А разве ты не знаешь что-нибудь другое?
Я замолкаю. Действительно, у Восстания было не так много свободного времени, чтобы делиться с нами новыми историями, и придумывать их я не умею. Я научился лишь делать свою работу.
– Да, – я пытаюсь вспомнить хоть что-то, а потом просто рассказываю эпизод из собственной жизни. – Около года назад, еще во времена Общества, жил мальчик, который был влюблен в одну девочку. Долгое время он наблюдал за ней и надеялся, что она станет его Парой. И потом так и случилось, и он был счастлив.
– И всё? – спрашивает Лей.
– И всё, – отвечаю я. – Слишком короткая?
Лей начинает хохотать и на миг становится прежней. – Ясно же, что это про тебя. Это не история.
Я тоже смеюсь. – Прости, я не мастак.
– Но ты любишь свою Пару, – Лей больше не смеется. – Я знаю это. А ты знаешь то же самое обо мне.
– Да.
Она глядит на меня. Раствор медленно перетекает по трубке.
– Я знаю одну старую историю про людей, которые не моглистать Обрученными, – говорит она. – Он был Отклоненным. А она была горожанкой и пилотом. Они стали первыми из исчезнувших.
– Исчезнувшие? – не понимаю я.
– Люди, которые хотели сбежать из Общества, – объясняет Лей. – Или вывезти своих детей. И были пилоты, которые занимались такими перевозками в обмен на разные вещи.
– Я никогда не слышал ничего подобного.
– Такое случалось. Я сама видела. Некоторые родители продали бы все, – рискнули бы всем – потому что думали, что, отправляя детей подальше, они спасают их.
– Но куда же их увозили? – удивляюсь я. – На территории Врага? Бессмысленно.
– Нет, их увозили за пределы этих территорий, в места, которые называют каменными деревнями. А затем люди сами решали, остаться им в деревне или попытаться пересечь территории Врага и отыскать место, известное как Иные земли. Но никто из тех, кто ушел в Иные земли, так и не вернулся обратно.
– Не понимаю, – говорю я. – Как можно отослать собственного ребенка неизвестно куда – почти к Врагу – и думать, что это безопаснее, чем остаться в Обществе?
– Возможно, они что-то знали о чуме, – говорит Лей. – Но твои родители, видимо, ничего не слышали об этом. Как и мои. – Она смотрит на меня. – Ты говоришь так, будто защищаешь Общество.
– Вовсе нет, – отрицаю я.
– Знаю. Прости. Я не собиралась рассказывать настоящую историю, всего лишь какой-нибудь рассказ.
– Я готов. Я слушаю.
– Ну, тогда рассказ. – Она приподнимает руку и смотрит, как перетекает жидкость. – Эта девушка-пилот любила мужчину, но у нее были обязательства перед семьей, которые она не могла нарушить. И были обязательства перед своим командиром. Если бы она сбежала, пострадали бы многие люди. Она везла любимого до самых Иных земель, до этого никто так не делал.
– Что случилось после этого? – спрашиваю я.
– На обратном пути ее подстрелил Враг. У нее так и не получилось рассказать людям, что она видела в Иных землях. Но любимого она спасла. Это она знала точно, что бы ни случилось потом.
В наступившей тишине Лей прислоняется ко мне. Думаю, она даже не осознает этого. Она теряет силы.
– Как ты думаешь, смог бы ты сделать такое? – спрашивает она.
– Летать? Возможно.
– Нет. Смог бы ты отпустить кого-то, если бы думал, что это будет лучше для них?
– Нет, – отвечаю я. – Мне нужно быть точно увереннымв том, что так будет лучше для них.
Она кивает, будто ожидала такой ответ. – Почти любой мог бы так поступить, – говорит она. – Но что, если у тебя нет знания, а есть лишь вера?
Она даже не знает, правдива ли эта история, ей просто хочется верить.
– Этот рассказ никогда не включили бы в число Ста, – говорит она. – Это приграничная история. Одна из тех, которая могла произойти только в тех районах.
Была ли она когда-нибудь пилотом? Это там находится ее муж? Это она отвезла его туда и сейчас ее сразила болезнь? Это правдивый рассказ? Хоть какая-то его часть?
– Я никогда не слышал об Иных землях, – говорю я.
– Слышал, слышал, – возражает она, но я трясу головой.
– Да, – повторяет она, подначивая меня. – Даже если ты не слышал это название, ты должен был понять, что эти земли существуют. Мир не может состоять только из Провинций, и он не такой плоский, как на картах Общества. Как движется солнце? И луна? А звезды? Ты не глядел в небо? Не заметил, что они изменились?
– Да.
– И ты даже не задумывался о том, почему так происходит?
Я покраснел.
– Ну, конечно, – тихо произносит Лей. – Зачем им нужно было учить тебя этому? Тебе с самого рождения предназначили быть чиновником. И такие сведения не даются в Ста уроках науки.
– А тыоткуда узнала?
– Отец научил меня.
Мне о многом хочется расспросить ее. Какой у нее отец? Какого цвета платье было на ней на банкете Обручения? Почему я раньше не поинтересовался обо всем этом? А теперь у нас уже нет лишнего времени на подобные мелочи. – Ты не сочувствуешь Обществу, да? – говорю я вместо этого. – Я всегда знал об этом. Но ты не была повстанцем с самого начала.
– Я не за Восстание и не за Общество, – возражает она. Жидкость медленно стекает в ее руку, слишком неравномерно, учитывая, как беспокойно мечется Лей.
– Почему ты не веришь в Восстание? – интересуюсь я. – В Лоцмана?
– Не знаю, но хотела бы знать.
– Во что же ты веришь? – спрашиваю я.
– Отец так же учил, что земля – это гигантский камень, – говорит Лей. – Катится и вертится по небу. И мы крутимся вместе с ней. Вот в это я верю.
– Почему же мы не падаем с нее? – задаю следующий вопрос.
– Не сможем, даже если попытаемся. Что-то держит нас здесь.
– Значит, прямо сейчас мир движется под моими ногами?
– Да.
– Но я не чувствую этого.
– Почувствуешь, – заверяет она. – Когда-нибудь, если ты ляжешь на землю и будешь лежать совершенно неподвижно.
Она смотрит на меня. До нас обоих доходит, что она сказала: неподвижно.
– Я так надеялась увидеть его снова, прежде чем это произойдет, – говорит она.
Я чуть не сказал: Я здесь. Но глядя на нее, понимаю, что этого будет совсем не достаточно – я не тот, кто ей нужен. Я уже видел, как кто-то смотрел на меня почти так же. Не совсем сквозь меня, но, как будто видя другого человека.
– Я надеялась, что он отыщет меня.
***
После того как она впадает в кому, я нахожу оставленные врачами носилки. Укладываю ее туда и подвешиваю пакет. После приходит один из главных врачей. – В этом крыле уже нет свободных палат, – говорит он.
– Она же одна из нас, – возражаю я. – У нас есть свои комнаты.
У этого врача тоже имеется красная метка, поэтому он, не колеблясь, наклоняется к ней и вглядывается пристальнее: узнавание отражается на его лице. – Лей. Одна из лучших. Вы ведь работали вместе еще до этой эпидемии, не так ли?
– Да.
На лице врача появляется сочувствующее выражение. – Такое ощущение, что все это было в какой-то другой жизни, да?
– Да, – соглашаюсь я. Чувствую себя так, будто я раздвоился и со стороны наблюдаю, как ухаживаю за Лей. Скорее всего, это последствия истощения, но в голове стучит вопрос, не так ли чувствуешь себя, когда становишься неподвижным? Тело лежит в одном месте, а разум путешествует где-то еще?
