Текст книги "Воссоединенные"
Автор книги: Элли Каунди (Конди)
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)
И тут Брэм начинает всхлипывать, подавляя рыдания. – Умерших вывозят за город, в поля. И лишь иммунам разрешают приходить туда. – Он смотрит на меня глазами, полными слез. – Это суть моей работы на архивистов: я выезжаю на поля и идентифицирую лица умерших.
– Нет, – говорю я в ужасе.
– Все лучше, чем продавать пробирки, – отвечает Брэм. – Хотя за эту работу тоже неплохо платят. – Его глаза теперь другие: взрослые, много повидавшие. Но, с другой стороны, все те же – с упрямым огоньком, хорошо известным мне. – Я не стал этим заниматься. Продавать пробирки – это обман. А вот сообщать людям, живы или мертвы их друзья и родные – это по-честному.
Он дрожит. – Архивисты предоставили мне право выбора. К ним постоянно приходят люди, жаждущие получить либо сведения, либо пробирки, либо узнать, где находятся их любимые. Поэтому я стал помогать им. Я мог разыскать человека по фото. И в обмен мне давали то, что для меня было особенно необходимо. И для нее.
Он сделал все, что мог, чтобы позаботится о нашей матери, и я рада, что он спас ее, но цена была слишком высока. Что он повидал?
–Я не успел к нему, – говорит Брэм.
Я чуть не спросила Брэма, уверен ли он; чуть не сказала ему, что он может ошибаться, но он знает. Он видел.
Отец покинул нас, и лечить его слишком поздно.
– Нам нужно уходить, – торопит врач, помогая офицерам Восстания переложить маму на носилки. – Сейчас же.
– Куда вы ее уносите? – спрашивает кто-то с другого конца комнаты, но мы не отвечаем.
– Она умерла? – выкрикивает другой. Я слышу отчаяние в голосах.
Мы пробираемся через неподвижных и тех, кто за ними ухаживает, оставляя их позади, и мое сердце сжимается от боли. Мы вернемся, хочу я сказать им. В следующий раз мы придем с лекарством для каждого.
– Что у вас есть? – спрашивает кто-то, подавшись вперед. Архивист. – Вы нашли другой способ лечения? Сколько оно стоит?
Офицер присматривает за ним, пока мы спешно покидаем музей.
Уже на борту корабля, Брэм спускается в трюм вместе со мной и врачом, который начинает подключать маму к капельнице. Я прижимаю к себе Брэма, и он плачет и плачет, мое сердце разрывается, и кажется, что его слезы никогда не закончатся. Но вот он затихает, а все его тело начинает сотрясать крупная дрожь, и я не понимаю, как можно выдержать столько боли и не сломаться, и в то же время я знаю, что обязана выжить, во что бы то ни стало. Пожалуйста, думаю я, пусть он тоже почувствует, что надо жить вопреки отчаянию, ведь мы по-прежнему вместе, мы все еще есть друг у друга.
***
Когда Брэм засыпает, я беру маму за руку. Вместо того чтобы, как я планировала, напевать ей названия цветов, я произношу ее имя, потому что именно так сделал бы мой отец. – Молли, – говорю я. – Мы здесь. – Я вкладываю в ее ладонь бумажный цветок, и ее пальцы слегка сжимаются. Знала ли она, что эта лилия спасет нас? Насколько она была важна? Легко ли ей было найти способ переслать мне нечто, столь прекрасное?
Но, в любом случае, это сработало.
Только не достаточно быстро для моего отца.
Глава 55. Ксандер
– Все это выглядит само собой разумеющимся для тебя, – сказала однажды Лей. – Не так ли? – Интересно, когда врачи смотрят, как я ввожу лекарство в капельницу, думают ли они то же самое. Пациент, получающий лекарство, стал неподвижным в течение того же отрезка времени, что и Кай – таково условие для первого испытания лекарства.
– Это все, что вам нужно делать, – инструктирую я врачей. – Вводить раствор и ждать, пока он подействует.
Врачи кивают. Они делали это и раньше. Яделал это раньше, во времена первоначальной чумы, когда я только начинал лечить и произносил громкие речи в медицинском центре. Теперь нас осталось немного. – Эти сто пациентов – единственное, что у нас есть для испытания, – объясняю я. – Мы стараемся найти больше растений, но они уже отцветают. Нам известна структура исходного состава лекарства, и люди работают не покладая рук, чтобы выяснить, как можно синтезировать это лекарство в лаборатории. Но все, о чем нужно беспокоиться вам – это забота о пациентах.
– Свежие дозы нужно давать каждые два часа. – Я показываю им, где хранятся запасы: в закрытом кабинете, под охраной вооруженных офицеров. Я не знаю, насколько они преданны, исключая, конечно, преданность Лоцману. – Вы заметите некоторые улучшения уже после второй дозы. Если их скорость выздоровления будет такой же, как у первого подопытного, они заговорят после нескольких часов, а ходить начнут в течение двух дней. Но здесь я не ожидаю подобной скорости выздоровления. Убедитесь, что не расходуете лекарство попусту.
Как будто им нужно это предупреждение. Все, что нам нужно – это больше цветов, и чтобы мама Кассии пришла в себя. Она оставалась неподвижной неделями, гораздо дольше, чем Кай, и ее выздоровление займет больше времени. Восстание до сих пор не может найти ее отчет о посадочных культурах в базе данных Общества, и мы отчаянно нуждаемся в ее помощи.
Между тем, Лоцман сформировал бригады, которые прочесывают поля и луга вблизи Камаса с четким приказом не вырывать все подряд, чтобы цветы могли вырасти на следующий год, на случай, если они снова понадобятся нам.
Я спрашиваю себя, смогут ли они устоять от искушения, ведь сохранить что-то на будущее не так-то легко, если ты не уверен в настоящем.
– Ты говоришь так, будто уверен, что это сработает, – говорит один из врачей. Их униформа давно не знала стирки, и все они выглядят крайне уставшими. Некоторых я помню еще с того времени, когда работал здесь раньше. Кажется, что прошли годы, а не недели.
– Я не знаю, сколько еще смог бы заниматься этим делом, – говорит другой врач. – А сейчас у нас хотя бы есть причина, чтобы продолжать.
Мне хотелось бы остаться и помочь, но нужно заглянуть в лабораторию и присмотреть за фармацевтами Восстания, которые готовят лекарство. – Я вернусь позже и проконтролирую пациентов, – обещаю я.
Медики начинают обходить ряды больных, распределяя лекарство. На сегодня я здесь закончил и думаю, что у меня есть пара минут, чтобы заглянуть в свое старое крыло.
***
Глаза Лей кажутся стеклянными, и она пропахла заразой. Но ее недавно переворачивали, а черные волосы заплели в косу, чтобы не мешались. И рисунки все еще висят над каждым пациентом. Врачи сделали все, что было в их силах.
Это не всегда выглядит для меня само собой разумеющимся, хочу я сказать ей, пока вливаю лекарство в капельницу. Не в данный момент. Пожалуйста, вернись. Если бы ты была здесь, это бы очень помогло.
Это лекарство я сделал в деревне. Я не отдал все дозы исследовательской группе, которая пытается искусственно синтезировать лекарство. Я припас немного для нее.
Она слегла не намного раньше, чем Кай, значит, шанс есть. Хотя она не получала лекарства Окера.
Я слышу шаги позади и оборачиваюсь. Это один из врачей, с которым я работал здесь раньше. – Я не знал, что в наше крыло доставили новое лекарство, – говорит он.
– Нет, – отвечаю я. – Группа пациентов, на которых опробуют лекарство, заболела в определенный отрезок времени, а она в этот отрезок не входит. – Я опустошаю шприц и поворачиваюсь к нему. – Но я оставил себе немного. – Я держу несколько ампул. – Возможно, я не скоро смогу вернуться сюда. Мне необходимо уехать, чтобы работать над приготовлением лекарства.
Врач опускает ампулы в карман своей униформы. – Я буду давать ей лекарство, – говорит он.
– Каждые два часа, – напоминаю ему. Я не могу просто бросить ее вот так, в одиночестве. Я знаю, как чувствовала себя Кассия в лазарете. Могу ли я доверять этому врачу? Я уверен, что здесь есть кто-то другой, кого он хотел бы вылечить, если бы мог.
– Я не собираюсь вводить его тайком кому-то другому, – говорит он. – Я хочу сначала увидеть, что оно работает.
– Спасибо, – благодарю я его.
– А оно точно работает?
– В первой экспериментальной группе – на сто процентов, – отвечаю я, оставляя при себе тот факт, что экспериментальная группа включала в себя только одного человека.
– Я должен спросить. Ты – Лоцман?
– Нет, – я на секунду останавливаюсь в дверях и оглядываюсь на Лей. Вам не придется делать то, что мы проделали с этим лекарством и Каем, уделяя одному пациенту столько внимания. Это всего лишь один человек. Но, безусловно, один человек может быть целым миром.
***
Мы получаем первый отчет о результатах: Они приходят в себя. Они выглядят лучше.
Согласно данным, пятьдесят семь человек из ста уже могут двигать глазами. Трое заговорили. Восемьдесят три пациента в целом показывают различные улучшения: если не появившаяся речь или зрение, то улучшение цвета лица, стабильное сердцебиение, и дыхание, приблизившееся к норме. Эти изменения заняли в два раза больше времени, чем у Кая, но, в конце концов, лекарство все же работает.
– Семнадцать все еще не реагируют, – докладывает главный врач. – По всей видимости, они пребывали в коме дольше, чем мы изначально предполагали. Возможно, в записи закралась какая-то ошибка.
– Не прекращайте попыток вернуть их. Влейте им дозу за полные два дня.
Врач кивает. Я включаю мини-порт и пересылаю информацию Лоцману. – Что ты об этом думаешь? – спрашивает он меня.
– Думаю, нам не стоит больше ждать, – говорю я. – Я научил врачей, как делать лекарство. Мы может поручить им вести собственные лаборатории в других городах. Но пока что у нас не получается синтезировать лекарство искусственно. Луковиц хватает?
– Для начала хватит. Но мы продолжаем поиски.
– Ты видел полученные данные, – говорю я. – Время поджимает.
– И что, по-твоему, мы должны сделать в первую очередь? – спрашивает он. – Разослать лекарство в другие города или начать здесь, а затем расширять радиус действия?
– Я не знаю. Спроси Кассию, она рассчитает все в лучшем виде. Мне пора возвращаться в медицинский центр, продолжить наблюдение.
– Хорошо, – соглашается Лоцман.
Я иду в медицинский центр. Там есть один пациент, которого мне нужно увидеть и данные которого не были включены в первоначальный отчет. Они не добрались до нее, потому что ничего не знали. Врачи приветственно кивают, когда я вхожу, но не донимают расспросами, чему я очень рад.
Рисунок над ее головой тот же самый: картина с девочкой, ловящей рыбу. Лей таращится на воду, и я улыбаюсь на всякий случай. – Лей, – говорю я. Это все, что я могу выдавить из себя, прежде чем ее глаза продвигаются самую малость и фокусируются на мне.
Она здесь.
Она видит меня.
Глава 56. Кассия
– Не спрашивай сейчас свою маму об отце или цветах, – предостерегает Ксандер. – Дай ей немного времени. Я знаю, все говорят, что у нас нетвремени, но она болела гораздо дольше, чем Кай. Мы должны быть осторожны.
И я следую его совету. Я не задаю никаких вопросов, я просто сижу здесь, с Брэмом, держу ее руки и рассказываю, как мы ее любим. Лекарство действует на мою мать. Она радуется, что я здесь, и что она может видеть Брэма, но она часто отключается, выздоравливает совсем иначе, чем Кай. Она была в коме гораздо дольше.
Но мама сильная. Через несколько дней она начинает говорить шепотом. – С вами обоими все хорошо, – говорит она, и Брэм прислоняется своей головой к ее голове и закрывает глаза.
– Да, – киваю я.
– Мы кое-что отправили тебе, – говорит она мне. – Ты получила? – она смотрит на врача, пришедшего сменить капельницу, и я понимаю, что она не хочет говорить прямым текстом в его присутствии. И она не упоминает об отце. Боится спросить, потому что не хочет знать правду?
– Все нормально, – заверяю я. – Мы можем говорить открыто. И я получила письмо. Спасибо, что прислала микрокарту. И цветок… – Я останавливаюсь на мгновение, не желая торопить ее, но момент кажется подходящим. Она же сделала нам настоящий подарок. – Это калохортус, не так ли?
Она улыбается. – Да, ты вспомнила.
– Я видела их растущими в дикой природе. Они так же прекрасны, как ты и говорила.
Она крепко держится за этот разговор с цветами, как прежде я, когда была одна и боялась. Если ты поешь и говоришь о цветах и лепестках, которые возрождаются после долгой зимней спячки, тебе не приходится думать о том, чего уже не вернуть.
– Ты была в Сономе? – спрашивает она. – Когда?
– Нет, не была. Я видела эти цветы в других местах. А ты видела их в Сономе?
– Да, – отвечает мама без всяких сомнений. – В сельскохозяйственных угодьях Сономы, неподалеку от местечка под названием Дол.
Я оглядываюсь на врача, и он кивает мне перед тем, как выскользнуть из комнаты и передать информацию. Тот Калохортус был из Сономы. Мама вспомнила.
Я хочу спросить у нее о стольких вещах, но на первый раз достаточно. – Я так рада, что ты вернулась, – говорю я, опуская голову на ее плечо, мы снова вместе, но уже без него.
***
– Микрокарта все еще у тебя? – спрашивает она позже. – Могу я поглядеть ее еще раз?
– Конечно, – я придвигаю свой стул ближе к кровати и поворачиваю датапод так, чтобы ей было видно экран.
Они снова здесь, на фотографиях: дедушка со своими родителями, бабушка, отец.
– По традиции, Сэмюэль Рейес составил список любимых воспоминаний о каждом из живых членов своей семьи, – рассказывает историк.
– О своей невестке Молли он выбрал день, когда они впервые встретились. – Голос историка наполнен гордостью, как будто подтверждая значимость Обручения, каким, по моему мнению, оно и должно быть. Но также это подтверждение любви. Любви отца к своему сыну, отпустившего его и позволившего ему сделать свой выбор.
Слезы текут по щекам мамы. Они все покинули нас, все родные с той первой встречи. Бабушка, которая сказала, что у моей мамы на лице отражается солнце. Дедушка, отец.
– Любимым воспоминанием о сыне, Абране, был день, когда они впервые по-настоящему поссорились.
На этот раз я нащупываю кнопку паузы, чтобы приостановить воспроизведение. Почему дедушка выбрал именно это воспоминание? У меня столько воспоминаний об отце – его смех, сияющие глаза, когда он рассказывал о своей работе, то, как он любил мою мать, игры, которым он научил нас. Мой отец был, в первую очередь, добрым, безропотным человеком, и вопреки стихотворению, советующему обратное, я надеюсь, что именно так он ушел в свою ночь.
– Почему? – спрашиваю я мягко. – Почему дедушка сказал так про папу?
– Звучит странно, не правда ли? – говорит мама, и я вскидываю на нее глаза, замечая слезы, катящиеся по ее щекам. Она знает, что его больше нет, хотя она не спрашивала, и я не рассказывала.
– Да.
– Это случилось до того, как я познакомилась с твоим отцом. Но он рассказывал мне об этом эпизоде. – Мама делает паузу, прижимая ладонь к своей груди. Очевидно, что ей тяжело дышать без него, думаю я, что-то внутри все еще давит от этой потери. – Ваш отец говорил мне, что дедушка отдал тебе стихотворения, Кассия. Он также пытался дать их твоему отцу.
Теперь яне могу дышать. – Он сделал это? – шепчу я. – И папа читал стихи?
– Только один раз. А потом вернул их назад. Не захотел хранить у себя.
– Почему?
Мама качает головой. – Он всегда говорил мне, что причиной этому было то, что он был счастлив в Обществе. Он хотел, чтобы все были в безопасности, и был доволен тем, что предлагало Общество. Это был его выбор.
– Что сделал дедушка? – спрашиваю я. Я представляю, как дарю кому-то подарок, а потом получаю его обратно. Родители всегда дарят вещи, которые не нужны их детям. Дедушка пытался дать моему отцу стихи и рассказать ему о мятеже. А мои родители пытались обеспечить мне безопасность.
– Тогда-то они и поссорились, – продолжает мама. – Твоя прабабушка сохранила те стихи. Они олицетворяли собой бесспорное наследие мятежа. Но Абран считал это слишком опасным, твой дедушка брал на себя слишком большой риск. В конце концов, он согласился с выбором вашего отца. – Она убирает руку с груди и вздыхает еще глубже.
– Вы знали, что дедушка даст стихи мне? – спрашиваю я.
– Мы думали, что такое может произойти.
– Почему вы не остановили его?
– Не хотели отнимать у тебя право выбора.
– Но дедушка никогда не рассказывал мне о Восстании, – возражаю я.
– Я думаю, он хотел, чтобы ты нашла свой собственный путь, – с улыбкой произносит мама. – Он нашел свой путь в мятеже. Я думаю, именно поэтому он выбрал ссору с твоим отцом своим любимым воспоминанием. Хотя он и расстроился из-за этого, позже он понял, что твой отец проявил силу, выбирая свой собственный путь, и восхищался им за это.
Я понимаю, почему отцу пришлось исполнить последнюю волю дедушки – уничтожить его пробирку с образцом ткани, – даже если не был согласен с его выбором. Это была его очередь отдать свой долг: быть тем, кто уважает и чтит принятое решение. Отец распространил этот подарок и на меня. Я вспоминаю, что он сказал в своем сообщении: Кассия, я хочу, чтобы ты знала, я горжусь тобой за то, что ты делаешь, и за то, что ты оказалась более храброй, чем я.
– Вот почему Восстание не дало нам иммунитет к красной таблетке, – говорит мне Брэм. – Они думали, что наш отец слабак, что он предатель.
– Брэм, – упрекаю я.
– Я не сказал, что верю этому. Восстание ошибалось.
Я смотрю на маму. Она закрыла глаза. – Пожалуйста, – говорит она. – Проиграй до конца.
Я нажимаю кнопку на датаподе, и историк снова рассказывает.
– Его любимым воспоминанием о внуке, Брэме, было первое сказанное им слово. Этим словом было «еще».
Брэм слегка улыбается.
– Любимым воспоминанием о внучке Кассии, – говорит историк, и я наклоняюсь ближе, – был день красного сада.
И все. Датапод потухает.
Мама открывает глаза. – Вашего отца больше нет, – говорит она, ее губы дрожат.
– Да, – киваю я.
– Он умер, когда ты была неподвижной, – говорит Брэм. Его улыбка исчезла, голос звучит тяжело и печально из-за того, что ему приходится говорить эту ужасную новость.
– Я знаю, – говорит мама, улыбаясь сквозь слезы. – Он приходил попрощаться.
– Как? – удивляется Брэм.
– Я не знаю, – говорит она. – Но он приходил, когда я была в коме, я видела его. Он был со мной, а потом ушел.
– Я видел его мертвым, но не так, как видела ты, – говорит Брэм. – Я нашел его тело.
– О, нет, Брэм, – ее голос падает до шепота от страдания. – Нет, нет, – повторяет она и крепче обнимает моего брата. – Мне жаль. Мне так жаль.
Мама крепко прижимает к себе Брэма. Я отрывисто дышу, как дышат, когда боль становится слишком сильной, чтобы плакать, когда на слезы не остается сил, потому что ты пропитан болью, и если ты дашь ей выйти наружу, то она рискует уничтожить тебя. Я пытаюсь справиться с этим, но понимаю: ничто не сможет изменить тот факт, что моего отца больше нет, что он похоронен.
Мама смотрит на меня взглядом, полным мольбы. – Можешь принести мне что-нибудь, – просит она, – какое-нибудь растение?
– Конечно.
***
Я не знаю растения так хорошо, как моя мать, поэтому не уверена, что именно сорвала во внутреннем дворике медицинского центра. Это может быть сорняк, а может и цветок. Но я думаю, она будет счастлива всему – она просто хочет, нуждаетсяв чем-то, что разбавит стерильность ее палаты и пустоту мира в отсутствии ее мужа.
Я сворачиваю фольгу, которую захватила с собой, в подобие кружки, нагребаю туда землю, и вырываю растение.
Его корни свисают вниз, некоторые толстые, другие настолько тонкие, что легкое дуновение ветра треплет их с той же легкостью, что и листья. Когда я встаю, мои колени запылились, а руки почернели от грязи. Я несу своей маме растение, потому что отца вернуть уже никак не могу. Теперь я понимаю, почему люди хотели иметь пробирки; я тоже отчаянно нуждаюсь в чем-то, за что можно держаться.
И вдруг, пока я стою здесь с корнями, сыплющими грязь на мои ноги, воспоминание о дне красного сада возвращается ко мне. Мама, отец, дедушка, образец его тканей, семена тополя, цветы, растущие в дикой местности и сделанные из бумаги, туго свернутые красные почки, зеленая таблетка, голубые глаза Кая. Я неожиданно получила возможность последовать за путеводной нитью красного сада, я могу принять его, присоединить к листьям и веточкам, окунуться с головойдо самых корней.
Дыхание перехватывает, когда я вспоминаю.
Вспоминаю все.
***
Руки моей матери измазаны грязью, но я могу разглядеть белые линии на ладонях, когда она поднимает саженцы. Мы стоим в Питомнике со стеклянной крышей, и его испарения сталкиваются с прохладой весеннего утра.
– Брэм вовремя успел на учебу, – говорю я.
– Спасибо, что дала мне знать, – благодарит она с улыбкой. В те редкие дни, когда и она, и отец рано уходят на работу, мне полагается провожать Брэма на поезд в начальную школу. – Куда теперь пойдешь? У тебя есть еще немного времени до начала работы.
– Может, загляну к дедушке, – говорю я. Будет нелишне отвлечься от ежедневной рутины, ведь скоро состоится Банкет дедушки. Как и мой. Так что нам есть, что обсудить.
– Конечно, – соглашается мама. Она пересаживает саженцы из плошек, где они были посеяны рядками, в их новые дома, маленькие горшочки с питательным субстратом.
– Корней не так уж много, – замечаю я.
– Пока нет. Но потом их будет больше.
Я быстро целую ее и убегаю. Больше нельзя задерживаться на ее работе, нужно успеть на аэропоезд. Я встала пораньше вместе с Брэмом, и это дало мне немного свободного времени, но не достаточно.
Весенний ветер игрив, он толкает меня в одну сторону и тянет в другую. Он кружит в воздухе последние осенние листья, и мне становится интересно: если я спрыгну с платформы аэропоезда, поймает ли меня ветер и закружит?
Я не могу думать о падении, не подумав о полете.
Я могла бы взлететь, думаю я, если бы нашла способ смастерить крылья.
По дороге к станции я прохожу мимо заросшего Холма, когда слышу оклик: – Кассия Рейес? – спрашивает работница. Ее одежда на коленях заляпана грязью, как и у моей мамы, когда она погружается в работу. Совсем молодая девушка, на несколько лет старше меня, в руке она держит саженцы с длинными переплетенными корнями. Интересно, на посадку несет или выкорчевала?
– Да? – отвечаю я.
– Мне нужно поговорить с тобой, – говорит она. Из-за ее спины появляется мужчина. Они примерно одного возраста, и что-то подсказывает мне, чтоОни могли бы быть отличной Парой. Мне никогда не позволялось взбираться на Холм, и я оглядываюсь на буйно разросшийся лес за спинами рабочих. Интересно, каково это – побывать в таком диком месте?
– Нам нужно, чтобы ты отсортировала кое-что для нас, – говорит мужчина.
– Простите, – я возобновляю шаг. – Я сортирую только на работе. – Они не чиновники, и даже не мои начальники или руководители. Это не положено по протоколу, и я не буду нарушать правила ради незнакомцев.
– Это может помочь твоему дедушке, – говорит девушка.
И я останавливаюсь.
– Есть одна проблема, – говорит она. – Возможно, после всего он не сможет претендовать на сохранение образца его тканей.
– Нет, не может быть.
– Боюсь, что это правда, – кивает мужчина. – Есть доказательство, что он крал у Общества.
Я смеюсь. – Крал что? – спрашиваю я. Квартира дедушки практически пуста.
– Кражи произошли уже давно, – поясняет женщина, – когда он работал в библиотеке Реставрации.
Мужчина достает датапод. Он старый, но фотографии на экране четкие. Дедушка в молодости, держит в руках артефакты. Вот дедушка закапывает артефакты в лесной чаще. – Где это? – спрашиваю я.
– Здесь, – отвечают они. – На Холме.
Фотографии охватывают промежуток времени в несколько лет. Дедушка стареет, когда я прокручиваю их. Он занимался этим очень, очень долгое время.
– И Общество только сейчас обнаружило эти фотографии? – интересуюсь я.
– Обществу ничего не известно, – говорит женщина. – Мы бы хотели оставить все как есть, чтобы он отпраздновал свой Банкет и сохранил образцы тканей. Нам нужна твоя помощь, в противном случае мы выдадим его Обществу.
Я трясу головой. – Я не верю вам. Эти фотографии могли быть изменены. Вы могли их подделать. – Но мое сердце бьется быстрее. Я не хочу, чтобы дедушка попал в неприятности. И мысль о его образце тканей – единственная вещь, которая делает предстоящий Банкет более-менее переносимым.
– Спроси своего дедушку, – говорит мужчина. – Он скажет тебе правду. Но у тебя не так много времени. Сортировка, в которой нужна твоя помощь, состоится сегодня.
– Вы выбрали не того человека. Я еще обучаюсь. Я еще даже не получила окончательное назначение на работу.
Я должна их проигнорировать или донести на них Обществу. Но они выбили меня из колеи. Что, если они предоставят свою историю – правда это или нет – Обществу? Тогда безумная надежда наполняет мое сердце: если они сделают это, отложит ли Общество Банкет дедушки, пока будут заниматься расследованием? И мы ухватим для нас еще немного времени? Но потом я понимаю, что этого не случится. Общество проведет Банкет и возьмет образцы, как запланировано, а затем, если будет достаточно доказательств, они могут вынести решение уничтожить их.
– Нам нужна твоя помощь, чтобы добавить данные к сортировке, – говорит мужчина.
– Это невозможно, – отвечаю я. – Я обычно сортирую только существующие данные и не вношу ничего нового.
– Тебе не нужно будет ничего вносить. Все, что от тебя требуется, это прибегнуть к дополнительному набору данных и перенести оттуда некоторые данные.
– Это также невозможно. У меня нет соответствующих паролей. Я могу задавать только видимую на экране информацию.
– У нас есть код, который позволит тебе сделать любую выборку. Ты сможешь подключиться к главному компьютеру Общества, когда будешь сортировать информацию.
Я стою, слушая, чего они хотят от меня. Когда они заканчивают, я чувствую себя странно и запутанно, как будто ветер, в конце концов, поднял меня и заставил кружиться. Это действительно происходит? Сделаю ли я то, о чем они меня просят?
– Почему вы выбрали меня? – спрашиваю я.
– Ты подходишь по всем параметрам, сегодня у тебя состоится сортировка.
– К тому же, ты одна из самых быстрых, – добавляет женщина. – И самых лучших. – Затем она говорит что-то еще, что звучит как: И ты забудешь.
***
После того, как они заканчивают объяснять, что от меня требуется сделать, у меня остается совсем немного свободного времени. Но я все равно схожу на остановке рядом с квартирой дедушки. Мне нужно поговорить с ним перед тем, как определить направление своих действий. И люди из Питомника были правы: дедушка расскажет мне правду.
Он прогуливается в сквере, и когда видит меня, на его лице проскальзывают удивление и радость. Я улыбаюсь ему, но перехожу сразу к делу. – Мне нужно идти на работу, – говорю я. – Но есть кое-что, о чем мне нужно узнать.
– Конечно, что случилось? – Его взгляд становится пронзительным.
– Ты когда-нибудь, – спрашиваю я, – брал что-то, что тебе не принадлежит?
Он не отвечает. Я вижу вспышку удивления в его глазах. Не могу сказать, удивлен ли он вопросом или тем, что мне известно. Потом он кивает.
– У Общества? – шепчу я так тихо, что едва слышу саму себя.
Но дедушка понимает. Он читает по губам. – Да, – говорит он.
Глядя на него, я знаю: ему есть, что рассказать мне. Но я не хочу этого слышать. Я услышала достаточно. Если он признал даже это, тогда то, что они говорят, может быть правдой. Его образец ткани может быть в опасности.
– Я зайду попозже, – обещаю я, разворачиваюсь и бегу по тропинке, под деревьями, усыпанными красными почками.
***
Работа сегодня другая. Норы, моей наставницы, нигде не видно. И я не узнаю многих людей в сортировочном центре.
Чиновник берет на себя руководство залом, как только мы рассаживаемся по своим местам. – Сегодня будет немного другая сортировка, – объявляет он. – Экспоненциальный попарный отбор, включающий личностные данные из подгрупп Общества.
Люди из Питомника были правы. Они сказали, что именно этот вид сортировки я буду делать сегодня. И они выдали мне больше сведений, чем сейчас сообщает Общество. Та женщина упомянула, что данные будут использоваться для предстоящего банкета Обручения. Моего банкета. Общество обычно не сортирует, когда до банкета остались считанные дни. И еще люди из Питомника сказали, что некоторые из тех, кому положено находиться в базе данных Обручения, были намеренно не включены туда Обществом.
Сведения об этих людях находятся в базе данных Общества, но их не собираются направлять в базу данных Обручения. И если я сделаю то, о чем меня попросили, я изменю существующее положение вещей.
Мужчина и женщина сказали, что те люди тоже должны находиться в базе данных, что это нечестно исключать их оттуда. Так же, как нечестно будет уничтожить образцы тканей дедушки.
Я делаю это ради дедушки, но также и для себя. Я хочу найти свою настоящую Пару, со всеми включенными возможностями.
Когда я обращаюсь к дополнительным данным, и ничего не происходит, не звучит сигнал тревоги, у меня вырывается слабый вздох облегчения. Из-за себя, что меня еще не поймали, и из-за того человека, которого я вернула на законное место в базу данных.
Данные выражены в цифрах, так что я не знаю ни имен, ни чему вообще соответствуют эти цифры; я только знаю, какие цифры безупречно подходят друг к другу, потому что чиновник указал нам, на что нужно обращать внимание. Я не изменяю саму процедуру сортировки, лишь возвращаю данные в базу.
В Центре должны быть специальные сортировщики для этой процедуры. Но они используют не их, они используют нас. Интересно, почему. Я думаю о тех критериях, благодаря которым, как сказали рабочие Питомника, я отлично подхожу для этой работы.
Может, Общество руководствовалось теми же самыми критериями? Я быстра, я хороша в сортировке и я… забуду? Что это значит?
– Смогут ли они отследить, что это я внесла изменения? – спросила я людей из Питомника.
– Нет, – ответила женщина. – Мы проникли в протоколы Обручения и можем перенаправить твои выборки таким образом, что неверный идентификационный номер заменит твой. Если кто-то решит заняться расследованием, все будет выглядеть так, будто тебя там никогда не было.
– Но моя наставница узнает меня, – протестую я.
– Твоя наставница не будет присутствовать на этой сортировке, – говорит мне мужчина.
– А чиновники…
Женщина прерывает меня. – Чиновники не вспомнят имен или лиц, – говорит она. – Вы для них просто машины. Если мы заменим твой идентификационный код и фотографию на поддельные, они не смогут вспомнить, кто действительно был там.
Вот тогда я поняла, почему Общество не доверяет технике. Ее легко можно подменить и подтасовать данные. Как и людей, которым Общество тоже не доверяет.
– Но другие сортировщики…
– Поверь нам, – сказал мужчина. – Они не вспомнят.
Наконец, мы закончили работу.
Я отрываю взгляд от экрана. В первый раз мои глаза встречаются с глазами других людей, которые работали над этой сортировкой. Я нервничаю. Мужчина и женщина из Питомника ошибались. Сегодня все по-другому, необычно для всех сортировщиков в этом зале. Несмотря ни на что, я запомню других работников – эту девочку с веснушками, этого мужчину с уставшими глазами. И они запомнят меня.
